Отречение

Сначала Абрахам думал, что эта боль и открывает порог бесконечности, за которым нет ничего, крое абсолютной пустоты. Он разбирался в видах боли. Она знал её всю, и неважно, физическая она была или душевная — Абрахам изведал множество ступеней от каждой, и мог отличать боль по вкусу. В какой-то момент своей почти устоявшейся юности Абрахам предположил, что боль — есть учение, и что именно от боли человек и маг становится совершеннее, ему очень просто было увериться в этом, а может быть такая уверенность просто смягчала ему его жизнь и давала ощущение избранности? То самое ощущение, которого Абрахаму так всегда не хватало. Ему не удалось стать прилежным учеником, не удалось стать любимцем в Цитадели среди наставников и соучеников, и он избрал свой путь, желая выделиться и обрести идею, понятную лишь ему самому, чтобы никто его в этой идее уже не превзошёл. Что ж, почти сбылось. Абрахам примкнул в ряды фанатиков, и всё-таки не сумел сжиться ни с одними хозяевами. Чего уж говорить, если он и с сам с собою сжиться не очень-то сумел? Он искал смерти — в Церкви Животворящего Креста (мир памяти о ней), это некоторые понимали, но не препятствовали, поэтому Абрахам и не вылезал с самых опасных заданий, будь то столкновение даже далёкое от стен Церкви, хоть в Герзау, хоть в Шегешваре, хоть в Ноттингеме… Но проклятая смерть не наступала. Приходила боль. Боль от шрамов, боль в пальцах от слишком резко брошенных заклинаний, головная боль от костров, на которых горели отступники от бога, света и креста. Была и внутренняя боль, которая плодилась при каждой демонстрации презрения от соратников, при всяком пренебрежении и при откровенном страхе, а что хуже — в одиночестве. Одиночество не побеждало боль. Наоборот, боль его усиливала. В минуты боли, когда воспалялись старые раны, Абрахаму иногда хотелось найти поддержку, кусочек тепла. Правда, он скорее бы умер, чем признал это хотя бы отражению, но это было истиной. Но тепла не было. Да Абрахам и понимал, что не заслуживает его: слишком мало сделано для очистки земли и мира людей от богопротивных тварей, слишком мало он уничтожил врагов креста! Какой ему отдых? Какое ему тепло? Какой ему покой! Только боль. Раз за разом. И Абрахам заменил весь свой мир на связь с болью. Было то, что облегчало боль: служба идее. Было то, что вызывало боль: невозможность покарать того, кто заслуживал кары. И между первым и вторым пунктом боль физическая. Абрахама не брала смерть, но много раз была с ним рядом. Но, похоже, ей было противно забирать его. А может и просто больно? Абрахам не знал. Когда пламя охватило его тело, Абрахаму показалось, что он обрёл неизведанный прежде покой. Да, его жгло, наступала пора боли, но за нею…за нею не было ничего, кроме успокаивающей темноты и забвения. Забвение! Абрахам грезил о нём. Но вот боль ослабла. И пламя, которое обвило его тело, и призвано было унести Абрахама точно также в Седой Край, как уносило прежде всех преступников перед крестом, стихло. Его гул остался где-то позади, а Абрахам почувствовал лёгкую прохладу. Но он не умирал прежде, а лишь был близок к смерти, и потому не сразу сообразил, что так быть не должно. И только в тот момент, когда перед его лицом, что должно было уже лопнуть от жара, обнажая мерзкую кровавую массу, склонилось другое лицо, Абрахам понял, что сила издевается над ним. Он пока не знал что это за сила. Сила добра или зла, креста или Цитадели, а может быть, как и всё в этом мире непонятное, нечто среднее? Абрахам не знал. Он увидел над собою лицо — нежное, светлое, чистое… Абрахам сообразил, что видит перед собою ангела, а это означало лишь одно: смерть всё-таки сдалась под его напором и приняла его в свои объятия! Да, и покой всё-таки ожидает Абрахама. –Ловко ты…– промолвил ангел, или кто-то очень не боящийся пламени. Голос у существа оказался нежным и мелодичным, но различить принадлежит этот голос мужчине или женщине оказалось невозможно. Слишком много в этом голосе было чего-то бесплотного, и даже бесцветного. «Это горячный бред» — понял с облегчением Абрахам и, кажется, даже попытался улыбнуться. Ангел хмыкнул и протянул ладонь… Абрахам растерялся. Он не представлял себе загробной жизни. Он знал, что в Священных текстах было сказано о посмертном царстве как о царстве, начинающемся с золотых врат, у которых сидит Страж, что спрашивает ваше имя и смотрит весь ваш жизненный путь, чтобы решить, достойна ли душа идти к небесам и свету, или гнить ей во мраке забвения? Здесь было что-то другое. В этих Священных текстах ни разу не было сказано о том, что ангел будет усмехаться вам в лицо или протягивать вам руку. Что делать? Проверка? Уловка? Вежливость?! Ангел устал ждать решения от Абрахама и сам взял его за руку. Прикосновение его пальцем к плоти, что должна была быть обожжённой, но, как видел теперь Абрахам, осталась абсолютно целой, и даже не пострадала одежда, было невесомым. Но сопротивляться этому касанию было определённо невозможно — пальцы оказались много сильнее и ангел легко поднял Абрахама на ноги. Абрахам оглядел себя. Его плоть и одежда действительно не пострадали. Он был облачён в те же дорожные одежды, и даже пыль сохранилась нетронутой на ткани. Интересно, так и бывает в посмертии? Его же спутник или спутница — при рассмотрении выяснить оказалось невозможно. Черты лица нежные, тонкие, светлые. Волосы уложены на манер венца, украшены какими-то колосьями, а фигура полностью скрыта за молочного цвета одеянием в пол. Вернее, не в пол… Оглядев себя, и оглядев невиданное существо, Абрахам, наконец, догадался оглядеться по сторонам. Он увидел не врата, и не небеса, и даже не пламя, и не поле, где пытался отыскать и призвать свою смерть, а всего лишь…ничего. Молочно-белое, светящееся ничего. Ноги во что-то упирались твёрдо. Но не было ни начала, ни конца, ни окон, ни потолка…ничего. И полностью свет. –Я попал в рай? — удивился Абрахам. Ангел весело рассмеялся: –Рай…ад… люди очень любят усложнять всё это. Ты знаешь что-нибудь о Луции Домиции Агенобаре? Абрахам честно попытался вспомнить, но имя было слишком заковыристое, и намекало ему об античности, причём о римской, в которой Абрахам, откровенно говоря, не был силён. –Боюсь, что нет, — признался Абрахам, чувствуя себя крайне неловко. Если бы он только знал, что в посмертии задают такие вопросы, он бы, конечно, почитал бы чего-нибудь заранее, но…кто же знал?! –А мне говорили, что он был известен, — обиженно заметил ангел. — Хотя, он имел много имён. Может быть, ты знаешь его под другим именем? Нерон Клавдий Цезарь Август Германик? –Это всё его имя? — Абрахам поперхнулся от удивления. — Какое длинное! Или он не мог определиться? Ангел, однако, ждал ответа. –Нет, — признал Абрахам, — я не могу сказать, кто это был. Или есть. Я не знаю. Абрахам давно, надо признать, не чувствовал себя таким невежей. Среди соратников по кресту, а потом и среди путешествия со Стефанией и Базиром именно Абрахам прекрасно знал и мог рассказать очень многие сведения о магии, о кресте, об истории, и краях, что они проходили. И пусть он делал это нечасто, но его знания всё равно ощутимо превосходили знания окружающих его. Ангел же почему-то очень обидно ковырнул по забытому чувству неполноценности и невежества. Стало неприятно. Но Абрахам сделал всё, чтобы это скрыть. Ангел был слугою света — очевидно же! Как и Абрахам. –А мне говорили! — ангел вздохнул с откровенным разочарованием. — Но да ладно, спрос уж явно не с тебя будет. Суть же в том, что он попал после смерти в светлый мир, однако никак не желал униматься. Его душа была уверена в том, что его отправили в мир грешников. –В ад? — уточнил Абрахам и пожалел об этом. Взгляд у Ангела стал насмешливым: –Люди! Ад, рай…как вы всё усложнили. Нет ни то, ни другого. Есть просто посмертие. Но одни верят, что их наказывают, и чувствуют себя наказанными. Другие веруют в покой, и в свою праведность. Вот и отдыхают в вечности. Это не укладывалось не просто в Священные тексты, это не укладывалось даже в мировоззрение Абрахама. Он привык: кара господня. Живи добродетелью и попадёшь в покой. Какого же… –Лукавый! — шевельнулась догадка. Но ангел и вовсе расхохотался. –Его тоже нет. И ничего нет. Есть только бог. И он является в разном обличьи. Мы здесь почитываем ваши Писания. Встречаем много забавного, кстати. Например, о войне тьмы и света, о том, что против бога восстало его же творение! Голос ангела снова ушёл в хохот. –Неужели люди верят, что всемогущая сила не может уничтожить зло? Не может его победить? –Зло должен побеждать в себе каждый человек, чтобы прийти к свету! — эту истину Абрахам знал наверняка. Именно этими словами он оправдывал очень многие собственные действия. Этому и учил. –Зачем? — спросил ангел с искренним любопытством. — Если оно удобнее человеку, это не означает, что человек выходит из-под власти бога, поскольку бог это не свет. Это сила, которая рождает и то, и другое. Он и есть то, что вы называете дьяволом. Он и есть то, что вы называете адом. И одновременно — раем. И также одновременно спасителем. Он — это всё. Если бы Абрахам был бы на земле, в людском мире, он бы, наверное, потерял сознание. Ему — фанатику, услышать такое было уже чересчур. Все слова ангела выворачивали, будь они правдой, всю его жизнь до нуля. Они низводили её, и самого Абрахама превращали в посмешище. Но Абрахам не был в людском мире. Он был нигде. И одновременно он был всюду. Однако это привилегированное для смертного положение означало то, что упасть в спасительный обморок он не сможет. А жаль. Было бы очень удобно потерять сознание, затем прийти в себя, и решить, что всё просто привиделось. –Непонятно, да? — посочувствовал ангел. Или не посочувствовал. В лице его было не только сочувственное смирение, но и что-то ехидное. А может быть Абрахам просто начал проникаться идеей двойственности одной силы и начал сходить с ума. –Я не знаю, — честно ответил Абрахам. Он прислушался к себе. В этом его состоянии, которое одновременно было никаким и абсолютным, он чувствовал умиротворение. А ещё…он понимал. Понимал, что ему не солгали. И даже почувствовал в этом логику. Всё мироустройство стало Абрахаму вдруг понятным. И магия, и Цитадель, и люди, и церковь, и предательства, и верность, и клятвы, и даже Писания, в которых, как сейчас очень ярко чувствовал Абрахам, не было и слова правды — всё вдруг стало логичным. Он даже порадовался тому, что умер, потому жить с таким знанием и ощущением точно было не под силу. Абрахам осознал сейчас, как никогда прежде не осознавал, что глупость и невежество — дары высших сил. К сожалению, его никто не спросил насчёт его желания. Ангел глянул на Абрахама с усмешкой, и попытался объяснить: –Вы сами себе выдумали неприятности. Развязали войны… а могли бы и знать, что сын бога сам имел магию, и нёс её. –Значит, церковники не правы? — Абрахам хотел возмутиться, хотел накричать на ангела, объяснить, что тот не прав, и ничего смыслить не может, но в нём проявилась неожиданная сдержанность. –Никто не прав. И все правы, — ангел пожал плечами. — Мы не лезем. Вы не лезьте к нам. Всё просто. Это абсолют, это истина и суть мироздания. Вы сами решите, кто прав, а кто виноват. Вы сами решите, а потом расскажете нам. Абрахам мотнул головой — слова ангела ему категорически не нравились. –Значит, я умер и теперь…– Абрахам попытался отойти от земного. Ему казалось, что у него должно быть новое положение и новая ответственность. И никакого назначения, кроме высшего, не должно тревожить Абрахама. –Кто тебе сказал, что ты умер? — поинтересовался ангел. Пришла пора Абрахама изумляться и хохотать: –Я сгорел! –Ну и что? — ангел вскинул брови. — Это плоть. А плоть легко восстанавливается. Мы подумали… –Мы?! — Абрахам перестал ощущать в себе смирение. Сдержанность магическим образом покинула его. –Мы, — ангел же напротив стал спокойнее, и даже насмешливость свою отставил. — Какая тебе разница, смертный? Ты всё ещё смертный. Ты можешь сгореть хоть тысячу раз, хоть две тысячи раз — мы тебя пока не желаем видеть. Но зато даём тебе… –Хватит! — громыхнул Абрахам, но его голос не набрал ощутимой силы, напротив, он утонул в глухоте. Абрахам хватанул ртом воздух, попытался найти звук, но слова не звучали. –Брань оставь для земных, — посоветовал ангел. — Мы давно за тобой наблюдали, но не решали… недавно, лишь недавно за тебя попросили. Попросили поднять к нам, попросили дать тебе путь, ибо ты свой уже потерял. Попросили? Потерял путь? Допустим про путь — правда. Но «попросили»? –Кто? — звук появился. Абрахам неожиданно охрип. Он не мог понять, кто и зачем мог за него попросить? За него никто и никогда не просил! Его презирали. Его ненавидели. Его боялись. Кто мог… –Здравствуй, Абрахам, — ответ пришёл из-за спины. Абрахам круто повернулся, боясь взглянуть в лицо той, кого уже узнал по голосу. Он не хотел видеть этого лица, но в то же время он очень надеялся, что хотя бы похоронить её смогли по-человечески. И всё же… –Стефания? — верить не хотелось. Но это её лицо, не изуродованное смертью, нетронутое гниением, не задетое обидой, кровью и бледностью. И облачённая в такую же молочно-белую одежду, также в пол, также скрывающую фигуру. Она улыбалась. Но не радостно, а с грустью, со светлой, но всё-таки с грустью. Абрахам не выдержал, отшатнулся. И тут же испугался, что задел первого ангела, который как раз должен стоять позади него, обернулся в испуге, но никого не увидел. ангела не было. Он обернулся опять… Стефания осталась. –Боже…– не выдержал Абрахам. — Это ты? –Я, — Стефания виновато улыбнулась. — Всё ещё я. Всё ещё на свету. –Стефания! — Абрахам не знал, что сказать. Извиниться? Так она сама виновата. Она же его вынудила себя убить! Накричать? Так она уже искупила свою вину. Что с нею сделать? Что сделать с собою?! — Это ты попросила за меня? –Я…– Стефания потупилась на мгновение, — всё так. Надеюсь, ты не будешь в ярости за это? Ярость тебе не поможет, а они… Она сделала неопределённый жест головою, видимо, пытаясь обозначить какое-то направление. Абрахам, однако, понял её. –Ты предала меня! — злость на короткое мгновение полыхнула в нём, но тут же угасла, словно спичку затушило дуновение нервного ветерка. — Ты вынудила меня поступить так, как я поступить не хотел. Но я поклялся бороться с… –Со всеми, — кивнула Стефания. — Я не снимаю своей вины. Но ты здесь не по этой причине. Как, впрочем, и я. Она вдруг невесело усмехнулась, но не успел Абрахам уточнить, что она имела в виду, как Стефания зачастила, словно спешила сказать всё, чтобы ничего не забыть: –Но ты отрёкся от любого пути! Ты выбрал смерть, смерть! Это очень легко — умирать. Но жить? Ох, попробуй жить. Ты здесь, потому что я просила — да, это правда, ненавидь меня ещё сильнее, но я просила за тебя. Я думала, что они не услышат, но они услышали, и почему-то позволили… да, позволили! Стефания вдруг осеклась и уже тихо, с расстановкой, очень ясно закончила: –Ты здесь потому что ты должен пройти путь. Любой путь. Ты имел идею служить Цитадели, что ж, ты разочаровался, имел право. Пришёл в Церковь, но отошёл от неё, потом убил меня… и попытался умереть сам. Абрахам, так нельзя. Ты не представляешь, какая это ловушка, на вечность ловушка! Пройди хотя бы один путь до конца. Хотя бы одну борьбу, Абрахам! Ради себя и своей души. Нельзя метаться так, как ты. Найди покой в людском мире и тогда сможешь уйти. Абрахам молчал. Время слов кончилось. Он, решивший однажды за неё, теперь сам попал в свою же ловушку — она отплатила ему тем же. В этом не надо было сомневаться, учитывая происходящее. –Твоим именем пользовались после твоей смерти! — Абрахам сказал это, надеясь уязвить её больше, чем она уязвила его самого. –Знаю, — вздохнула Стефания, — я видела её мельком. И Вильгельма. –Мельком? Вильгельма? — Абрахам встрепенулся. — А что… Он не знал, имеет ли право он задавать такие вопросы, а учитывая всё, что ему сказал ангел, не знал, хочет ли вообще знать. Похоже, правда колется куда больнее, чем он предполагал. –Что с ними? — Абрахам решил закончить свой вопрос максимально безобидно. –Они пошли дальше, — отозвалась Стефания неожиданно мрачно. Её взгляд прошёл куда-то сквозь Абрахама, но она вынырнула из задумчивости, спохватилась. — Услышь меня, и можешь мне поверить! Ты не пойдёшь в смерть, пока не дойдёшь до конца, до логического итога своего пути. Ты всегда говорил, что отдаёшь свою жизнь силам, только менял их имена…так вот, силы приняли твою жертву и не позволяют тебе решать о своей жизни. Ты жив, и будешь жить. Но не медли, послушай моего совета! –Почему же? — Абрахаму вдруг стало весело. Всё происходящее напоминало собою жесточайший абсурд и самый сумасшедший розыгрыш. Впрочем, Абрахама никогда не разыгрывали. В детстве у него не было друзей, в юности компании, а потом грозная слава сберегла его от людского. –Ты далёк от тела, — просто ответила Стефания. Её насмешливость Абрахама ничуть не трогала. — Знаешь… ты можешь мне не верить, но чем дольше ты здесь, тем будет больнее возвращаться. А возвращаться придётся, потому не медли, Абрахам. Всем, что было во мне хорошего молю. Он её убил, а она… Нет. Не так. Она вынудила его себя убить, а он теперь слушал её мольбы? Бред. Милосердие? Совесть? Боль? –Почему? — спросил Абрахам и вдруг сделал шажок к Стефании. Очень маленький, словно просто с ноги на ногу переступил, но её черты тотчас же стали словно бы расплываться. Абрахам понял, отошёл назад, черты Стефании мгновенно прояснились, стали чёткими. Стефания снова ничего не сказала на этот счёт, и сказала как ни в чём небывало: –Бог считает тело величайшим даром душе. Поэтому младенцы появляются в этом мире с криком — им больно. Поэтому и ты вернёшься с болью, но ты с болью знаком, значит, не испугаешься. –Даром? А как же…– Абрахам хотел съехидничать, припомнить из Писания, что вообще-то завещано было заботиться прежде о душе, а только потом о теле и доме своём. Но почему-то промолчал. Какой смысл было говорить, если слова, смысл, суть и логика всё равно были не на его стороне? С таким же успехом человек, получив козьим копытом на пасеке, мог бы возмущаться, что он не так планировал получить увечья, что ждал он пчелиных укусов и прочее… –Я могу вообразить здесь всё, — Стефания обвела рукою молочно-белое пространство. — Особенно люблю представлять рисовую кашу. Она что-то сделала, как-то повела пальцами, словно бы вытаскивая из молочного пространства какой-то комок, мгновение…и словно бы невидимая рука удержала услужливо между Стефанией и Абрахамом металлическую чашку, полную густой, тёплой рисовой каши. –На молоке, — грустно сказала Стефания, — с кусочком сливочного масла и сахаром… ещё тёплая, не подгорелая. Абрахам покосился на тарелку. Он пока не очень понимал, но ощущал подступление трагедии. –Никогда не любила рисовую кашу, — призналась Стефания, не отрывая взгляда от тарелки. — Но сейчас мне нравится на неё смотреть. Именно смотреть. Большего мне не дано. Я даже запаха не чую. Вот она — трагедия. Только сейчас Абрахам почувствовал запах рисовой каши, и молока, и масла… –Это всё для тела, — продолжала Стефания. — И вкус, и запах. Понимаешь? Казалось, она готова была заплакать, но, надо признать, Абрахам, прочувствовав в одно мгновение эту трагедию, настоящую трагедию, не мог бы её винить за слабость, хотя вообще не любил слёз. –Стефа…– Абрахам шагнул к ней, не задумываясь, и, о чудо, черты её остались чёткими, — Стефа, зачем ты заступаешься за мою душу? Зачем ищешь мне спасения? Ведь я… Он сглотнул. –Ведь ты… –Это неважно. Со мной всё кончено, я пропала, — Стефания смотрела внимательно, словно искала какого-то ответа в глазах или в лице Абрахама, а может быть, и видела уже что-то? По факту, Абрахам уже решил, только нужно было это довести до конца. — Но я пропала, а ты ещё нет. Я увидела, я просила, и теперь умоляю тебя позаботиться о себе. О своей душе. И, может быть, в посмертии, ты ещё простишь меня, и поймёшь… Она моргнула и пропала. Абрахам даже вперёд бросился от неожиданности, затем отбежал назад, но тщетно — она не появлялась, испарилась, стала ли такой же молочной пустотой или не было её вовсе?! Ответ пришёл снова из-за спины. Уже знакомый (наверное тот же) ангел сказал: –Она здесь застряла. Вы, кажется, называете это чистилищем? –Застряла? — Абрахам обернулся. — Но как? Почему? Что… Он провёл рукою по лицу, пытаясь снять с лица усталость, пытаясь ненадолго успокоить зрение, которое так и не могло привыкнуть к отвратительной молочно-белой пустоте. –Её не похоронили, — жёстко ответил ангел. — Её тело не упокоено. Оно предано земле наспех, но ни одной слезы над ним не пролито. Значит, что ей, как мне, и многим другим, блуждать здесь вечность, блуждать между смертью и посмертием. Абрахам попытался сказать, что-то утешающее или же что-то разумное, но ангел прервал его попытку: –Довольно! Вы здесь, дорогой друг, и без того слишком долго. Вам пора. Вы слышали — за вас просили, бог отозвался на её голос, уж не знаю почему — его воля, но ваша смерть далека. Боритесь! Сгиньте за идею, ибо ваша жертва наконец-то принята. Ангел указал Абрахаму влево. Абрахам сделал шаг в сторону, но остановился, глянул на ангела с неуверенностью: –Куда мне идти? И что делать? На чьей стороне оказаться? У него не осталось собственных идей. У него не осталось собственной веры. Ему показали бессмысленность и в то же время наделили смыслом. Он понял, что неважна уже суть, важна лишь сама борьба. Потому что в борьбе и есть жизнь, та самая жизнь, которую Абрахам отдавал несколько раз в молитвах, в присягах, но всегда был уверен, что высшая сила его не слышит. Услышала. Для этого надо было лишь убить Стефанию. Переступить через свою жалость. Абрахам скорее бы по-настоящему умер, чем признался бы в том, что испытывал безумную жалость к девчонке, что запуталась, что вынудила его на своё убийство. –Удобно, — одобрил ангел, — очень удобно ждать решения у других. Но нет, я тебе не скажу куда идти. Я скажу лишь, что самый лучший способ выбрать путь — идти туда, где есть те, кто в тебе нуждается. Кто в Абрахаме нуждался? Его не выносили соученики. Его оставили давным-давно родители, он не обрёл друзей… Обрёл. Просто потерял. Рене не был ему другом — это конечно. Про Ронове и вовсе вспоминать не хотелось. Стефанию он убил, чтобы та не ошиблась. Но остаётся одна душа, одно несчастное, насквозь замученное всеми их предательствами и обманами существо — Базир. Базир, который сейчас на стороне погибшего Вильгельма, присоединившийся к тем отступникам, к которым шла Стефания в последний вечер своей жизни. Как же всё сложно. Но кто запутал это? Не бог, не церковники в общем, не Цитадель, а её представители. Каждый по отдельности, а не всей кутерьмой. И Абрахам тоже был причастен к этому. –Выбрал? — с насмешливым сочувствием спросил ангел. — Идли ещё подождать? Мне в общем-то всё равно. Тебе страдать… –Выбрал, — твёрдо ответил Абрахам и даже кивнул. И его тело снова настигла боль. Это была такая боль, от которой вся молочно-белая пустота расступилась, разорвалась уродливыми клочьями, заменилась чем-то кровавым и чёрным. Потянуло на какое-то мгновение заманчивой свежестью, затем свежесть изгнал запах гари, но миг-другой, и… Абрахам куда-то упал. Боль отошла от его тела, оставила его лежать ничком на полу. На деревянном полу. Где-то, совсем близко, но словно бы сквозь толстый слой ваты кто-то вскрикнул: –Ох ты ж… Кто-то выругался, кто-то взвизгнул. А кто-то смутно знакомый и меланхоличный призвал всех к порядку. Затем зашагал очень твёрдо и решительно к Абрахаму, поднял его за волосы, заглянул в измученное, покрытое копотью лицо, вздохнул: –Ко многому меня жизнь готовила, но не к такому. Я даже не знаю что сказать, Абрахам. Глаза Абрахама привыкли к нормальному освещению, взгляд стал осмысленным, сосредоточился на незнакомце, наконец опознал его черты. Арман! Ближайший сторонник Вильгельма. И…кто за его спиной? А самое главное, что за запах плывёт по комнате?! Арман тоже ощутил запах, вскочил, выпуская Абрахама, забранился: –Ну вот! Подгорела рисовая каша! Кто её теперь есть будет? Кто вас всех просил отвлекаться? «Боже, как же ты жесток и груб…» — подумал Абрахам, прежде, чем потерять сознание.