Отречение

Казалось бы — ну упал человек из ниоткуда и упал. В конце концов, очень много историй этого мира начинаются именно с падения, чего же суету наводить? Но весь штаб отступников забурлил. Известие разнеслось мгновенно. Во-первых, потому что это было падение не совсем человека, а мага. А во-вторых, слава у этого мага была тёмной. Арман, конечно, попытался по долгу здравомыслия навести относительный порядок. Он не знал, откуда и с какими намерениями пожаловал к ним Абрахам, и до выяснения этого вопроса желал бы относительной тишины. И сначала Арман честно попытался эту самую тишину навести. Но не получилось — штаб не желал угомониться, всё более безумные слухи расползались по его углам, и это подтолкнуло Армана к более радикальным действиям: он попросту наорал, не особенно выбирая выражений на первых встречных, и посоветовал не упражнять ум слишком сложными задачами. Вильгельм бы такого, вне всяких сомнений, не одобрил. Но Вильгельма не было. Его насовсем не было. Был Арман. А у Армана была ответственность, которую он не очень-то желал. Следующий шаг оказался проще — Абрахама — бессознательного и непредсказуемого перенесли в покои. Тщетны предположения, не подкреплённые ничем разумным. А что-то разумное можно было получить лишь после прихода Абрахама в сознание. Арман пока не знал, как он относится к появлению Абрахама в такое время и в таком ошалелом виде. Здесь явно оказались замешаны высшие силы, но чего они желали? К чему вели? Играть с высшей силой, получать от неё порицание или похвалу Арман не любил — его устраивало, что высшая сила не вмешивается в дела земные. И тут — пожалуйста, получите доставку — Абрахам обыкновенный, из пустоты выпавший на пол во время вашего скромного обеда… Тут было над чем подумать. Но Арман чувствовал, что явление Абрахама — это, скорее, благая весть, но в этом стоило убедиться. Всё упиралось в одну фигуру, и это походило на издевательство. Но если Арман крепко размышлял, ожидая с затаённым предчувствием пробуждения Абрахама, то остальной штаб всё равно бурлил. Так, например, рыжеволосая, очень шумная Фло уверяла, что появление Абрахама — это ловушка от Цитадели: –Он же нас нашёл! Он хочет сбить нас с пути. Я считаю, что его надо сковать цепями! — рассказывала она всем и каждому. Донесли Арману. Он мрачно взглянул на доносчика, выругался и нагрузил, как бы случайно, Фло ещё большими делами: –У нас битва на носу, если есть время болтать, пусть будет время и на помощь целителям. Фло была нейтрализована, но шёпотом её мысли, в той или иной степени, порою искажённые, блуждали по коридорам, тревожа Армана. И не нужно было ждать дней и недель — слухи оказались быстрее любого известного вещества, и растеклись по всему штабу меньше, чем за час. Другие, как, например, Минира, были уверены, что Абрахам пришёл за искуплением. Минира могла разочароваться в Церквях и в Кресте, но в её душе уже отпечаталось что-то, навечно связывающее Миниру с мыслью о поиске искупления для всех. –Он хочет смыть грехи. Он понял, что наша борьба справедлива! — Минира не молилась давно, но в эти секунды её лицо как будто бы освещалось благословением света. Арману донесли и об этом. Он подумал, и решил Миниру не наказывать — слух был полезный, и даже если Абрахам по-прежнему им всем враг, или не до конца друг — лучше не знать об этом всем подряд, как не знать о том, что в их штаб есть доступ. Оборотень Уэтт был настроен мрачнее прежнего. Отсутствие вампира Марека, посланного на опасное задание, давало о себе знать. Эти двое насмешничали друг над другом, часто даже совсем не беззлобно, но именно эти насмешки сложили между ними определённую дружбу, и теперь, когда судьба Марека была туманна, Уэтт сам стал мрачнее и злобнее. Уэтту всё казалось происком зла и предвестием мрачности, поэтому и об Абрахаме он высказался соответствующе: –Предатель устал метаться! Арман, когда ему донесли и об этом, вздохнул, и также нагрузил Уэтта множеством полезной работы, чтобы оборотню некогда было думать, и, уж тем более высказываться. Если для одних появление Абрахама было знаком блага, для других — поводом к размышлению, для третьих — уверенностью, что всё пропало или близко к этому, то были и те, кого появление Абрахама потрясло ещё больше. Так Рене — нынешний глава Церкви Святого Сердца, самой большой по численности и власти среди церковников, в прошлом — соратник Абрахама и предатель этого же Абрахама, прибывший так неудачно для переговоров о грядущей войне с Цитаделью — занервничал. Рене слишком хорошо знал Абрахама и понимал, что не в природе мага-фанатика забывать о прошлых обидах. Он припомнит. Обязательно припомнит, а припомнив — явит кару. Рене так испугался, что даже подумывал об отступлении в Церковь. Но всё-таки взял себя в руки: отсутствуя, он мог потерять ещё больше. Он мог потерять информацию, а Рене скорее бы предпочёл потерять левую руку, чем такой важный источник. В конце концов, изощрённый ум Рене победил панику, и бывший цепной пёс владык павшей Церкви Животворящего Креста решил искать помощи у недавних своих друзей. Те, надо заметить, выглядели так, словно очень нуждались в чьей-то дружбе. Ронове, узнав о появлении Абрахама, которого сам считал уже сгинувшем, даже протрезвел. У него тоже было в чём виниться перед магом и недавним соратником, слишком много трусости и предательства наблюдал Абрахам от Ронове. К тому же Ронове чуял, ещё не до конца пропитым инстинктом охотника чуял, что Абрахам припомнит ему и за Стефанию: либо за то, что не сберёг её, либо, что ещё хуже — за то, что спекулировал на её имени. Ронове очень боялся неизбежной встречи с Абрахамом, и ощущал себя загнанным в клетку. Он пытался понять, как же это произошло, ведь всё, кажется, наладилось, и даже история с девчонкой Еленой С. уже подзабыта в стенах штаба! Ан нет, не было тебе, Ронове, покоя и уже не будет! Что касается Базира — тот переживал глубокую внутреннюю драму. Его мир рушился вокруг раз за разом и не было никакой возможности это предотвратить. Базир уже не верил ни во что и никому. Он очень похудел, под глазами залегли уродливые болезненные тени, снов не было — была лишь бесконечная серая липкая муть, напоминавшая бесконечную паутину. Базир держался за счёт работы, и за счёт поддержки вокруг себя, и появление Абрахама — ещё такое неожиданное — выбило всё, что оставалось в Базире. Рене решил действовать. Он начал с Ронове, как с более слабого. Расчёт был сухой: за это время Базир успеет ещё известись и станет более податливым и лояльным к Рене. Ронове же был слабее и покорнее, и трусливее. Рене выловил Ронове в проулках коридора и жестом пригласил пройтись вокруг здания. Ронове от такой наглости и от собственного испуга послушался и выскользнул вслед за вчерашним своим другом. –Ну, друг мой, все в сборе, — весело начал Рене, когда Ронове нагнал его. — И ты, и Базир, и я, и даже Абрахам. Ронове веселья Рене не разделял. –Жаль только, — продолжил церковник, — Стефания не дожила до этого момента! Ох, невинная душа. Мы все запутались, увязли. Но наша ли в том вина? Вот эти слова уже были ближе Ронове. Он чувствовал, как подступает решение, какое-то решение, до которого он сам не дошёл, но в котором отчаянно нуждался. –Есть и наша, — осторожно заметил Ронове. Теперь они стояли друг против друга. Двое — привыкшие выживать. Двое — оставившие позади и честь, и совесть, и мораль, и дружбу. –Но есть и сила обстоятельств, — церковник посерьёзнел и стал говорить тише. — А ещё есть чужая сила. Сила, решившая, что может властвовать над нашими жизнями и определять нам путь! Судить нас, клеймить нас… всё ли от нас зависело? Ронове молчал. Он привык, что за подобным тоном ничего хорошего не кроется. В последний раз Вильгельм говорил с ним именно таким тоном, когда убеждал жениться на лже-Стефании, которую сам же и убил на церемонии фальшивой свадьбы. Но Рене не мог знать этого. Он привык к прошлому, к прежнему Ронове, и говорил с ним так, как раньше, когда убеждал охотиться на Абрахама, Стефанию и Базира и поддерживать легенду о борьбе самого Рене со злом, и говорить о нём, как о единственном, кто может вести церкви. «Он меня использует. Они все меня используют» — откуда взялась эта мысль, а главное — зачем? Ронове не знал. Он почувствовал только резь где-то в голове, которая, впрочем, мгновенно прекратилась, но этот миг боли отрезвил что-то зарождающееся. –Не всё, — продолжал Рене, слегка удивлённый тем, что Ронове не цепляется за намёки. Церковнику пришло в голову, что его недавний соратник просто допился и перестал эти самые намёки улавливать. — Мы хотели жить. Хотели бороться. И ты, и я — мы совершили много ошибок, и многое потеряли, но теперь нам нечего делить. Абрахам придёт спрашивать и с тебя, и с меня. Причём сделает это так, словно сам он безгрешен, и с него не спросит уже никто. И снова глупое мрачное молчание. –Нам надо объединиться, — прямо сказал Рене. — Тебе и мне. И если Абрахам призовёт нас с тобой к ответу, то мы призовём его. Где его хвалёная доблесть? Где его борьба со злом? Где его ответы за боль и разрушенные судьбы? Наши судьбы? Мы расскажем всем соратникам…всему штабу, что Абрахам далеко не… Ронове вдруг криво усмехнулся. Рене предположил, что это отклик на его мысль, и ободряюще улыбнулся в ответ, но Ронове вдруг отозвался совсем иначе: –Без меня! Этого Рене не ждал. Он думал, что Ронове, как и всегда, схватится за любую возможность, чтобы спасти свою шкуру. Не может же он не понимать, что Абрахам припомнит им всё и нужно как-то сыграть на опережение, чтобы сохранить остатки своего положения?! –Ты, видимо, не понял, — мягко укорил Рене, — я могу объяснить тебе чуть понятнее. –Я понял, — заверил Ронове, — я просто… Он прислушался к себе, да и вообще впервые настолько серьёзно задумался о том, что он, собственно «просто». Равнодушен? Нет. Равнодушия нет. Равнодушие — это милость, которую ему никто не даровал. Разочарован? Нет. Разочароваться можно было ему лишь в себе, а это Ронове уже успел сделать давно. –Устал, — нужное слово было лёгким и страшным. Оно отозвалось с готовностью, вспыхнуло алым цветом. Цветом пожарища. Цветом крови Стефании и лже-Стефании. Цветом вспыхнувшего стыдом лица Елены С… –Абрахам тебя сожрёт! — Рене продал себя. Он не ожидал, что Ронове окажет вдруг сопротивление ему и предлагаемому спасению. Это было невероятно, и он не сдержался. — Сожрёт живьём! Но Ронове и здесь пожал плечами: –Ну и пусть. Я думаю, он устал не меньше меня. Кто-то, в конце концов, должен разбить наш узел и эту паутину. Рене не попытался задержать не оказавшегося прежним Ронове, и лишь безмолвно досадовал, глядя в ссутулившуюся его спину. В прежние время Ронове был статен и гордился ровной красивой осанкой, а теперь? А теперь случилось невероятное. И прежде всего, это невероятное касалось Ронове и совсем не в области ровной спины. Он боялся Абрахама, но связываться с Рене, пусть даже ради спасения, он не желал. Хватит с него. Когда-нибудь нужно и ответить за всё. Базир был абсолютно прав, когда врезал ему! Каждый раз был прав — сам себе Ронове это признавал. Страх перед Абрахамом не оставлял его, но в эту минуту Ронове чувствовал, что поступил очень правильно, как, может быть, уже не поступал очень давно. Базира выловить оказалось труднее. Он был востребован, а ещё — нелюдим. Перемещаясь быстрой тенью, он перехватывал дела и нагружал себя чем угодно, лишь бы отвлечься и не думать. Дела, кстати, выполнялись из рук вон плохо, и если бы не Глэд и Уэтт — молча страхующих его, все заметили бы несостоятельность Базира. А так он, обещая тут и там помощь в организации того или иного подготовительного дела, тут же забывал об обещании. Бумаги, взятые для заполнения и переписей присутствующих и разосланных для заданий, валились из рук, путались… Он нагружал себя делами, но не мог их выполнять. Мысли побеждали руки. Пальцы дрожали, мысли уходили далеко, на бумаги падали чернильные кляксы. Глэд переписывал за ним — Уэтт не умел писать и даже имя своё, как подпись, мог начертать с большим трудом. Уэтт выполнял подвижные задания: бегал, командовал, распоряжался, решал… Когда же Базир спохватывался, вскакивал вдруг в ту или иную комнату, то обнаруживал, что всё или выполняется или уже выполнено. Узнав это, Базир качал головою, бормотал под нос, что совсем этого не помнит, и получал удивлённо-сочувствующие взгляды в спину: надо же, заработался, бедняга! Даже Арману Глэд попытался соврать и при его вопросе, что делает Базир, ответил: –Он работает буквально на разрыв, и… Под внимательным взглядом Армана Глэд, конечно, сразу сдался, понял, что заврался, прикрывая Базира и выставляя свою инициативность и инициативность Уэтта за распоряжения Базира, и возмутился: –Ему просто надо прийти в себя! Что мы — нелюди какие? Арман отмахнулся и посоветовал в присутствии Уэтта про нелюдей не говорить — без Марека оборотень сделался неподатлив к штукам. Но тот, кто хочет, то найдёт. Рене выловил Базира и понял, лишь взглянув на несчастного, что тот нуждается не в спасении, а в покое. Пришлось пойти на чуть большую хитрость, чем рассчитывал Рене. –Я хотел покаяться перед тобой и Стефанией, — в эту минуту голосу Рене, слезам, что явно звучали в нём, мог позавидовать даже самый искренний и скорбящий человек. — Я столько заставил вас перенести! Я верил, что вы стали мне врагами. Вы не пришли ко мне. Вы бежали… куда? Зачем? Друзья так не поступают, и я вынужден был… Рене осёкся. Рыдания душили его, и лишь Господь Всемогущий знал цену этим настояще-ненастоящим рыданиям, в которых была всё-таки скорбь, но больше было желания выжить. Лицо Базира, которое Рене так часто находил маской, дрогнуло от жалости. Прежде Базир относился к нему весьма скептически и прохладно, но сейчас, когда мир рушился опять и снова, когда у Базира не было и одной опоры… Если Стефания, что умерла на глазах Базира, была ненастоящей, если Абрахам убил настоящую, руководствуясь бешеной верой в то, что поступает по отношению к ней же милосердно, если не осталось в этом мире неперевёрнутой правды, то, быть может, и Рене это касается? Что если он не мерзавец, забравший себе чужую славу и перенёсший свои злодеяния на них? Почему этого не могло быть? Разве это менее вероятно, чем подлог Стефании? или чем её убийство из «благих» побуждений? –Мы все ошиблись, — прошелестел Базир. — Мы все натворили дел, но мы ведь так не хотели! Эта мысль висела в нём невысказанным отравляющим всё ржавым крюком. Они не хотели, в самом деле не хотели зла. Они хотели бороться: сначала показать истинное лицо Церкви Животворящего Креста миру церковников, затем бороться со злом Цитадели и павших Церквей, а в итоге не пришил ни к чему однозначному, увязли в крови и в предательствах, в собственной низости и подлости утонули. –Увы, — Рене перестал рыдать. — Увы… Мы почти воссоединились. Ты, я, Ронове, Абрахам теперь тоже. Рене замер — ждал реакции. После провала с, казалось бы, абсолютно решённым и предсказуемым Ронове, нужно было быть начеку. Руки Базира сжались против воли в кулаки. –Я убью его! — тихо, и от этого ещё более страшно пообещал Базир. Рене почувствовал, как по спине пробежал холодок радости: о ком бы ни шла речь, ему на руку! –Ронове, — ответил Базир, подумал, и добавил, — и Абрахама, если смогу. «Сколько же я пропустил?!» — ужаснулся Рене. Это же Базир! Базир, говорящий об убийстве. Человек с прозрачным взглядом, в котором когда-то была лишь насмешка и холодность ко всему. Базир, которого, похоже, всё-таки сломали. И сделал это не Рене, не его церковники, а друзья самого Базира. –Но за что? — спросил Рене. — Нет, я понимаю, что Абрахам — это далеко не апостол, но ты же был к нему привязан. А Ронове трус, но он снова с вами. И… –Абрахам убил Стефанию, — безразличным голосом промолвил Базир. это безразличие стоило ему больших усилий, не будь его, отпусти Базир последний контроль, который способен был ещё соблюдать, и его голос зазвучал бы отвратительно высоко. Вот тут Рене растерялся. У него была другая информация. По лицу Рене Базир понял, что сказал что-то не то, и разум вернулся к нему. Базир снова овладел собою и попытался вывернуть ситуацию: –Как я…и как Ронове. Мы все не уберегли её. –А…– Рене сделал вид что поверил. Он знал, что такое ложь и пользовался ею прекрасно. А заодно видел, когда ему лгали. Из Базира, по крайней мере, в таком состоянии, получался очень плохой лжец. Но Рене мало беспокоила мёртвая девка. Он увидел в Базире ненависть к обоим своим недавним соратникам, и понял, что объединения Абрахама и Базира можно не опасаться. Эти двое не сыграют против него. А если будет очень плохо или будет возможность, то можно попробовать стравить пораньше и вообще не беспокоиться о своём благополучии. Рене уже был готов идти, довольный итогом проведённой работы, когда Базир попросил: –Рене? Как неуверенно звучал его голос! Как дрожал! –Да? — Рене понимал, что неизвестно, как ещё сложатся обстоятельства, силой которых он пытался привлечь Ронове на свою сторону, и потому обернулся к Базиру без ехидства и насмешки. –Исповедуй меня, — попросил Базир. — Мне кажется, я больше не могу. Рене мог отказать. Мог сказать, что Базир давно уже отрёкся от креста и служит теперь непонятно кому, что Рене не обязан оказывать такую услугу, но, опять же — как по-разному могли сложиться обстоятельства! И стоило ли разрушать хрупкий мир с Базиром, отказывая ему в такой малой просьбе? –Не посылает Господь испытания большего, чем ты можешь вынести, — ответил Рене как можно мягче, — но на правах твоего старого друга я могу тебя исповедовать. Рене снял с шеи увесистый крест, вытянул с ним руку и предложил: –Вставай на колени, и исповедуйся. Вряд ли в вашей дыре есть что-то получше. Расскажи о том, что тебя тревожит, и я прочту над тобой Покаяние. Забыл совсем? Базир поколебался. Затем признался: –Как мне быть? Я хочу исповеди, хочу покаяния, но не хочу, чтобы ты слышал мои слова, мои грехи и мои мысли. Так было недопустимо. Рене мог бы даже оскорбиться, что Базир подвергает сомнению служителя креста! — проводника и толкователя воли небесной. Но Рене, опять же, очень хорошо умел адаптироваться к обстоятельствам и не замечать некоторых вещей. Он рассудил, что доверие Базира ему дороже, чем сиюминутное выяснение и скандал, и решил: –Тогда исповедуйся про себя. Владыка милостив и услышит, если ты будешь искренен. Базир кивнул с благодарностью, взгляд его прозрачных и холодных долгое время глаз будто бы потеплел. Он опустился на колени, губы его зашевелились в беззвучной, и, как прекрасно понимал Рене, в важной и страшной исповеди. По лицу Базира текли слёзы. Упав на дно собственных чувств, не умея справиться и найти опору, Базир пытался, может быть, в последний раз собрать себя из осколков, собраться для новой борьбы. Рене вздохнул. Он давно не выполнял своего долга как церковника, посвящая себя интригам и удержанию власти. Но основы помнились, и слова сами зазвучали в глухоте комнаты: — Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini, beáto Michaéli Archángelo, beáto Joanni Baptístæ, sanctis Apóstolis Petro et Paulo… «Никого не забыл? Владыка, Мария, Михаил, крестители, два апостола…» — Рене судорожно соображал, заодно наблюдая за тем, как меняется лицо Базира, какое страдание залегает в его чертах. О чём он, интересно, всё-таки просит? — Mea culpa, mea culpa, mea máxima culpa… — прошептал Базир следом за Рене, открывая глаза, но едва ли видя перед собой крест или Рене. Наконец, к облегчению Рене, пришло время для последнего «Amen» и Базир поднялся с колен, может быть и не до конца готовый, но очистивший мысли. Как важно самовнушение! Базир когда-то не верил в крест, но когда пришёл час поиска спасения для кипящего совестью и яростью разума, уверовал опять. А может быть впервые уверовал по-настоящему и поднялся готовый идти дальше по пути, что ещё не знал и не видел. Наступило неловкое молчание. Рене не знал как себя вести, Базир, видимо, тоже. Но кто-то должен был отреагировать, и Базир нашёлся: –Спасибо. Не знаю, что будет дальше, может быть, зря я тебе открылся и опять пытаюсь поверить, но сегодня мне есть, за что тебя благодарить. –Избавь меня от благодарностей, — усмехнулся Рене, — они нынче и ломаного медяка не стоят. Это было моим долгом. Помни об этом. Пока Ронове поражался своей смелости в отказе от союза с Рене, и ужасался этой же внезапной, такой несвоевременной смелостью, а Базир пытался умолять высшую силу о снисхождении к своей насквозь грешной и запутанной душе под внимательным надзором Рене, Абрахам открыл глаза. –Даже не знаю: радоваться мне этому или нет, — признался Арман, не покидавший Абрахама всё это время. — Без шуток только! Предостережение было лишним. Абрахам и Арман оба были воителями. И даже если не учитывать состояние Абрахама в эту минуту, оба предпочли бы попытаться поговорить сначала, а уж потом громить друг друга пламенем и прочей боевой магией. –Сам не знаю, — ответил Абрахам и принюхался, — рисовая каша? Мне не привиделось? –А? — вопроса такого рода Арман не ожидал. — Ну да. Тебе принесут, если хочешь. Свежая, на молоке, с кусочком сливочного масла. Хочешь? –Стефания хочет, — ответил Абрахам, и почему-то слабо улыбнулся, — именно такую. Арман осторожно кашлянул: –Слушай, я понимаю, что ты, возможно, пережил что-то…травмирующее. Но Стефании больше нет. Ты сам уничтожил её. Помнишь? Её нет. Совсем нет. А каша есть. И тебе её могут принести. –А там наоборот, — доверительным шёпотом отозвался Абрахам, — там нет каши, но есть Стефания. Она представляет её, но не может съесть. Арман поперхнулся. Слова Абрахама напоминали бред сумасшедшего или человека в горячке. Между тем на сумасшедшего Абрахам не походил. Да и вообще на больного. Только бледность… Но надо было как-то реагировать, и Арман, решив для себя, что Абрахам сумасшедший, спросил очень вкрадчиво и аккуратно: –А «там» — это где? Абрахам сел на постели. Эта постель принадлежала вампиру Мареку — он, несмотря на свою вампирскую сущность, предпочитал спать не в гробу, а по-человечески, в постели. Да и вообще вёл себя так, словно ничего с ним не случилось. Он одевался как человек, спал как человек и даже требовал себе накладывать еды, хотя и не прикасался к ней. Сейчас же Марека не было, и хорошо, что это было так. Иначе он бы возмутился тем, как нагло у него отобрали комнату. А комната просто идеально подошла для Абрахама. Маленькая, далёкая ото всех, с окном почти под самым потолком, чтобы было светло, но чтобы никто не мог подслушать у окна, или влезть в него. –Ты считаешь меня сумасшедшим? — в голос Абрахаму вернулась сила. –Никак нет, — усмехнулся Арман. –Каждый из нас может говорить об убитой как о живой и нести про кашу… а почему именно про кашу? Почему не про щи или пирожки с рябиной и печенью? Абрахам тяжело взглянул на Армана. Арман понял: Абрахам здоров. Может быть не полностью, но относительно последних своих фраз точно не бредит. Не бывает у безумцев такого тяжёлого взгляда. –Если ты объяснишь про это, про то, что ты здесь делаешь и про то, как ты сюда попал — нам будет проще. Абрахам в кои-то веки согласился без споров и препирательств. –Я убил Вильгельма из-за того, что он вынудил меня убить Стефанию, которую он сбил с пути. Арман примерно такое и предполагал. Не сказать, что ему было жаль Вильгельма, но Арман предпочёл бы, чтобы маг ещё пожил. Но чего уж! А что касается извращённой логики Абрахама, то и здесь удивления быть не могло: у фанатиков мозг повёрнут куда-то вправо, влево снова вбок и куда-то вверх. –Потом я попытался сгореть за это, — продолжал Абрахам спокойно и Арман очень завидовал его спокойствию, не покидавшему мага на протяжении всего дальнейшего рассказа о посмертии, встрече с Ангелом, со Стефанией, и возвращении… Абрахам излагал спокойно, словно всё это случилось не с ним, и к нему вообще не имело никакого отношения. Арман же пару раз шумно выдохнул, и даже вскочил, не контролируя себя. Ему не хотелось верить в слова Абрахама, но, как и любой другой маг подобного уровня, Арман чувствовал, когда ему лгут. Абрахам не лгал, и если была в его словах неправда, то Абрахам считал её истиной. –А здесь запах. И точно такой же рисовой каши, — закончил Абрахам свой печальный, абсолютно безумный и суровый рассказ. Закончил и уставился на Армана, ожидая реакции и готовый, кажется, к любой. Арман помолчал. Услышанное не укладывалось у него в голове, и он признал: –Я понимаю, почему Ронове пьянствует. Я и сам безумно хочу напиться. Ангелы, каша, Стефания…как мы дошли до мира, где честный добродетельный и смирно живущий человек стал частью мистического и невозможного? –Её надо похоронить, — промолвил Абрахам. — Останки её тела. Огонь не пожрал их, похоже… –Надо выпить…мне просто надо выпить, — Арман принялся заглядывать в ящики и на полки комнаты Марека. Будь это комната самого Армана, он бы быстро. В первом же попавшемся ящике нашёл бы бутылочку или кувшин. Но вампир, пусть и прикидывался человеком, до конца им не был, и не держал подобных запасов. –Арман? — Абрахам наблюдал за метанием мага с беспокойством. Он сам, пересказывая всё произошедшее с ним, воспринимал уже и ангелов, и свою отложенную смерть как нечто естественное. А вот Арман к таким откровениям готов не был и Абрахам уже жалел о такой откровенности с ним. –Надо выпить…– Арман отвлёкся от поисков, услышав своё имя, и спросил, — а чего ты ждал? Что все будут тебя здесь на руках носить? Что тебя здесь чествовать будут и героем сделают? Чего? Половина, если не больше, тебе даже не верит. Ты не был вправе вываливаться из своего посмертия в нашу реальность! Не делай вид теперь, что мы без тебя здесь места не находили. Обходились, знаешь ли! И героев нам больше не надо. Обвинение было запальчивым и жалким. Но Абрахам не думал смеяться, и лишь кивнул: –Я не жду почестей, я понимаю твой гнев. Но не старайся — моя ярость сильнее. –И ярость сильнее, и лицо уродливее, и ростом ты выше, — согласился Арман, — только ты мне так и не объяснил одного! Чего ты здесь забыл? Валил бы в Цитадель! Или ещё куда. –Я пришёл, чтобы биться на вашей стороне и довести свою клятву отдать жизнь за идею до конца, — ответил Абрахам спокойно. — А ещё, чтобы похоронить Стефанию, вернее, то. Что от неё осталось. Арману потребовалось две секунды, чтобы понять, что Абрахам не шутит. Осознав, вздохнул: –Тебе принесут умыться и одеться. Потом спускайся вниз. Дообедаем…рисовой кашей. А я всё-таки пойду и выпью, иначе я свихнусь.