Милые детишки

      Он всегда был зависим. Ещё в детстве, когда всё тело открыто и так восприимчиво ко всему новому, мать дала ему первую дозу этого волшебного наркотика: её чудесный голос меланхоличной мелодией вливался в самую душу, наполняя её чем-то горячим.       Так зажигают сердца.       Каждый вечер, перед сном, щепотка колыбельной — и он улетал в потаённые глубины ещё тогда детских фантазий. Как приятно, как хорошо! Чудесные искры вспыхивали перед глазами, и сны были столь яркими, что казались совершенно реальными; едва ли он отличал их от настоящего, когда сидел перед отцом, а тот, вытачивая незатейливые фигурки из дерева, тихо напевал себе под нос старые песни.       Ещё одна доза. Уже не такая мягкая — что-то жёсткое. Из-за него раскалённая душа наполнялась приятной тяжестью. Так мал, а голова уже забита мыслями о том, где бы раздобыть хотя бы пригоршню мелодии — его ладошки совсем маленькие, он не унесёт много!       А огонь внутри всё разгорался, требуя больше. Накормить его, сейчас же!       Он приставал к отцу, пока тот задумчиво курил у забора, с просьбами спеть ему что-нибудь ещё, хоть самую нескладную и несуразную песню; пусть она будет про траву и солнце, пусть будет про золотистое пиво и гитару с лопнувшими струнами, пусть будет про прекрасных нимф, над которыми смеются все мужчины. Он бы слушал всё — огонь не должен гаснуть. Но отец рычал на него и прогонял прочь, а мама растерянно пожимала плечами: её мальчик стал взрослым для колыбельных.       Как уснуть с бьющимся в жилах беспокойством? В этой тишине невозможно всецело отдаваться воображению!       Неделя за неделей — ни единой мелодии не застревало в ушах. Его дёргало и трясло, надорванный голос не мог больше заменить собой недостающую дозу. Хотя бы чуть-чуть... Он знал, что на заднем дворе школы его сверстники наполняли карманы своих курток пачками с музыкой.       Чёрный порошок нот сыпался в рот, но проникал глубоко в мозг, въедался в извилины, и ничем нельзя было его вытравить — а ему и не нужно было это избавление. Новые ощущения, ещё ярче и жёстче: огнистая смесь наполняла все его пазухи и тёплой волной разливалась по телу, а затем прошибала насквозь — дрожь, колени подгибаются, дыхание сбивается, сердце плавится в жарком пламени.       Всё для него! Всё достанется ему — и без остатка! Пусть огонь жжёт ему грудь изнутри, он не воспротивится, ибо музыка должна литься — страсть должна в ней кипеть.       Утром — посыпанный нотами язык, вечером — несколько дорожек резвых мелодий, от которых бросало в пот и судороги, свербели в носу, но что за ощущения они приносили! Гитара в его неумелых руках звучала как надо, и от стёртых в кровь пальцев он распалялся лишь сильнее: в голове зарождались и бесследно растворялись миллионы идей, но душа неслась вперёд, навстречу красочным картинкам.       Немыслимое чувство.       От него глаза застилало жгучими слезами, почти как от маминых колыбельных, но почему-то в глотке комом стоял радостный хохот, — свирепеющий огонь щекотал каждую его пазуху.       Ох, мать будет не рада... Он стоит перед ней, такой маленький и провинившийся, точно как в детстве, с поджатыми губами и шмыгающим носом: только на этот раз не из-за продолжительного плача, а из-за переизбытка порошка в ноздрях. Дышать нечем — осуждающий взгляд отца давит всё сильнее. Кого они воспитали? Зависимого человека, подсевшего на прыскающую сладким ядом из струн и голосов иглу. Никто не будет гордиться им. Для таких, как он, в этом месте ничего нет — и никогда не будет.       Он обречен быть скитальцем, вечно ищущим новую дозу мелодий, и мать, захлёбываясь в гневе и рыданиях, рисовала ему ужасные картины. Он погубит себя! Никто не вспомнит о его полыхающем сердце! Он свяжет свою жизнь порочным союзом с ветреной девой музыки, а в моменты застоя будет рвать волосы на голове от нехватки пульсирующих песен в венах. Никому он такой не сдался!       Отец сломал его гитару. Его шприц, который вкачивал в организм недостающий адреналин. Кажется, отец разочарован в нём больше, чем мать, и почему-то появляется желание засунуть им в носы хотя бы щепотку тех пестрящих нот, какие он вдыхал в себя каждый час. Если б только это жжение в пазухах и бурлящая кровь могли их вразумить... Они глупы. Так глупы, что даже не могли вызвать у него гнев или отчаяние, — что обижаться на дураков, когда они отказываются верить в чудотворный грохот величественных струн.       Этот звук — отец всех вибраций, от которых содрогаются зеркала. Его новый отец — старый забыт, а с ним и всякое беспокойство. Есть только он, в истерии лежащий на полу комнаты, и поломанная гитара в исколотых руках; она взвизгивала от пальцев, словно недотрога, а затем мелодично постанывала его мысли, больше походившие на бред. Кто-то пришёл, мягко ступая на разбросанные осколки, и склонился над его лицом. Отец всея Страсти... Он пробуждал ото сна и прогонял все заботы, он шёпотом кричал в его ухо:       «Ты самый лучший ребёнок из всех!»       И он вновь жадно хватал ртом воздух, задыхаясь от искрящейся музыкальной пыли, застывшей в воздухе полупрозрачной парящей глыбой, и от тугих объятий чужих невидимых рук. Его крепко держат, пока пустует дом, и чьи-то лёгкие пальцы крадутся от стоп к бёдрам, слышится смех — лишь мгновение отделяет его от трезвонящих арф, стройным маршем пробивающих его кишки насквозь, а затем наотмашь бьющих копьями по истекающему горячей кровью сердцу.       Он просит музу оседлать его. Он молит Отца улыбаться только ему и сладостно шептать на ухо, что он самый лучший из всех его сыновей и дочерей. Пусть обнимает его, как свою собственную плоть и кровь, и треплет за смоляные волосы, провонявшие сигаретами из стружек пианино, пока муза, блистая белым, ослепляя чёрным и выжигая красным, прыгает на нём и терзает ногтями грудь. Он кричит и брыкается, но вовсе не от боли: ему мало одичавшей музы, и потому он стискивает её белоснежные бока, заставляя пение течь из её рта и по его бёдрам; ему мало Отца, и потому он запихивает его пальцы себе в рот, а от них разит жжёной бумагой, пропитанной чернилами.       «Ты самый прекрасный ребёнок из всех... Позволь мне любить лишь тебя».       Он позволяет, обволакивая языком его солёные пальцы.       «Ты самый страстный любовник из всех... Пожалуйста, будь со мной всегда!»       Он непременно будет. Он толкается в музу и с каждым разом точно отдаляется от гнусного липкого пола.       Музыка льётся, пение журчит, сердце пылает. Воздух кишит чёрными зудящими нотами. Всполохи везде, куда бы он ни посмотрел из-под полузакрытых век, — но закатывались глаза.       А в глотке всё так же солоно...       О, Отец всея Страсти!       Говорят, его нашли с граммофонной иглой, торчащей из вены; открыл глаза, но не проснулся: сердце не выдержало.       Да, не выдержало. Оно расплавилось в музыке, отдавшись быстрому полёту, и душу с собой прихватило, чтобы она тоже скакала по этим чётким ритмам и громким струнам.       Она избрала его... Он возродился с музыкой!       «Ничего нет для тебя — ничего и не было для тебя, ничего тебе не останется — и, клянёмся, так будет всегда», — твердили они в один голос.       А он смеялся оттуда, сверху.       Адьос, дураки!