Милые детишки

...И всем воздастся по заслугам, когда предстанут они на Страшном Суде. Бегите, грешники! Покайтесь, пока не стало поздно!

«О, Повелитель, покарай меня...»

      За каждую грешную мысль на спину будет прилетать кнут, хлёстко разрывая кожу. Ветхие книги на бархатных пыльных подушках кричат голосами тысячи ангелов:       — Живите праведно — и вы будете вознаграждены!       Будь терпелив. Будь смирен. Люби других и отрекайся от своей плоти, ибо соткана она из грехов и искушений. Раз ударили — так подставь другую щёку, окунули лицом в грязь — так умойся холодной водой трижды.

«Проведи меня сквозь греховный мир, дабы я узрел свет самых ярчайших звёзд — озари меня, о Всевышний!»

      — Закричим же все во славу Господа!       Аллилуйя!.. Аллилуйя!.. Аллилуйя!..

«А хочу ли я?..»

***

      Страшный Суд. Повелитель разгневан. Вас всех ждёт мучительная смерть — бегите!

«Должен хотеть, непременно должен хотеть. Позволь облобызать твою священную руку...»

      Они и бегут — в церковь, дом Божий, что укроет их от Дьявола и спасёт их души от жестокого пламени. Они молят о наказании, стоя на коленях перед алтарём, и, сложив дрожащие руки перед лицом, вздымают их, трясут чётками и выкрикивают слова раскаяния: «Простите нас, Отче!»       — Простите меня, святой отец... — вторит им юноша, сокрытый за позолоченной дверью в тёмной комнате, припадая перед регентом и проливая на холодный пол болезненные слёзы.       — Бог простит, чёрт тебя дери, — рявкает он ему, скидывая с сильного тела рясу и расстёгивая на брюках ремень, что звенит подобно колоколу. — А прощение заслужить надо.       Регент приглаживает свои растрепавшиеся смоляные пряди, поседевшие у корней, и утирает взмокший от желания лоб, когда жёстко хватает юношу за волосы на затылке.       Он ещё неделю не сможет петь фальцетом в церковном хоре. Как жаль! А ведь он пел точно маленький ангелок.       Низ живота регента мокрый от солёных слёз, и в этом крошечном пространстве за алтарём он в эйфории неосторожно бьётся головой о доски, за них же судорожно хватается руками, вдавливая ногти в самую сердцевину. Стоны грешников раздаются по ту сторону со скамей; рваные стоны того, кто служит Богу, как верная собака, застывают в воздухе раскалёнными облаками. Из его груди вырывается клокочущий хохот, в котором он скалит острые зубы и треплет мальчонку за волосы, в ответ слыша лишь сдавленное захлёбывающееся мычание, что прошибает его тело мгновенной дрожью.       — Кому ты сдался, чтоб тебя прощать? — хрипит регент едва слышно, и слёзы на пол капают только чаще, а вместе с ними и вязкие слюни.       Дитя Божье поднимает глаза к тёмному потолку и за сведёнными судорогой бровями напротив вглядывается в одну блестящую точку; глотку нещадно саднит, мокрые щёки болят — неужели Повелитель так и не внимет его глухим мольбам?

«И пусть от боли звёзды начнут вращаться — тогда увижу я огненные колёса твоей колесницы...»

      Глупцы, Господь не станет вас слушать: он приготовил меч, чтобы отсечь ваши головы и вырезать языки, которыми вы чествовали порочную страсть. Вы кричали её имя, цепляясь руками за изголовье кровати, — теперь же, рыдая, взываете к Его милосердию. Голоса срываются, вздохи по церкви разносятся чаще, и от них тухнут свечи: «Ах, Боже...»       — Ах, Боже!.. Пожалуйста, брат, не мучьте меня, — сбивчиво шепчет святая сестра, пока монах нетерпеливо задирает подол её чёрных одежд.       Он стискивает её полные бёдра, на которых ещё остались светло-зелёные следы с её прошлого покаяния, а теперь к ним со свистящим звонким ударом добавляется горящая красным пятерня — заклеймил. Стало быть, нужно и наказать.       — Ты сегодня не старалась, пока читала молитву. Где твоё усердие? — рычит он ей в загривок, а она с закатанными глазами пищит в ладонь, слыша, как трещат нитки на её белье.       В исповедальне тесно: высказанные грехи воняют под резной крышей, и деревянная рама елозит по рёбрам тупым ножом; но здесь и жарко, почти как в низвергнутом пекле, оттого и белоснежный хлопок полуапостольника больше не впитывает проступивший на лбу сладкий пот. Шапка монаха валяется на пыльном полу, и он приглаживает свои взмокшие торчащие волосы — а затем его пальцы вдруг овладевают дрожащей сестрой. Его длань обволакивает тёплая мирра, и с перстов она хлюпко капает на его подбородок, когда он подносит руку к своим припухлым губам.       Люди за тонкой стенкой, через которую пробивается тусклый свет свечей, каются за то, что позволили душе отдаться блуду и прикоснуться к себе этой ночью; кто-то целовал мужа, кто-то лобызал жену, а в дальнем углу один человек шёпотом рассказывает о кровосмешении — запретный терпкий плод. Его вкус вяжет язык — святая сестра лепечет тоненьким голоском бессвязные фразы и глухо стонет отрывки из псалмов; его запах заползает в ноздри — святой брат то и дело облизывает влажные губы, чувствуя, как лёгкие наполняет приторный аромат. Брат сестру прижал к кресту — Господь не вымолвил ни слова.       Нестройные толчки монаха выбивают из пересохшего горла сестры дрожащий голос, что прерывается подобно пению детей с истерзанными глотками и синяками на запястьях. Но её рот трогает истомлённая улыбка: святой брат несомненно жесток с ней — то, как он тянет её за курчавые волосы, и то, как каждый вырывающийся из его груди, сдавленный рык эхом сопровождают звонкие шлепки кожи о кожу, есть истинная жестокость, но в ней под толстой коркой слепого наслаждения, где меньжуется боль, сокрыто искупление.       — Исповедуйся мне, — замедляется он, заботливо гладя её лоснящуюся спину, и тут же жёстко сжимает плечо.       — Я видела, как Вы зажимали младшенькую сестрицу у ворот...       Детские голоса в хоре дрожат и ослабевают под злостные крики регента, что направляет их песнь к ангелам.       — Что ещё видела? — склоняется монах к макушке сестры и вдруг резко толкается в ней. — Говори!       — Вы целовали её и что-то шептали... — она захлёбывается воздухом, когда он сковывает её талию в грубых объятьях. — Молю, простите!       — Ну что за вздор...       В их глазах огоньки от свеч мерцают звёздным небом; радужка сужает зрачок и тянет его за собой наверх, под веко, а с ними и горящее пламя десятков фитилей растягивается в длинные сверкающие нити. И судорожные вдохи наперебой доносятся то со скамей, то из исповедальни: покуда грешники льют на холодный пол восковые слёзы, монаха с головой захлёстывает блаженство. Не то, к какому склонял Повелитель в начале человеческого пути: горячее лоно, запах пота и податливая плоть — вот, что нужно для того, чтобы узреть миллиарды искрящихся звёзд. Они посыплются из глаз, как изо рта раскаявшихся вылетают отчаянные мольбы, — и плевать всем, что губы замараны белой коркой и пальцы грязны от плотских утех.       Они продали души похоти, и хоть бы кто заговорил о смирении и кротости, о невинности в её чистейшей красоте и первозданном понимании. Песнь до ангелов не долетит, отягощённая развратным хлюпаньем и чавкающими поцелуями.       Молите Господа, дабы не стало хуже. Дураки, пока вы читаете молитву, вам стоило бы её кричать, задрав голову к потолку!       — Я собираюсь ставить свечки, — шепчет святая сестра на ухо монаху, одёргивая задранный подол осквернённых одежд. — Вам за здравие или благоразумие?       — За здравие, — говорит он на выдохе, жарко целуя её в румяную щёку. — И лучше сразу три.       Её влажные и искусанные губы складываются в осторожную улыбку, и она сбивчиво смеётся, когда её брат по Богу и кресту заговорщически просит её остаться у алтаря после услужения священнику. А затем он устало плюхается на стул с сигаретой, зажатой кривоватыми зубами, и, сёрбая черносливовый дым, глядит на складки чёрного платья, что стянули плотную спину уходящей монахини.       Она лукаво поглядывает на него через плечо, пряча за ухо выбившиеся кудри.       Повелитель не жалует бестий в Его святом доме. Лишь только чистая душа!.. А, впрочем, был бы здесь хоть один, кто чище уголька. Покайтесь, ибо Он наступает!       — Отче, как мне жить? Куда бежать? Ведь я погряз в грехах... — вдруг ноет кто-то из приоткрытого окошка на ухо монаху, пока тот одурманен масленым дымом.       — Ты мне, сучоныш, голову вздумал морочить? Иди на причащение! — рявкает святой брат и хлопает перед лицом грешника резной створкой.

«Нет, я не стану вопрошать. Я буду лишь молить тебя, о Господи, стирая колени в кровь...»

      За песнью детей, что тянут её надтреснувшими голосами, вы не услышите, как в свинцовых облаках ворчит истина, готовая уничтожить ваш крошечный Содом. Вы будете толпиться у крови и плоти Господних, — тогда откройте шире ваши рты, чтобы бурлящий крик вознёсся к небесам!       Гроза идёт. И люди рыдают: топчут ногами свечные кляксы и упавшие слёзы раскаявшихся, а с ними под жёсткой стопой оказываются и хлебные крошки. Они готовы жрать иссоп, сушённый над неугасаемой лампадой, и будут им давиться в попытке заглушить стучащий в жилах страх: «Окропите нас святой водой да очистите душу от грехов!»       — Дабы сверкали вы ярче снега, что лежит у магистрали, — посмеивается священник, морща переносицу, и вытряхивает из карманов залежалые чесночные сухари прямо в миску из сусального золота. — А ты чего встал? Бутылку тащи!       Долговязый послушник быстро кивает, топчась на месте, как ретивый конь, пробегает за спиной регента, чей громоподобный голос сотрясает стены Божьего дома, а за ним дрожащей нитью протягиваются детские тонкие ноты.       — Господь лишит, но Он и одарит! — разносится его бас и застревает в умах каждого, кто сидит на скамьях, уткнувшись лицом в собственные ладони и продавив чётками следы во лбу.       Регент подмигивает послушнику, вместе с тем щёлкая языком, стоит только ему с ухмылкой потрясти в воздухе чёрной бутылкой; и святые, облачённые в белоснежные хитоны существа, что стоят на пьедесталах, уставшими голосами тянутся за вскинутой вверх тяжёлой мясистой рукой, — им ли не знать, как умеет она бить в гневе и как может в вожделении приласкать до отвращения. И их светлые слезящиеся глаза с грустью глядят вслед послушнику, что сверкая пятками бежит к священнику, — а у его ног уже сидит, склонившись, рыдающая фигура.       — Ну, что ты, дитя моё, не плачь, — причмокивает священник, отпив из рюмки, и кладёт ладонь, осыпанную крошками, на покрытую платком голову. — Давай-ка, открой ротик...       И губы женщины вздрагивают, приоткрываются навстречу поднесённому к ним золотому кубку, в который мгновение назад послушник что-то наливал из чёрной бутылки, — то слёзы Господни, как обозвал шнапс священник. И теперь он с усмешкой на губах, от которой морщины от носа до уголков рта выгибаются двумя глубокими дугами, наблюдает, как грешница давится алкоголем: он прозрачными струйками стекает по её дрожащему подбородку и напряжённой шее, смешиваясь с редкими слезами, стекающими по бледным щекам.       Она сжимает подол одежд священника, а он — тот, кто свят и светел, — твёрдо сжимает её затылок.       — Все беды как рукой Божьей снимет, — приговаривает он, отнимая от мокрых губ холодный металл, и вкладывает в грешный рот чесночный сухарь.       Женщина смотрит на него захмелевшим взглядом; шнапс бьёт в её пустой голове, и всё вокруг кажется таким забавным, даже пальцы раззадоренного священника на её языке видятся ангельскими перстами.       — Какая же ты бл...       — Я дьячка сегодня встретил! — весело шепчет послушник на ухо священнику, отчего тот покидает греховный язык, размазывая слюни по розовеющему лицу, и отталкивает грешницу прочь от себя.       — И что дьячок? — хмурится священник и присасывается к ещё одной рюмке.       — Спрашивает, сколько ещё бутылок к воскресенью подвезти, — и высокий послушник тянется к сухарям в чаше.       Они смеются и косятся на виляющую бёдрами монахиню, что, поправляя одеяние, выходит из исповедальни, откуда плотным потоком тянется благовонным дым, и пальцы монаха с кое-где чёрными от сажи ногтями проглядываются сквозь призрачно-серые разводы.

«Чтобы даровал ты мне мудрость и покой, чтобы снял с души моей камень и с языка моего оскомину...»

      — Дай три свечи, — хлопает монахиня по деревянной крышке, когда работник свечного стола поднимает на неё чуть прищуренные глаза.       — Чего тебе ещё дать? — хмыкает он и тут же возмущённо охает, когда святая сестра выхватывает свечи из золочённого подстаканника. — Стерва, я тебе покажу!       — Чего я там не видела!       Её звонкий смех маленьким колокольчиком звенит в грохочущей за витражами грозе. Херувимы разгоняют крыльями в небе гневный хор ветров, покуда престолы рыдают тысячью глаз над высохшей от греха землёй.       Повелитель недоволен...       Люди укрываются в Божьем доме от дождя, разъедающего истлевшую плоть. Топот, гвалт, зрачки мечутся в панике, кто-то причитает у икон.       Повелитель разгневан!       Регент берёт в руки прутья, смоченные в солёном растворе. Он под руку тащит безмолвно плачущую маленькую девочку за алтарь, где высечет её за фальшивую ноту: «Помогите...»       — Помогите! — является грешник, словно чёрт из табакерки, перед свечным столом. — Мне за дочь помолиться нужно.       Но работник, чьи руки смердят табаком и воском, только стучит ногтём по табличке с расценками.       — Но... — заикается грешная душа. — Это же крохоборство!       — Тогда увидишь свою дочь в канаве со сточными водами! — прикрикивает работник, и его волнистые волосы подпрыгивают, когда он бьёт ладонями по прилавку. Он смотрит вбок: — И все вы, ослы! Кто хочет замолить грехи, кто хочет упокоить душу, кто хочет попросить у святых здравия для родственничков — все вы сперва должны заплатить. Иначе познаете на себе гнев Господень!       Плач людей прорезается яснее сквозь вездесущий шум; где-то за дверью раздаются хлёсткие удары розгами и натужное мычание, а монах хохочет, зажав сигарету пальцами так же изящно, как это делают распутные вдовы на мессе, и смотря, как священник вместе с послушником крутятся у подсвечников, задувая одно пламя за другим.       — Гасни, гасни, огонёк надежд!       — Вновь мы провели этих невежд! — поют они в два голоса, и несколько восковых палочек с хрустом падает на пол.       А под деревянной крышкой свечного стола всё больше копится шуршащих купюр. Острая улыбка на лицах пятерых служителей: регент млеет от детского плача, монах с упоением глядит на мелькающие там и тут женские бёдра, священник с рюмкой шнапса и послушник с сухарями во рту кричат под сводами храма ругательства, которые так воспрещались Господом, и курчавый восковой работник радуется, подсчитывая хрустящие в руках бумажки.       Повелитель будет к вам безжалостен. Он сломает каждого, точно сухую ветку, и кинет в геенну огненную, что заглушит крик и вопль: в Аду есть место только гнетущей тишине — от неё уши выворачиваются наизнанку.       Чш-ш! Прислушайся, грешная душа, павшая ниц перед святыми ликами... Разве ты не слышишь шаги Господни в облаках? Неужели не желаешь быть наказанной? Подставь спину, тварь дрожащая! «За каждую мысль...»       — За каждый твой промах я буду бить сильнее, — шипит регент на ухо рыдающей девочке и дёргает её за волосы. — На колени... И начинай молиться.       Ливень хлещет ставни.       — За каждый твой шаг я буду одаривать тебя взглядом, — шепчет монах святой сестре в её приоткрытые губы и задирает её подрясник. — Будь послушна... И начинай молиться.       Молния разрезает угрюмое небо.       — За каждый твой глоток воздуха я буду подливать тебе яд в еду, — смеётся священник у плеча грешника.       — За каждую твою жажду я буду подавать тебе воду из лужи, — усмехается над другим плечом долговязый послушник.       — Будь бдительным и начинай молиться! — кричат они в оба уха, пока в голове не раздаётся звон.       Ветры с корнем вырывают саженцы у святых стен.       — За каждую твою жадность я буду брать сполна, — твердит работник свечного стола, постукивая воском о дерево. — Заплати душой... И можешь не молиться!       Бегите. Бегите, люди, пока Он даёт вам возможность укрыться. Бегите... Бегите...       Бегите!

«Так накажи же меня! Вот он я, на коленях — у твоих колен...»

***

      — Пусть твоя ярость не знает пощады. Аминь...       Праведник осеняет себя крестом и открывает глаза, блестящие за окулярами в грозовой тьме комнаты: они смотрят на распятое металлическое тело Господне, чья голова в унынии склонилась над аккуратно застеленным ложем. В его бронзовых вырезанных зрачках столько боли — не от гвоздей — от храма, где рыдают дети и стонут монахини. В ночи его поразит молния, и пусть те, кто не успел сбежать, рассыплются в прах!       Как сказано, так будет сделано.

Коли не будете жить по заповедям Божьим, небеса исторгнут шестикрылых серафимов, что возвестят вас об ужасном дне...

      Регент, хрюкая со смеху, валится в обнимку с послушником на выженную траву, и алкоголь выплёскивается в разные стороны из их заляпанных миррой рюмок.       — Давай к нам, набожник! — выкрикивает монах, завидев праведника, идущего вдоль дороги. — У нас праздник!       — Что празднуете? — поправляет он очки и жаждет подойти поближе.       Но ангелы придерживают его за плечи: кто воистину верит, в пекле не сгинет.       — Бог сегодня ночью грешников покарал, — говорит улыбающийся священник, а затем вдруг кидает к ногам праведника обугленный ботинок. — Этот стоял у кандило, например.       — А этот отказался мне платить, — фыркает работник свечного стола, швыряя на дорогу обгоревшую куртку.       Ангелы кричат познавшему веру, что нет нужды связываться со скверными псами Повелителя.       — Жили грешно — померли смешно! — прибавляет послушник, ползая на карачках.       И тогда праведник отступает назад. От одежды несёт смрадом спалённой в электричестве туши, отчего даже начинают слезиться глаза, пока в уши не проникает хриплый баритон регента, развалившегося на земле. Он поёт — нет, почти рыдает! — слова из стихир и протягивает руки к испепеляющему солнцу, неразборчиво водя изодранными пальцами в воздухе: «Перед Твоим могуществом я мал...»       Бог ожидает, чтоб на колени ты упал.

Бегите.