Милые детишки

      Замуруйте меня в стене — прямо там, за досками. Раскрасьте моё лицо в белый и нарисуйте на щеках два красных круга, веки подведите чёрным и затолкайте меня в картонный саркофаг. Оденьте меня нелепо: пусть будет цветастая рубашка на размер меньше моего и панамка, как у малышей на море, пусть на мне будут шорты и подтяжки, белые начищенные гольфы и остроносые лакированные туфли. Своё завещание я распишу цветными мелками на метре обоев, только прошу — похороните меня в стене.       И поставьте новый плинтус. Прежний я отодрал.       За ним я прячу сокровенное: я дышу над этой тонкой щелью, как алкоголик над стопкой спирта; там погребены мои счастливые годы! Туда я прежде складывал снежные звёзды и сердечки, которые с таким усердием лепил замёрзшими красными пальцами, пока хвостом шёл за хмурой матерью через парк.       Но вот я вновь заглядываю за плинтус — а снега нет. И куда, чёрт возьми, он делся? Мои бесценные труды просто растаяли, и деревянные доски безжалостно выпили эти прозрачные соки. Разбухли, словно свиньи. Да я их сейчас же сломаю! Я превращу в месиво то, что меня раздражает; я топаю ногами и со злостью хлопаю себя по бёдрам, — как малое дитя, я требую, чтобы мне вернули то, что так нагло отобрали.       Верните то лучшее, что происходило со мной.       Отдайте мне моё детство!       За плинтусом истлели мои игрушки: плюшевый медведь покрылся зелёной плесенью, металлическая машинка разваливается на запчасти от ржавчины. А моя оловянная армия солдатиков? Что сделало с ними беспощадное взросление! Теперь я вижу лишь кучку стружек, от которой хочется чихать, а в ней изредка торчат то каски, то плохо выточенные сапоги, то пики на автоматах, — хочу протянуть руку и уколоть палец, да чтоб до крови и насквозь. Только вот рука взрослого человека не пролазит в крохотное отверстие.       Раньше было лучше.       «Повзрослей».       Клянусь своими молочными зубами, что лежат в коробке из-под печенья, раньше я мог видеть больше и шире. Когда взрослые проходили мимо леса, я тыкал пальцем в деревья и кричал, что это спят, сгорбившись, могучие великаны. В детстве я мог солнце назвать мандарином! Для меня трава была зеленее, небо светлее даже в самую ненастную из погод, и грома с молниями я страшился так же, как сейчас мои руки трясутся при виде худого кошелька. На что я только потратил деньги? На что я променял своё детство?       Я ломлюсь в узкую щель, царапая щёку о доски и ими же раздирая кожу на руке. Пустите! Я хочу быть снова глупым и счастливым в своей глупости!       Но меня дёргают за шиворот и ставят перед зеркалом. Я морщусь: вижу перед собой взрослого мужчину с морщинами у уголков глаз и у носа, с седыми висками и разодранной в кровь рукой, которой так хотелось прикоснуться к давно ушедшему; это не могу быть я, нет.       «Ты разменял уже пятый десяток».       Я закрываю слезящиеся глаза — и вновь открываю. Теперь я улыбаюсь, ведь в отражении вижу маленького мальчика с доброй усмешкой на детском лице; румяные щёчки, и черты лица такие приятно-мягкие, воздушные, как облачные овечки. Дайте коснуться себя! Но под шершавой рукой я могу ощутить лишь кожу, сухую, как пергамент, которую пиявками облепили шрамы и неровности.       Как же я плох... Как же я стар! А этот улыбающийся мальчик в отражении, — почему я не остался таким же по прошествии многих лет? Я вижу задорный блеск в глазах и улыбку по-детски пухлых губ, и хочу с остервенением всё это присвоить себе. Отдайте моё детство, каким бы плохим оно ни было, молю, верните меня обратно в материнскую утробу и замедлите время, что несётся со столь непозволительной скоростью. Я хочу прокрасться за плинтус и поиграть в игрушки, и в мой нос пусть ударит приятный запах свежевыжатого сока, а не очередная рюмка с горькой водкой, что разливается по горлу раскалённым железом.       Я упираюсь руками в отражение и надеюсь провалиться в зазеркалье, но над макушкой раздаётся мерзкий голос:       «Ты кличешь детство, которое будет от тебя удирать, как уличная кошка. Твоё время ребячества прошло!»       И настали заповеди взрослого человека.       — Работай, развивайся, будь пунктуален и обязателен, терпи и прогибайся, молчи, затем можешь выпить, ублажай жену, люби деньги и ненавидь себя за то, что убил желание летать в бескрайнем космосе, как когда-то мечтал в глубоком детстве, — говорю я, а плачет ребёнок в зеркале.       Ужасные слова: звучат, точно проклятья ведьмы, и на коже отпечатываются клеймом похуже, чем у кровожадных пиратов. Но мне хочется испить этих детских слёз, утереть ими своё лицо и измазать в них пальцы зачерствевших рук; я не сомневаюсь — они сладкие. От них не разит солью, как от взрослых, что, скатываясь к подбородку, прожигают на щеке кровавую борозду.       Я склоняюсь к мальчику и вижу, как он со страхом и нетерпением разглядывает моё онемевшее лицо.       Подари мне кусочек беззаботного детства — отдай свои глаза! Вместе со слезами, но без страданий, и я вставлю их в собственные померкшие глазницы, чтобы хоть на несколько секунд вспомнить, каково это — видеть в туче плывущий по волнам корабль и принимать ворчливого комара за недоросшую стрекозу. Я знаю, детским глазам не продержаться долго в моём взрослом теле, потому я сложу их за плинтус: где пыль осела на воспоминаниях толстой коркой, где пахнет унынием и лишь совсем чуть-чуть мамиными губами. В детстве мать выглядела для меня львицей, а сейчас из её карманов сыпется могильный песок.       Беспощадный луч из окна ослепляет меня, и ребёнок в зеркале пятится назад.       — Там, где светит солнце, Африка, а где люди плачут колючими снежинками, Вечные Льды.       — Так отведи меня в Африку, паршивец!       Мне не нужна боль, мне не нужны тяжёлые бёдра жены: пока она меня жарко целует, мне хочется забыться в материнских объятьях, моё тело требует света и смеха. Я хочу ухватить мальчишку за тонкое розовое запястье, но наблюдаю лишь, как он, спотыкаясь, бежит без оглядки к обнесённому причалу. Слёзы бьют мою ладонь; у медведя с треском рассохшихся ниток отвалилась лапа. Что же мне теперь прятать за плинтусом? Радость должна быть сокрыта за семью замками, но в моём распоряжении лишь хлипкие шесть досок.       «Так сколоти из них гроб».       Я у разваленной стены: под ногами трещат осколки зеркала, шуршат исписанные мелками обои, но пустующая щель в полу, от которой тянет холодом, не даёт мне покоя; в прошлому году я ещё ощущал хоть какое-то тепло.       — Папа, а ты чего грустишь? — треплет меня дочь за рукав.       Точно моё убежавшее отражение, она глядит на меня сверкающими детскими глазами и хлопает ресничками, прижимая к животу игрушку.       Моё миниатюрное детство. За ним я могу лишь наблюдать.       — Твоё счастье быть такой наивной, — вздыхаю я, когда беру дочь на руки.       Она меня не понимает, но я рад, хоть и с завистью смотрю на её чуть вздёрнутые брови и пухленькие щёки. Маленькая прелесть пришла поиздеваться надо мной своим ребячеством. Я ведь тоже хочу вновь разрисовывать этот блекло-серый мир жирными и плотными мазками гуаши, а не лить воду, чтобы растащить одну каплю акварели по всему холсту, — дочь в яркой краске измазана по локти и по уши.       Я вижу на выдранном плинтусе крошечное синее пятно.       Тоска берёт за душу, она же звенит колоколом у висков. Как безжалостна человеческая потребность в счастье!       А счастье в детстве.       А детство у всех взрослых погребено за плинтусом: поближе к разуму, чтобы мозолить воспоминания, и подальше от тела, чтобы не дотянулась рука.