Милые детишки

      В марте отец им крикнул, стоя на берегу реки:       — Живите, как хотите, и делаете, что вам вздумается, а я в этом участвовать не собираюсь!       Маленький Анкель прижимал к себе продрогшую сестру и закрывал её мокрые глазки ладонями, чтобы она не видела, как их мать через камыши, через ряску, в неглиже бежала за отцом, который, загребая руками, продвигался всё дальше в промозглых волнах, пока они полностью его не засосали в чёрное чрево.       А мать всё стояла там: её ноги, уходящие глубоко в тёмные воды, била дрожь, водоросли облепили её голени и ляжки, как хищные пиявки. Анкель с ужасом слышал её трезвонящий крик, и его слёзы падали сестрёнке на лицо.       В марте отец разбил матери сердце. В апреле они совсем забыли о собственных детях. В мае колыхнулось зеркало воды — когда же она теперь вновь станет смиренной?       Мать смотрела на сына большими красными глазами, — ненасытная барракуда.       «Отец ушёл, оставив мать без сердца. Они совсем забыли о нас!»

***

      Река покрывалась зелёными бурлящими волдырями, когда Анкель забрасывал в неё жёсткую сеть. Он не помнил, когда в последний раз видел своё отражение, наклоняясь над водой, — она была неспокойна ещё с тех пор, когда в марте подул первый весенний ветерок, а отцовские ступни в тяжёлых ботинках скрылись в иссиня-чёрной толще. Но каждый раз казалось, что где-то вдалеке мелькает мертвенно-бледная рука, облепленная рабочими мозолями и рыбьей икрой. Холодно, очень: студнеобразные волны давно заползли в высокие сапоги Анкеля, пока он медленно пробирался вперёд, всматриваясь во что-то, что вздымалось над бушующими водами; он остановился лишь тогда, когда носком упёрся в подводную корягу, и жадные до крови волны принялись вылизывать его бёдра даже сквозь толстую стёганую ткань.       Руки на горизонте больше не было. Анкель в страхе и растерянности выбежал на берег, спотыкаясь о собственные онемевшие ноги; вновь крик — на этот раз его, — и он с размаху швырнул в воду камень, будто это могло стать ему утешением.       Вода стала качаться сильнее прежнего. Стоит ли теперь надеяться, что когда-нибудь все эти волны просто рассеются?       Он плёлся домой. За ним тянулись размазанные и сырые следы и волочилась пустая сеть, которую он со злостью бросил с глухим ударом на деревянном пороге. А за дверью мать трепала дочь за волосы, выплёвывая ей в лицо всю скверну, какая только была в этой худощавой женщине.       Он любит мать, — да только кожа её стара и повадки дики.       — Признавайся, зачем руку исколола? От работы отлынивать собралась? — взвывала она громогласно, и от её потрескавшихся рук Изольду бросало из стороны в сторону.       — Это всё Анкель! — и она тут же взвизгнула от кулака.       — Дрянь! Не смей на брата клеветать!       Анкель молча утирал мокрые щёки такими же мокрыми руками и исподлобья смотрел на присмиревшую с его приходом мать. Изольды уже нигде не было.       — За что ты её била? — спросил он твёрдо, встав вплотную к матери, на что она многозначительно повела бровью и посмотрела влево.       — Было бы за что — убила.       Она шипела каждое слово, уставившись в грязное окно на едва видневшуюся реку, до тех пор пока Анкель не сковал её руки, без всякой нежности вцепившись ногтями в костлявые локти, а затем и впившись в сухие губы слюнявым поцелуем. Никакого удовольствия — только стареющая вобла продолжала жаться к его груди и запускала свой липкий, по-мерзкому мягкий язык в его рот. И пахло от неё так же: рыбой да склизкими водорослями.       Вода бурлит. Все в ожидании нереста.       Её пальцы забрались под его рубашку, но Анкель её тут же оттолкнул: нечего ей распускать руки — он не станет тратить на неё сил.       — Анкель, милый мой... — взмолилась она сиплым голосом и вновь протянула к нему жаждущие ладони, но как только он отбросил их от себя, скривив лицо, она занесла над ним руку.       «Мама!»       Тяжёлая затрещина горела бордовой пятернёй на лице Анкеля, когда он шёл в сторону продуваемого северными ветрами сарая и бесслёзно всхлипывал, по несколько раз обматывая проколотую ладонь колючей бечёвкой.       Мать отослала его работать: раз он не желает ублажать её, то пусть снесёт дрова в сарай и накроет их парусиной. Он знает — сегодня дверь в дом для него закрыта, как и для Изольды. Наверняка и она сейчас беззвучно рыдала, забившись в ветхий угол, представляя, как завтра они с братом будут долгие часы стоять на коленях под дверьми, точно две голодные собаки, а когда мать всё же выйдет к ним с надменным видом, примутся лобызать её хрящеватые пальцы с выступающими суставами, моля об искуплении.       А потом она затолкает Анкеля в комнату и запрёт двери на замок: разозлит его, чтобы он был жёстким с ней, подобно отцу, и до тех пор, пока ей это нравится, она будет извиваться под ним и задыхаться от спёртого воздуха; возможно, он не так на неё посмотрит или сожмёт её дряблую грудь чуть сильнее обычно — тогда она будет бить его за дерзость.       Его израненные с прошлого раза плечи и спина до сих пор саднили, когда он лежал в своей постели, зарывшись под одеяло, точно спрятавшись в кокон, — ему бы выплакаться хоть раз, по-человечески да навзрыд. Только нечем: золотая слеза выпала в апреле и впиталась в серый песок.       Он любит сестру, — да только жадная вобла высасывает из него все молоки.       Изольда таскала тяжёлые ящики из угла в угол, вцепляясь в них дрожащими руками, и Анкель, замерев у приоткрытых в сарай дверей, отчётливо слышал хлюпающий звук в её глотке и натужное сопение; она склонила голову и царапала босые ноги о солому, — мать даже не дала надеть ей кожаные мешки на завязках, которые сестра с искренней любовью окрестила «башмачками».       — Опять матери на меня жаловалась? — недовольно спросил Анкель, вырывая из рук Изольды очередной тяжёлый ящик, набитый смердящими рыбьими костями, в которых были похоронены одежды отца. — Она тебя за это бьёт, и, знаешь, поделом!       — Тебя она тоже бьёт! Вон, только глянь на своё лицо, — скривилась Изольда и сплюнула под ноги брату. — И рукав твоей куртки она оборвала так же, как и отцу когда-то.       О берег глухо ударилась лбом мёртвая волна. Казалось, каждое колыхание водной глади отдавалось с особой силой в ушах Анкеля: если бы он хоть чуть-чуть напрягся, непременно услышал бы ворчание озлобленных рыб и исторгаемый толщей глубинный крик.       — Держи язык за зубами — только зря воду тревожишь, — прорычал он сестре и плотнее запер двери в сарай.       Все знают: когда рыбам охота спариваться, нужно быть предельно тихими — иначе останутся без еды и придётся жить впроголодь до следующего нереста. А рыбы злятся, — во влажном воздухе растворяется запах застоявшейся крови; они разорвут друг другу жабры, сожрут блестящие глаза и повыдёргивают перья плавников. И щучья морда, выглядывающая из засады, станет самой прожорливой и распутной среди других толстых рыбьих губ. Но если её ко дну припирает сом — наглой щуке стоит утихомирить пыл.       Анкель не хотел сегодня измываться над потрёпанной сестрой, ведь и его самого тянул вниз тяжёлый отпечаток руки на щеке, но ласки Изольды всегда действовали на него противоестественно; голова раскалывалась от сбивчивых молитв матери, доносившихся из дома, о сыне, что заменит мужа и взвалит на свои плечи мужское ремесло, и о дочери, что омолодит мать сладкими лживыми речами. Нет, они плохие дети. Такие же плохие, как и посевы в этом году: ничего не проросло за последние несколько месяцев, да и все давно забыли, что закапывали в сухую потрескавшуюся землю, а Анкель только и успевал давить гадюк, вылезавших из трещин в поникшей траве.       Сом и щука кружат в медленном танце и едва двигают плавниками, ибо знают, что хватит одного резкого движения — и их отхватят вместе с позвонками.       Мягкие приоткрытые губы напротив вздрагивали, когда Анкель впивался большими пальцами в тонкую кожу под ключицами. Он чувствовал лёгкие толчки в грудь, но они ослабевали посекундно с новыми попытками сопротивления: зажатая между стылой древесиной стены и горячим телом брата, Изольда могла лишь упиваться приятным пресным ароматом, какой тянулся из речных глубин. Молодая кожа пахла так приятно: не было в ней чужих примесей, и любой судорожный вздох, срывающийся с уголков рта, слышался совсем иначе.       Почти как протяжные песни рыб в преддверии...       — Это нерест, чувствуешь? — спутанно шептал Анкель срывающимся голосом и тут же льнул к гладкой шее Изольды. — Он так близко... Вдохни, прошу!       И тогда она прижимала его голову к собственной груди, чтобы он услышал, как её лёгкие наполнялись вязким вожделенным запахом. Он медленно стекал по её горлу, прямо как капли рыбьих молок на камнях и песке, и наполнял низ живота голодом; Изольда вдруг обхватила лицо Анкеля прохладными ладонями и вжалась в его губы. За короткий миг сарай наполнился сдавленными вздохами и причмокиванием, с которым сестра отстранялась от брата, чтобы затем снова напасть, зарывшись пальцами в отросших волосах.       Щука жуёт сомовий ус, призывно дёргая спинными плавником, и от вида крови над толстой губой распаляется сильнее. Она открывает пасть, показывая ряды остроконечных зубов, — сом лихо разворачивается, угодив мощным хвостом прямо по сплющенной морде.       Анкель толкнул Изольду на необработанный деревянный стол, навалившись сверху на лихорадочно вздымающуюся грудь, и снова — язык, губы, жадные до лоснящейся кожи пальцы, носы, что с трепетом вдыхали приторный запах, источаемый из-под одежд. Плевать, что холодно и мокро — куртки и штаны всё равно летели на пол, а на них сверху тут же осыпались соломенные ошмётки, — скоро станет жарко и влажно. Не так, как в крохотной каморке в ветхом доме, в которой стояла лишь одна кровать без подушек и одеяла: там подушкой служила материнская голова с растрепавшимися волосами, а одеялом — дрожащее от усталости тело Анкеля. Но сейчас, замерев на ничтожный момент перед раскрасневшейся Изольдой, чьи плечи были прижаты прямо к колючей столешнице, он, казалось, мог спокойно вздохнуть.       Щука не сдастся. Она с остервенением пихает сома разбитым носом в мясистый бок и норовит вгрызться в плоское брюхо, но она тут же пятится назад, когда он разевает огромный рот и плывёт на неё. В больших красных глазах теряется ужас.       Стол шатался. Изольда вскрикивала от заноз, царапающих кожу на лопатках и впивающихся в самое мясо, и от Анкеля, которого везде было слишком много: он в ней, он над ней, он нещадно стискивал её бедра сильными руками, он же едва успевал дышать между собственными резкими толчками. Она ни на секунду не отпускала его напряжённых предплечий, будто без этой поддержки он бы без сил рухнул на неё и безвольной тряпкой свалился на пыльный от старой пшеницы пол.       Сом непременно сожрёт изворотливую щуку, но сначала как следует наиграется со своей добычей. Он прикусывает её круглый плавник и слегка треплет, пока та не задёргается в болевых судорогах, а затем отпускает. Он толкает её покатым лбом и с наслаждением получает отчаянный удар хвостом по круглому глазу.       Изольда настойчиво пыталась притянуть Анкеля к себе, но он, как бы ни хотел, не поддавался. А чтобы больше не было соблазна коснуться её влажных губ, он одним рывком перевернул её на живот.       — Анкель, пожалуйста! — всхлипнула Изольда, вновь окольцевав его запястье цепкими пальцами.       — Если мать почувствует на мне твой запах — убьёт, — прошипел он ей в макушку и особо глубоко толкнулся в разгорячённом теле.       Он вжал ладонь в её затылок, пропуская сквозь пальцы короткие, закрученные у концов волосы; из розовых от прилившей крови плеч торчали маленькие деревянные иголки. Анкель обязательно их вытащит — позаботится о сестре, как и всегда это делал, но только не сейчас, когда она голой грудью тёрлась о всё тот же жёсткий стол и, дрожа, сжимала руку в кулак. Как же его это забавляло!       «Это нерест — всё вверх дном. Здесь вода бурлит от рыбьих криков...»       Щука совсем без сил: она знает — сом сейчас сожрёт её с потрохами. Из его маленького глаза струится кровь, и он плывёт за ней.       Изольда взвизгивала и упиралась лбом в дерево, когда пальцы брата отчаянно сдавливали тазовые кости. Его тяжёлое сбившееся дыхание она ощущала загривком. Глаза закатывались — она непременно рухнет в обморок.       Сзади острые камни, по бокам густая поросль — некуда бежать. Щука скалится: прячет хвост в водорослях и прижимает плотнее к телу плавники. Была б забота, — сом вновь разинул пасть.       Рваный выдох, за ним каскадом посыпалась дрожь по всему телу, а голос Изольды, звучавший поломанным колокольчиком, утонул в завывании ветров, что проникли в сарай. Она едва успела пискнуть, когда Анкель придавил её, а его дыхание обожгло кончик уха; его руки вдруг ринулись наверх и грубо сдавили рёбра под исколотой грудью.       Сом с усердием ломает щучьи кости и перемалывает сочное мясо зубами. Он треплет щуку, отрывает от неё куски, и всё вокруг него окрашивается грязно-бордовыми разводами.       Анкель выдохнул с болью в груди. Он потёрся носом о взмокший затылок Изольды и попытался заглянуть в её полузакрытые глаза, но натолкнулся лишь на трепещущие ресницы, под которыми в страхе метались расширенные зрачки.       — Мать всё равно узнает... — просипела она, поднеся дрожащие пальцы к своему рту.       «Старая кожа должна упасть на дно, когда приходит молодая!»       Руки Анкеля скользнули вниз, снова к её пояснице, а затем и ниже: с неразборчивым ворчанием он дёрнул Изольду на себя, и она с замиранием и округлившимися глазами ощущала, как он грубовато водил ладонью между её мокрых бёдер. А затем он резко поднял сестру, развернув к себе, — и тогда она запаниковала. Замаранными влагой пальцами Анкель измазал Изольде всё лицо и на мгновение затолкал их ей в рот, чтобы оттуда не вылетело ни единого слова.       Задыхаясь, она потянула руки к своему блестящему лицу, чтобы утереть с него молоки и отплеваться в ладони, но Анкель без жалости ударил по ним, задевая незажившие ранки.       — Не смей трогать, — хмуро приказал он ей и, чуть помедлив, чувственно поцеловал в сладко-солёные губы. — Пусть вобла всё узнает.       Сытый сом уплывает обратно в спокойные воды, оставив от щуки только два порванных плавника. Скоро... Нерест уже очень близко!       Анкель теперь сидел на скрипучем полу, прижимая к себе продрогшее тело Изольды, укутанное в его стёганую куртку; она молча покусывала ноготь на своём большом пальце и осторожно вдыхала пресный запах вод с жёсткого воротника.       — Не выходи завтра из сарая, — тихо проговорил Анкель, прикрыв глаза и прислушиваясь к тому, как сильно раскачивались волны на реке.       — Ты пойдешь просить прощения без меня? — Изольда нахмурилась. — Тебе даже дверь не откроют.       — Не буду я просить прощения. Не у этой мерзкой воблы.       Изольда подняла на брата помутневшие голубые глаза и опустила прохладную ладонь ему на грудь.       — А у кого тогда?       — Не знаю... — сглотнул Анкель, поджимая губы. — У воды, наверное. Отец похоронил там своё сердце.       «В мае отец потерял себя, растирая по лицу гнев, — мать расколола его сердце надвое».

***

      Волны шумели наперебой. Казалось, будто поднялся шторм и мрачные свинцовые тучи с минуты на минуту должна была разорвать гроза, — но отзвуки грома едва слышались лишь где-то вдалеке.       Их сполна перекрывал крик матери.       Анкель тащил её за волосы с верхнего этажа, где находилась та самая ненавидимая им каморка и куда мать заволокла его почти сразу, стоило ему взойти на крыльцо. Она тащила его за шкирку, проклиная своим грязным ртом и тут же им целуя сына в солоноватые губы.       — Я знаю, что вы делали с Изольдой в сарае, — томно шептала она ему в висок, прежде чем больно вцепиться ногтями в его щёки.       — А я знаю, что буду делать с тобой.       Анкель больше не будет ей опорой, на которой она весело прыгала всё это время. Ему так нравилось слушать её срывающийся голос и видеть, как она сучила ногами по мокрому песку, пытаясь вырваться из жёсткой хватки; от самого дома до реки тянулся прерывающийся местами след и кое-где на мелкие камни опадали жидкие волосы. Разъярённая вода совсем близко... Анкель вдохнул студёный влажный воздух.       «Послушай же...»       Он подтянул брыкающуюся мать к скошенному булыжнику, чьё подножье тщательно вылизывали чёрные волны.       «Пусть вода станет тебе зеркалом...»       Анкель сжал руки на её подбородке и затылке, заглянул без всякой злобы в слезящиеся красные глаза и в последний раз коснулся губами холодного материнского лба, срывая с её языка хриплые мольбы.       «Тогда узришь ты, сколько песчинок жизнь тебе отсчитала...»       Он занёс её голову над камнем — и её лоб кровавой полосой рассёк безжалостный удар. Один за одним, бордовые струйки текли к песку, но уже не было никаких криков, даже не раздалось мимолётного писка; только хруст и чавкающий звук размозжённого черепа.       «И сколько сказок тебе ещё осталось послушать...»       Тело матери безвольно валялось возле булыжника, пока нетерпеливые воды подбирались к нему, всасывая желанную кровь. Анкель поднялся на дрожащих ногах, смотря вдаль: снова рука мертвеца махала ему, точно подзывала к себе, и беспокойные волны беспорядочно накатывали на берег, подтягивая его ступни к себе.       «Тогда-то ты и взмолишься об искуплении!»       Он стоял в воде по колено; вместо сетей в его руке зажата материнская щиколотка, и по лицу непрерывным потоком текли долгожданные слёзы. Анкель всхлипнул — синюшнее лицо отца на миг показалось над хмурой толщей и вновь скрылось; вот мелькнула рука, всплыла пятка, облачённая в тяжёлый ботинок.       — Разожми руку, — раздалось бульканье за его спиной.       Он разжал — и мать унесло стремительным потоком туда, куда однажды забрёл отец, чтобы утопиться и вместе с собой утащить раздробленное на куски сердце. Какая теперь разница... Они не вспоминали о своих детях даже после забытья. Но старая кожа была сброшена, а Анкель краем глаза видел размытую фигуру Изольды, что стояла на берегу, придерживая на своих плечах его куртку с оборванным рукавом.       Внезапная тишина окутала его. Настолько стало спокойно, что, когда он закрыл мокрые глаза, ему подумалось, будто он стоит на помосте и ожидает подплывающую к нему отцовскую лодку. Хоть сейчас делай шаг — и запрыгивай!       Нет. Не было никакой лодки.       Когда Анкель открыл глаза, перед ним была лишь абсолютно ровная водная гладь. С дрожащими губами он разглядывал в ней своё отражение: растрепавшиеся чёрные волосы едва двигались от лёгкого ветра, руки в крови неотвратимо тянулись к заплаканному лицу, и мышцы на открытых плечах подрагивали от прохлады. Несколько капель упало в воду, но от них не разошлось ни круга, даже не появилось никакой новой волны, когда Анкель пятился назад к берегу неосторожными шагами.       Он без сил осел на песок, поджимая колени к груди, и безотрывно, стараясь лишний раз не моргать, глядел на собственное отражение в чистой светлой воде.       — Это нерест закончился? — тихо спросила позади брата Изольда.       — Нет, — мотнул он головой, шмыгнув носом. — Только начался. И забрал старуху на дно.       Изольда без слов поцеловала Анкеля в макушку и теперь уже на его плечи накинула стёганую куртку.       Она не стала сидеть рядом с ним. Но и не ушла далеко.       Рыбе необходимо побыть одной.