Милые детишки

      Он так молод и так смущён.       Вид её розоватых коленок, выглядывающих из-под лёгкого зелёного платья, забавляет его, но он не может позволить себе и смешка: вдруг она обидится и покинет его — и тогда это уже будет навсегда. Он видел её всего лишь раз, такую изящную и хрупкую, стоящую возле пышного букета астр, но почему-то хмурую, и не осмелился подойти.       А теперь она стояла перед ним, а из-за её спины, вдалеке, выглядывала фигурная электромачта. Она обернулась:       — Как будто бы Париж, — и усмехнулась.       Холодный ветерок аккуратно убрал волосы с её лица, когда он потянулся ладонями к её румяным щекам: прикосновение подобно бархату, а за ним — резко-горячие губы, словно он целовал само солнце. Она дарила ему необходимое тепло, согревала своим неровным дыханием, и даже мелкая дрожь, что сотрясала её нежную фигуру, была для него отрадой, — точно лист сейчас сорвёт порывистый ветер и унесёт его далеко за горизонт, безжалостно порвав на мелкие кусочки. С ней — с её мягкой кожей, кроткими вздохами, податливыми губами и тёплым языком — он понял, что без этих ощущений ему не жить.       О нет! Он непременно погибнет, замёрзнет, если хотя бы на миг оторвётся от сладких женских губ.       Но поцелуй не мог длиться вечность, как бы ему этого ни хотелось: она осторожно толкнула его ладонями в грудь, а когда он вновь потянулся к ней, лишь погладила по щеке и смахнула с его лба лохматую чёлку. А его пробил холод до костей.       Когда она прошла мимо, в их надуманном Париже только расцветала весна.

***

      Они встречались, бывало, под покровом ночи и не могли расстаться до первых рассветных лучей, — но были б эти встречи чаще! Он не мог спокойно спать, зная, что на утро его плечи никто не будет сжимать, тихо и сбивчиво шепча его имя, а его пальцы не смогут запутаться в россыпи шёлковых волос.       — Мне холодно, — сказал он как-то раз, лежа с ней на смятой простыни и наслаждаясь этим редким моментом единения.       — Но у тебя испарина на лбу, — она огладила его влажное лицо и чуть нахмурилась. — Ой... А нос и правда холодный!       Она позволяла целовать себя вновь и вновь, и не только в губы, а ему становилось жарко от прикосновений, но, завидев в окне поблёскивающую в лучах утренней звезды электромачту, она тихо зашептала ему на ухо: «нет...»       Как «нет»? Неужели так просто — «нет»? Она с усталым благоговением разглядывала колышущуюся штору и фальшивую Эйфелеву башню за ней, от которой тянулись чёрные провода под многовольтным напряжением, под каким находился и он, когда покидал их остывшую постель и её холодную квартиру, — всё тогда казалось таким ледяным.       А ведь она всего лишь сказала ему это отвратительно-тихое «нет».       Зато его не говорили другие.       Ведь он по-прежнему молод — было бы с ним то прежнее смущение. Он разменивал поцелуи у едва знакомых девушек, крал объятья, когда прижимал их тёплые тела к груди, чтобы те слышали стук его греющегося сердца, и не мог отгородить себя от желания получить больше этой горячей любви. Всё потому, что по весне должны сойти снега: свет солнца уже не просто виден — он ощутим, деревья покрываются зелёными почками, а под ними так приятно отдаваться полюбившейся на час девушке.       Когда они увиделись вновь, она почти не изменилась с их первой встречи: то же лёгкое платье, тот же нежный румянец на щеках — только вот язык её был груб и голос срывался на крик. Её жалящие пощёчины задевали его припухшие от поцелуев губы, она кричала ему в лицо слова.       Если бы он только понимал, о чём она говорит. В её злости он видел отчаянное желание, притягивал её к себе, а она так не хотела касаться его губ своими: теми самыми, что часто ему продавались и делали любую фантазию такой реальной.       — Когда-то ты говорила, что мы будто в Париже, — проговорил он, когда она оттолкнула его в очередной раз.       — Вот и рассказывай эти сказки другим!       Он и рассказывал: на тропинках весенней аллеи по утрам вместо росы блестели оставленные ночью поцелуи. Она кричала на него — затем горячо жалась к его голой коже в своей холодной квартире.       Нет, ни о чём...       Он не жалел ни о чём!       Вот бы весна цвела дольше, чем три месяца в году.

***

      Кольцо на пальце ни к чему не обязывало: так часто он наблюдал подле себя множество прекрасных женщин и с таким нетерпением касался их мягких губ. Он млел и расплывался в улыбке от желания — и хирел от него же, видя, как за знакомыми шторами распускались почки на деревьях, а затем, как она, его неизменная и цветущая, приходила к нему под вечер, ложилась с ним в одну кровать.       — Знаешь, а я замёрз без тебя, — и он клал ей на живот свою руку с ледяными кончиками пальцев.       — Мог бы и погреться у других, — говорила она и отворачивалась от него, подползая к самому краю кровати.       И всё равно всякий раз среди ночи она не позволяла себе оставить его замёрзшим. Как же она злилась... Её язык продолжал твердить о желании, казалось, против её воли. Тогда и он забывал о тех, кого часами ублажал речами и без устали сковывал в надёжных объятьях.       Но так странно ему было под утро засыпать возле неё, прижимая к себе чуть ли не обеими руками уставшее тело, а днём поджидать её на скамье в распустившейся аллее, чтобы поджимать губы, когда она проходила мимо, вздёрнув подбородок, смотреть ей в затылок и неуверенно думать про себя:       «Ты ненавидишь меня».       Зачем же тогда каждый раз за окном цветёт весна?       — Я думала, ты будешь верен мне до конца наших дней, — сказала она, раскручивая на столе кольцо как монетку.       Нет. Ведь и она не была верна, но не ему, — тому, кому добровольно отдала собственное тело и позволила надеть на палец металлический ободок, — почему тогда он должен отказываться от такого простого удовольствия быть согретым и любимым.       Разве только ею? В этом огромном мире столько восхитительных женщин!       — Я боялся, что ты об этом заговоришь, — хмыкнул он и дёрнул плечом от прохлады, пробежавшей по спине.       Круг за кругом, оборотов всё меньше; он стащил со своего пальца кольцо и со звоном прихлопнул к столу то, что ещё медленно вращалось, — она вжалась ему в грудь лицом и кротко выдохнула жарким потоком прямо в шею. Он этого не вынесет... Он плавился под её чуткими руками, дрожал, когда она отстранялась от его губ, и, казалось, любое её касание было горячее жидкого металла.       Он бы хотел быть с ней всегда, но ведь и весна не круглый год.       А она всё хорошела.       Последний раз он видел, как она в парке поглаживала округлившийся живот, — почти так же, как его жена, когда они проходили мимо скамьи, на которую он так и не осмелился сесть. Да и она не посмотрела в его сторону. Столько холода исходило от неё в тот мимолётный момент: повеяло ревностью, гербера засохла; он невольно вспоминал, как она кидалась в него гневными словами, а сама облизывала губы и едва закрывала рот, втягивая запах распустившихся бархатцев:       — Хочу твоих поцелуев!       Однако он не без удовольствия льнул к своей жене. Его цветущая отворачивалась и, он знал, прятала за подрагивающими пальцами слёзы, а вместе с ними и надоедливые мысли — они обязательно встретятся.       Пусть только вновь задышит весна на их маленькой, не парижской аллее.

***

      Его руки нервно обрывали перечёркнутые страницы календаря, снова и снова: минуло полгода, год, два, три — он давно потерял счёт времени; следил лишь за ветвями деревьев да землёй, с которой лениво сходил снег, — и каждый раз они встречались по весне. Он держал прохладные ладони на её плечах, пока она поливала его громким потоком острых слов, что растворялись в резком аромате хризантем, затем он с нетерпением прижимался к её жаждущим губам. Все звуки тонули в утренней капели.       Ему всё так же было холодно. Эти отвратительные девять месяцев он метался от одной девушки к другой в отчаянной попытке найти хоть какой-нибудь источник тепла, а между встречами безбожно мёрз в своей постели. И даже сейчас, когда она была рядом, когда её блестящие глаза напротив него смотрели с непривычной мягкостью, он едва мог отогреться в её объятьях.       — Мне холодно, ужасно холодно... Согрей, прошу, — сбивчиво шептал он в пальцы её тёплых рук и тут же принимался их целовать.       Её ноги обхватили его поясницу. Зачем только она до сих пор это делала? С мартом он встречал её недовольное лицо и нахмуренные брови, и появившиеся морщины только подчёркивали её злость — но и желание, с которым она не отпускала его до самого конца мая.       Она гладила его по вискам, где пробилась седина, и он с облегчением не чувствовал на её руке кольца. Раньше оно зацепляло его неряшливые пряди своим крошечным алмазом и с корнем вырывало по волоску, но теперь он ощущал лишь влажные ладони на затылке и скуле и её вырывающуюся улыбку, оттого что и его кольцо не царапало её грудь. Какие же они неверные... И как только они могли клясться перед Богом в любви до гроба?       «Будете ли лелеять друг друга и в горе, и в радости?»       Почему он тогда не сказал тихое «нет», как когда-то говорила ему она? Теперь пусть услышат все.       «Нет!»       Страсть между ними бушевала долгие часы; он даже на мгновение осмелился подумать, что всё ещё молод, а она, лёгкая и розовая, робко улыбалась ему в ответ на внимательный взгляд. Сколько бы лет ни прошло, он не видел на её коже ни единого изъяна — его цветущая, его извечная, его единственный огонь, что через тело проникал в душу.       Она с мечтательной грустью смотрела в приоткрытое окно, откуда доносившиеся дуновения ветра оседали на языке зелёным привкусом, и крепко держалась за его твёрдое плечо. Её прежде студёная квартира на короткий миг наполнилась теплом, только вот влажные от пота простыни неприятно морозили разгорячённую кожу.       — Как будто бы Париж... — её шёпот обжёг его грудь.       А он мягко улыбнулся впервые за столько лет и уткнулся носом в её чуть поседевшую макушку.       — Давай на секунду представим... — он осторожно коснулся её лица, как когда-то очень давно. — Я снова молод и смущён, а ты стоишь передо мной в лёгком платье.       С ней он разменял первый поцелуй. Снова он впивался в её горячий рот — и прикосновения становились всё требовательнее: её ладони как-то жёстко ощущались на его плече, а его пальцы настойчиво проводили по её щеке, оставляя красные пятна.       Нет, ни о чём...       Ни о чём он не жалел так сильно!       Когда он оторвался от её губ, а она покинула его кожу, весна подходила к концу в их надуманном Париже.