Милые детишки

      Ох уж этот Михаэль!       У всего есть своё предназначение и своя причина. Но только Михаэля родили бездарем.       — Первый блин — уродом! И на кой чёрт я только тебя рожал? — вопрошал отец, весь взмыленный от гнева, и судорожно сжимал руки в кулаки.       — Не загораживай луну, она сегодня так красива, — только и отвечал Михаэль, недовольно выглядывая из-за плеча отца, чтобы разглядеть в тёмном небе светящееся пепельно-жёлтым ночное солнце.       Много ли остаётся до счастья, когда сердце тяжело ухает о рёбра от отцовской затрещины? Больно там же, где и всегда: лицо раскалывалось на две половины — за всё те же дела — за всю ту же любовь к шумящим деревьям и холодной луне. Михаэль был уверен, что так заведено: он, как и любое проросшее семечко, хотел тянуться к свету, но каждый раз натыкался на вспученные от угрюмости тучи.       Пусть на него прольётся дождь. Из семечка он всё равно вышел в ничто.       А от точёных ударов мозолистой ладони скулы так и хрустели. И, подперев больную щёку, Михаэль вглядывался в пульсирующее свечение, замкнутое в кольцо вокруг луны.       — Может, ты мне скажешь, на кой чёрт меня рожали? — шипел он во злобе и сокрытой мольбе.       Луна молчала: ей бы тоже хотелось знать. Из шести братьев Михаэль был старше всех — и нелюбимее всех: его голова не была светла, и лицом не походил на Бога, и свой талант продал, кажется, ещё в материнской утробе. Не то, что его братья — один другого краше, умнее и изобретательнее, — отец не чаял в них души, они были ему отрадой и гордостью, если не больше: его эгоизм, раздробленный на пять безупречных кусочков, и только шестой откололся совершенно случайно и неровно, когда в отце заклокотал выпитый им шнапс и плоть разбухла между бёдер при виде взмокшей доярки.       — Она была не лучшим инкубатором, — каждый раз отмахивался отец и лишь затем с улыбкой смотрел на свой выводок идеальных экземпляров, впрочем, деланных на сеновале душной ночью.       И теперь пять пар детских глазок, блестящих озорством в лунном свете, глупо хлопали ресницами, смотря, как отец выдворяет с крыльца Михаэля, жёстко держа его под руку.       — Ну и где прикажешь мне спать? — вырвался он наконец.       — Да где хочешь! — от голоса отца сотрясалась оконная рама. — Хоть в лесу! Ты же его так любишь.       Пусть в его голове гуляет ветер, — девичий хор в восторге заливается от зари до зари.       Отец тогда прогнал его из дома, и вперегон ему бежали увлечённый шёпот и задорный детский смех, — той ночью Михаэль поселился в палатах людоедки-любви и её прекрасных дочерей. И так, казалось, ему было в разы проще жить: что не на рассвете, то на закате в его ушах звенели девичьи голоса, подобно жавороновой трели, и его груди и плеч касались упругие стебли женских рук.       — Люби меня, Михи... — залетало в одно ухо, покуда из другого вылетал сдавленный стон.       Много ли нужно сделать для чужого счастья, когда собственные руки сковывает тремор и пальцы ломит от того, как сильно сжаты ими простыни, полные слёз? То ли его сущность, что, выворачивая конечности, заставляла двигаться всё в одном направлении, то ли судьба дёргала за ниточки и смеялась в отдалении, когда Михаэль уверенно шёл в чужой дом — и утопал там в жадных объятьях, как в грязи.       В сарае среди сена лежало, погибая маленькой смертью, юное тело — это Михаэль снова прижимал к груди со всем пылким чувством очередную подружку и морщил нос, оттого что солома в волосах колола кожу на голове. У неё тяжело заболел отец. Она хотела утешения. Разве он мог отказать ей в столь незначительной просьбе?       Даже от одноразовой любви рождается надежда.       — Когда отец поправится, я попрошу, чтобы он построил тебе самый лучший дом в нашей деревне, — тихо приговаривала девчушка, поглаживая его подрагивающий живот.       А Михаэль на это лишь так же тихо смеялся.       — Будто я чем заслужил такой подарок!       — Ты делаешь нас счастливыми, — мягко отстранялась она, хмуря брови.       В её наивных зелёных глазах голова Михаэля была покрыта её же накрахмаленным чепцом: за всё те же дела — за красоту и покой на душе, с каким он вторгался в её распластанное тело мгновения назад.       «Пожалуйста, Михи, люби меня, люби, Михи!»

***

      Клаудия была эдаким сорняком в саду людоедки-любви: её стоило бы вырвать с корнем и промолоть лозовый хребет через шредер, но рука не поднималась — больно, до коликов в сердце, она была притягательна. Вовсе не красивая, и всё равно Михаэль, сколько бы ни стоял над ней в жёстких садовых перчатках, мог лишь в порыве ухватить её за бёдра, когда так хотелось сжать ей шею.       Он её натурально ненавидел — как и любого паразита на плодородной почве, — очень и очень сильно: так, что каждый раз ласкал её с истомлённой грубостью, а затем, едва дышащую, терзал в тесных объятьях. А ей нравилось — она улыбалась, медленно доводя его до безумия.       — Вот бы мой муженёк так меня убивал, — хрипло шептала Клаудия, посмеиваясь, а Михаэль с грустью понимал насмешливость её упрёка.       Много ли требуется терзаний, чтобы все они в конце обратились в простофильное счастье? Ей так смешно и вольно, когда она на пружинистых ногах покидает его дом, — а лучше бы покинула его тело и оставила в покое душу. Холодно там же, где только что было жарко, — Клаудия одна из всей деревни протоптала глубокую дорожку к лесничьей избушке Михаэля, и если б только на земле он узнавал её следы: едва заставив себя подняться с кровати, он с испуганным вздохом видел вытоптанные вмятины на паркете и выдавленные отпечатки ладоней на собственном теле. За те же дела — за ту любовь, что он отрывал от сердца и ошмётками вкладывал в жадные руки Клаудии.       Муж её бил. Ещё одно семечко, думавшее, что над землёй светло, — а на деле проросло в ничто.       Раньше она работала со всеми в поле, а по воскресным вечерам вышивала цветные загогулины на холще, — стоило ей выйти замуж за брата Михаэля, за инженера и гения, как из простой и понятной она стала вычурной и сложной. Принцесса. Какое, однако, несчастье: над её головой погода всегда расцветала прекрасная, оттого и принцесса была ужасная.       — На кой чёрт её родили? — сквозь стиснутые зубы шипел Михаэль, смотря на всю такую же холодную и круглую луну.       Молчит. Вне его горячих рук Клаудия тоже молчит. С мужем она приобретала то покорное выражение лица, с каким обычно сидят люди, которым рот заткнули кляпом: глаза в пол, едва видимый трепет ресниц, руки смиренно лежат на коленях, — Михаэль с задержанным дыханием наблюдал, как с её припухлых губ на юбки платья капает вязкая слюна... Она такая безропотная с этим придуманным кляпом во рту, и так было, пока муж таскал её под локоть, как пастух тащит барана на привязи.       Но как только Клаудия переступала порог избы, кляп вываливался из её рта, стуча ремешками о пол, — и дом Михаэля затапливало холодными водами разговоров; от резких и бьющихся током слов дрожали стёкла, и тогда ему приходилось затыкать Клаудию: если не налившимися чреслами, так хотя бы одуванчиковой настойкой.       «Давай, Михи, заставь меня плакать от счастья!»       Впрочем, полные бокалы наоборот её раззадоривали.       — Ты мне надоела, — устало и со злобой выдыхал Михаэль, пока Клаудия держала его наглым хватом меж полных бёдер и мокрых скользких губ.       — Что ж ты тогда не закроешь на ночь дверь? — с причмокиванием выдавала она, вытащив его шершавые пальцы из своего горячего рта.       — Потому что люблю тебя, — вздрогнул Михаэль от комнатной прохлады, лизнувшей его кожу.       Глаза в глаза — ему ещё больше хочется умереть. Губы Клаудии перепачканы давно засохшей белой пеной, но он видит, как из её дёсен сочится кровь: сейчас она забрызжет гневной и кровавой речью, потому что сама же и порезалась о собственные слова.       Открой она пошире рот, он протолкнулся бы глубже: от тех же слов — та же старая боль опаляет надтреснутое сердце.       — С ума сошёл? — скрежетала Клаудия и, комкая в кулаке его спутанные волосы, пыталась оттолкнуть Михаэля, покуда он погружал её в рябь, выедая и оглушая хлюпаньем. — У тебя же ничего нет! Говори спасибо, что я тебе вообще даром отдаюсь!       Много ли нужно получить признания даже в самых низких и измазанных грязью делах, чтобы быть очищенным счастьем? Клаудия лгунья: ничего в этом мире не доставалось Михаэлю даром. Даже она: ярость пробирала его до дрожи, когда он видел её фигуру, приближающуюся к его дому, но он почему-то с садистским удовольствием благодарил своего братца, который поставил Клаудии очередной фингал, — иначе Михаэль не смог бы вжать её в доски.       «Долбит похлеще четырёхтактного движка», — лился шёпот и смущённый смех из каждой прогрызенной термитом щели.       Но Клаудия уходила. Впихивала кляп в рот и, спотыкаясь о порог, бежала прочь. Порой она не являлась неделями, и, выпроводив раскрасневшуюся девицу, Михаэль в удушающей безысходности принимался облизывать стены, куда когда-то впиталась её влага.       — Вы помирились с Клаудией? — спрашивал он у брата в те редкие моменты, когда пересекался с ним на просёлочной дороге.       — Да что с ней мириться? Я её и не обижал, — пожимал он плечами, поправляя заправленный за ухо чертёжный карандаш.       А Михаэль косился в сторону притихшей Клаудии, которая с каким-то извращённым удовольствием обсасывала шарик кляпа во рту и не моргая смотрела вниз.       Вниз, куда стремилась кровь от сердца, когда он видел её у своей двери.       — Снова побил? — тихо спрашивал Михаэль, едва сдерживаясь, чтобы самому не залепить Клаудии пощёчину.       — Тебе-то что? Утешай без расспросов, — отплёвывалась она и тут же накидывалась с жадным поцелуем, от которого тянуло резиновым привкусом.       Под ногами скрипят кожаные ремешки застёжек.       Два семечка — и оба в никуда.       Михаэль толкал Клаудию в подушки, а она морщилась, приговаривая, что через его постель прошла вся деревня, — затем наконец замолкала, когда видела его между своих широко раздвинутых ног. Вены с трудом перегоняли кровь обратно к сердцу, откуда она капала только вниз. Ещё одна ночь... Хотя бы ещё одну ночь он должен продержаться и заставить Клаудию вскрикивать от каждого толчка, иначе зачем ему оставаться в этом месте? Здесь на его братьях зиждился чуть ли не любой коровий чих, а старый отец довольно скалился и похлопывал себя по лобку — постарался на славу!       Но и от любовных утех можно надорваться.       Вскрики Клаудии тонули в промокшей от пота простыне, и вместе с ними шипение: она так рьяно подавалась навстречу Михаэлю и слезливо всхлипывала, когда он крепче вдавливал её в постель, — тогда она, вздёрнутая вверх задом, как сложенная пополам тряпичная кукла, билась макушкой о металлическое изголовье.       — Я уезжаю, — сказал он твёрдо, как только отдышался.       Клаудия всё ещё упиралась затёкшими коленями в матрас и не могла разлепить заплывших слезами глаз: только что-то невнятно бормотала, покусывая обслюнявленную подушку, пока Михаэль с тяжёлым дыханием следил за белёсой вязкой каплей, что пачкала её крепкое бедро.       — Что? — выдохнула она, тут же захлебнувшись. — Куда уезжаешь?       — Куда подальше отсюда. Меня здесь всё равно никто не жалует.       Много ли нужно прошагать километров, чтобы в конце, несмотря на стёртые в кровь ноги, добраться до заветного счастья? А много ли нужно увидеть перед этим слёз при расставании? Клаудия не плакала; Михаэль в непроглядной темноте комнаты смотрел на её обрамлённое лунным светом лицо, и ему мерещилось, как дрожала её нижняя губа то ли от обиды, то ли от приятной прохлады между ног. Она впилась ему точно в глаза своим пронзительным взором, и Михаэль с затаённой радостью думал, что Клаудия попросит его остаться.       Снаружи луну вуалью закрыло тонкое облако — на щеке Клаудии с красным отпечатком подушки неверно заскакал холодный отблеск.       — Раз так хочешь уехать, зачем мне об этом говоришь? — шипела она каждое слово, повернувшись к Михаэлю лицом. — Я тебе в твоих затеях не помощник.       А он тяжело вздохнул, отнимая руки от её лоснящейся кожи.       — Знаешь, ты нравилась мне гораздо больше, когда была с кляпом во рту.       За те же дела — та же старая боль, за те же слова — тот же сумрак сгущался над креплённой крышей дома, пока Михаэль собирал свои пожитки в дерматиновую сумку, что была сшита мозолистыми пальцами дородной прачки за жаркие поцелуи под едва распустившейся осиной.       Полная луна освещала вытоптанную тропинку, на которой уже давно ничего не росло. А Михаэлю мерещилось, что отец снова выставляет его с крыльца дома, грубо ухватив за локоть: вот он слышит детский смех с чердака, поднимает голову — а там лишь всепожирающая тьма.       Жизнь печальна.       Он бы с удовольствием посмотрел ещё раз на заплаканное лицо Клаудии, но пока только по его щеке скатывалась скользкая и холодная слеза — от злости.       Жизнь тяжела.       Поезд уносил Михаэля чёрт знает куда, монотонно стуча колесами о рельсы, а отдавалось это глубоко в голове — как последние слова, что отскакивали от стен и тонули в мёрзлых водах прежних разговоров.       «Утешь меня, приласкай меня, осчастливь меня — люби меня, Михи!»       Каждому известно, что в итоге останется.       — Я ненавижу тебя, — прозвучало из чьих-то уст: то ли Михаэль выплюнул это в лицо Клаудии, то ли она с этим трепетным признанием прижалась к его щеке сухим поцелуем.       Много ли нужно счастья, чтобы наконец понять?

***

      С севера, через горы и моря, ветер приносил колючий девичий плач...       Михаэль едва ли вслушивался в далёкие всхлипы и рыдания: ему всегда казалось, что это просто крикливые чайки нарушают его покой, — то взволнованные девушки и охающие женщины со всей деревни оплакивали пропажу того, кто касанием тёплой ладони к груди рисовал улыбки на их лицах.       Казалось, после его отъезда деревня в один миг пришла в упадок — и гениальные во всём братья Михаэля не могли решить ни единой проблемы своим чистым умом. Дома заплесневели — женщины поникли и не хотели их прибирать; поля заросли сорняками — ныне серпом вскрывали вены, а не срезали вьющиеся плющи; и извечный плач — от него река вышла из берегов, солёные слёзы разъедали почву и губили посевы. Братья хватались за голову. Отец готовился упихнуть кладбищенскую землю в собственные карманы. Клаудия, давясь, глубже проталкивала кляп себе в рот.       — Где Михаэль?! — раздавался истеричный голос с одной стороны.       Как судьба распорядилась над своим марионетками, так всем и досталось по их промахам.       — Вроде уехал в Южную Африку, — пожимали плечами с другой стороны.       Как много пришлось отдать для чужого счастья. Той звёздной ночью, так похожей на ту, в которую Михаэль расстался с отчим домом и пал перед девицами в белоснежных чепчиках, его сущность толкнула его в то же болото, куда прежде утянула за ногу Клаудия.       — Он уехал из-за меня... — кляп всё-таки вывалился из её рта вместе с замёрзшими каплями, что прилипли к её губам.       Какая-то девушка, чьих слов Михаэль не понимал, как бы ни пытался, так походила лицом и телом на ненавистную ему Клаудию — он почти сразу сжал её в судорожных объятьях.       — Что? — обернулся на неё утомлённый заботами муж.       Сердце гулко билось в груди, отдавая тянущей болью в живот и глотку, и что-то изнутри нещадно пекло глаза, особенно когда Михаэль в исступлении целовал чужие губы, чужую шею и держал в пальцах чужие запястья. Не родное — не то, но за те же дела прилагалось всё то же.       — Мы повздорили с ним. Вернее, он не захотел вовремя заткнуться... Ох уж этот Михаэль! — всхлипнула Клаудия еле слышно, прикусив заиндевевшую губу, пока у своего лица различала раскалённое гневом дыхание.       Все вены иссыхали в теле Михаэля, каждая клеточка его истерзанного тела точно скукоживалась, и сердце обливалось последней алой кровью от каждого толчка и сбивчивого вздоха. Оставалось малое — только продержаться ночь, всего одну-единственную.       — Ах ты, тварь! Да я тебя сейчас!.. — замахнулся муж, держа в руках молоток, которым он так силился забить в избу гвоздь, поражённый ржавой проказой.       Клаудия зажмурилась: веки тотчас склеились от липких остатков слёз, что переполняли глаза. Но кому есть дело?       По ничтожной кровавой капле падало вниз и только вниз, не возвращаясь назад, и Михаэль задыхался, царапая горло о хрипы. Но разве была забота?       Молодое тело так скоротечно гибло на поле этого вечного сражения.       Наконец они оба поняли...       Не будет больше старой боли от несчастья.