Милые детишки

      Ich mache das falsch.       Помню, как впервые покрыл чёрным порошком свой язык.       «Внимание, внимание! Это Берлин — Кёнигс-Вустерхаузен, и вещает наша радиостанция на коротких волнах...»       Внимание — час ночи. Внимание — я топил слова в собственных ладонях. Эти гул и треск из горла, покрытого металлической сетчатой вуалью, заползали в моё ухо, что с таким трепетом припало к нему.       С таким трепетом не падала на меня даже мамина рука, когда она с холодным гневом била, куда придётся. А мне казалось, что я успел крутануть катушку на убыль.       — Ночью спать надо, а ты опять слушаешь эту дурь?! — она оттаскивала меня за волосы к подушке и тыкала в неё носом, как котёнка.       Мы хотим радио, которое достучится до народа.       Я хотел радио, которое достучалось бы до мамы.       — Нет! Я спал! Я ничего не слушал! — шмыгал я носом, чувствуя, как от фальши в голосе комок нервов пульсирует в позвоночнике.       — Ах, ты мне ещё врать вздумал... — разнёсся её сонный сиплый выдох, а на мою поясницу со свистом легла тяжёлая ладонь.       — Мама! Мамочка!       Та ночь не была первой, после которой я не мог сидеть и с трудом ходил, показывая всем в отряде тёмно-синие коленки. Но что за странное чувство: выскочившая из горла случайная фальшь, катаясь на языке, кольнула его угольным жалом, точно звонко поцеловала. Ложь. Очень приятное и лаконичное слово: оно даже во рту ощущалось как-то иначе — сладко и правильно — по-немецки педантично. Как было, однако, больно получать за него по шее, будто я сказал что плохое.       Врать нельзя? Почему тогда я так часто видел кончик почерневшего маминого языка? Ведь это не могло быть от сажи и мундштука, что по утрам и вечерам опалял её рот, когда она так же сидела напротив радио и поглаживала мизинцем деревянные узоры. Наверное, маме просто не нравилось бить меня по причине, а кругленькое лицо лжи выглядело для неё обманчиво-мягко.       — Герр, скажите, а Геббельс красивый?       Роттенфюрер, отнимая надкусанное яблоко от рта, смотрел на меня жёстко и оценивающе — я по привычке забыл прокричать приветствие.       — Конечно, мой юный друг. Он соответствует всем стандартам красоты Германии.       — А музыка им соответствует? — накручивал я чёрный галстук на ушибленный палец.       А он всё вглядывался: то ли хотел забраться в мою голову, то ли был готов раскрыть мне рот и среди недостающих молочных зубов отыскать пушинку щекотливой сажи. Начальству врать нельзя — из песен я это знаю наверняка.       — Конечно, соответствует. Ты странные вопросы задаёшь, мне стоит беспокоиться?       А я со вздохом выплюнул колючую пушинку.       — Да просто мама говорит, что рыло Геббельса плюётся ложью.       Du machst das falsch.       Мне казалось это правильным: когда под вечер того же дня в дверь нашей квартиры нескромно постучали, и кто-то притопнул твёрдым носком, — я ожидал увидеть острые и фальшивые улыбки молниеносной делегации, но пропустил на порог одного только роттенфюрера с расстёгнутой у горла рубашкой. Он мне кивнул, подняв ладонь, — да здравствует Германия! — а я в смятении сглотнул в ответ и не стал провожать его взглядом до двери маминой комнаты. Я молчал — и сидел у радио.       Радио, которое будет работать для народа.       Я хотел радио, которое работало бы для меня одного. И укрыло бы под одеялом глупых песен и маршей от трещащего страхом момента, когда в комнате, под портретами отца, слышались возня и вскрики, а затем роттенфюрер вышел в коридор, оправляя китель, ремень и сбитые костяшки на руке.       — Держи язык за зубами, пока они у тебя ещё есть, — прошипел он маме, чьи губы были окрашены кровавой жидкой помадой, а затем посмотрел на меня. — А ты, юнец, завтра научишься убивать кошку одним выстрелом.       Помню, как потом выплюнутая мной фальшь залезла мне обратно в рот.       — Это ты ему сказал? — сипло спросила мама и подошла к радио, чтобы, как обычно, выключить, но сразу отдёрнула руку.       Я подумал, что увидел аметистовый браслет на её запястье, — а это оказались лишь жёсткие пальцы роттенфюрера.       — Нет... — и мои пальцы, что сжали ткань шортов на коленях.       — Лучше б ты ему так врал.       Я снова получил по шее и на следующий день в отряде ходил с опущенной головой, зато прекрасная мысль нагло заставляла улыбаться — врать можно. Мама разрешила. Так быстро и умело я не кидал гранату, как, захлёбываясь, рассказывал роттенфюреру о своих малолетних достижениях, которых, впрочем, я не совершал. Но ему нравилась фальшь — он разрешил мне подавать ему яблоки.       Открыть дверь в новый мир оказалось так просто: повсюду, каждый, кого я видел и кого приветствовал с улыбкой на лице, перед выходом на улицу натирал язык липким угольным порошком и на прощанье со всей страстью лобызал радио в динамик. Мне врали, открывая свою чёрную пасть на словах о победе, — я врал в ответ, поднимая руку, и чувствовал, как от слов по языку расползалась прогорклая слюна.       Фальшь казалась мне правильной.       Wir machen das falsch.       — Почему ты плачешь? Она была твоей матерью? — склонился надо мной мужчина в фетровой шляпе.       А я держал в руках радиоприёмник с отломанной катушкой и смотрел на голые ноги мамы, что болтались передо мной. И её замшевые потёртые туфли от ветра делали забавное «тук-тук»: такой же герр Тук-Тук приходил к нам за неделю до этого и жил под мойкой, стуча по ночам своими пятками по полу и подъедая наш хлеб. Мама соврала, назвав его жирным тараканом. Я соврал, подсунув ему под нос баллончик дихлофоса.       — Нет, — я чересчур фальшиво всхлипнул. — Она забрала катушку от моего радио.

***

      — Внимание, внимание! Это Берлин — Кёнигс-Вустерхаузен, и вещает наша радиостанция на коротких волнах...       Помню, как от осыпающейся в ладонь чёрной трухи я впервые надрывно закашлял.       Радио, которое станет посредником между правительством и нацией.       Я хотел радио, которое безбожно бы врало, но от него грустная Германия на мгновение стала бы весёлой и беззаботной, какой я помнил её, когда, задирая к небу пятки, бежал в крепкие объятья отца. Их я теперь мог почувствовать лишь у могилы без гроба, плиты и вздувшегося земляного холмика, — стоя в заросшем поле у своего старого дома, я утопал ногами в одичавших посевах и тушил об их кивающие золотые головки шипящие окурки.       Мне думалось, так правильно: заставлять цвести это поле на словах и безжалостно срезать проклюнувшиеся из пожжённой почвы лютики, вкладывая их в недоверчивые руки коллег.       — Что это? На прошлой неделе маки, на позапрошлой — какая-то чёрная трава. Нам стоит беспокоиться?       А у меня из глаз сыпались холодные жёлтые искры, стоило облизать слегка почерневшие губы и улыбнуться — гнусно, фальшиво и всё же правильно.       — Вам стоит радоваться и превозносить себя.       Ложь.       Я слишком сильно её полюбил. Сильнее, чем когда прижал жену к чистому, а на деле просто перевёрнутому другой стороной покрывалу и хрипло шептал ей, что мы заведём много-много детей. Страстное желание повернуть язык в левую сторону овладевало мной и тогда, когда я подсовывал секретарше на работе записки со словами, что буду вечность мучиться от чувств к ней. Она становилась передо мной на колени, и из её нагрудных кармашков выпадали исписанные листочки, пока я разговаривал с женой о том, когда лучше всего наведаться к её матери.       Ложь — а я законченный лжец.       Ihr macht das falsch.       Фальшь так красиво ложится на лицо, когда с головой ныряешь в этот омут. Чёрта с два меня оттуда вынуть! Кто говорит, что врать неправильно, тот совершенный идиот, не познавший прелесть изворотливости слов. Пусть правда горит алым пламенем, покуда можно давать пустые обещания и бежать со всех ног, заливаясь смехом, от тех, кого облили фальшью, как смолой, и высыпали на голову ведро куриных перьев, — так же легко я открещивался от всего того, что говорил другим.       Я лгу и забываю. Я предаю и плюю в душу. Я восклицаю о тёплом летнем дождике, коснувшись губами микрофона, а затем смотрю из окна на людей, что под ливнем и грозой разбегаются по площади точно клопы. Я неисправим — и плевать я хотел на тех, кто подходил ко мне с гаечным ключом. Привычка врать заменила мне когда-то вздёрнутую мать — она ходила за мной по пятам, подталкивая в спину, — а после в синюшном лице из памяти угадывались блеклые стены сиротского приюта: Германия приняла меня с зажатыми в ещё детском кулачке тремя пластмассовыми катушками в свою скромную обитель.       И, кажется, в собственную фальшь с тех пор я верю больше остальных, иначе моим именем не окрестили бы рыло радиоприёмника. Оно плевалось ложью так же, как и в моём туманном детстве, — хорошие были времена!       Надо бы повторить.       — Внимание, внимание! Говорит Германия! — мне слышался шорох миллионов ушей, что прильнули к моему голосу.       По закрытой двери вдруг забарабанили кулаки разгневанных коллег, чьи чуть сероватые рты я не подпустил к нашей радиостанции на коротких и доходчивых волнах.       Внимание — час дня. Внимание — я случайно обдул микрофон чёрной стружкой изо рта, когда провозгласил во внезапной гнетущей тишине о сегодняшнем светлом дне, покуда за окном бушевала непогода. Начало мая... Столь прекрасная пора, которую будучи юным я запомнил слишком уж хорошо.       — Обычно я рассказываю вам о погоде или последних новостях из мира искусства. Но сегодня птичка мне напела одну забытую всеми в страхе фразу...       Рот крошился, на зубах скрипел не то пепел от сигареты, что дрожала в моей руке, не то чёрные пушинки, повылезавшие из лунок зубов мудрости и прилипшие намертво к моему языку, который едва ворочался из стороны в сторону.       — Я тоже увидел в ней особое и никем не принятое искусство. Наше с вами проклятье и избавление... — с губ сорвался жёсткий кашель.       Я уткнулся в ладони, а когда отстранился, увидел, как тёмные сгустки быстро сохли на коже и вкраплялись в поры, забивались в мышцы тысячью иголок.       В глотке вдруг с треском оборвался прежде тугой розовый жгут — я коротко вдохнул, тут же поперхнувшись.       — Германия превыше всех, друзья мои.       Помню, как после затишья за спиной раздался скрежет дверных петель. Как сквозь динамики прорвались крики и хаотичное биение всполошённых сердец.       Я хотел радио, которое не осуждали бы за неправильные слова и маршевые песни, что так ненавидела мать, в чьих руках шелестели листочки с сопротивлением.       Радио, которое перейдет наши границы, чтобы дать миру представление о нашем характере, нашей жизни и нашей работе.       Habe ich etwas falsch gemacht?       Глухой и липкий стук. Передо мной упал мой же язык, сухой и чёрный, точно сгоревший уголёк, — а губы дёрнулись в улыбке.       Теперь не будет лжи — всё-таки это было неправильно.       Ja...