Милые детишки

      Редко кто из жителей деревни осмеливался подходить к лесу, не то, что заходить в него. Он вечно был окутан туманом и распластался на этих землях громадным сине-зелёным пятном, как чумная язва на тонкой пергаментной коже. Редко кто оттуда и возвращался: тела разложившихся грибников ныне служили почвой для подрастающих опят, а кости отважных охотников давным-давно растаскали ненасытные волки.       Но был тот, кого угрюмая земная стихия не трогала, — он и спасал жителей от голода и холодных зим, добывая дрова. Его крепкий топор неустанно орудовал меж толстых стволов чёрных деревьев, и каждые девять месяцев в году стук и звук отлетающих в стороны щепок расходились на многие мили вперёд; жители просыпались под него и засыпали, слушая, как наземь валится очередное дерево.       Зимой же Феррум всегда работал тихо. Не потому что ему так хотелось — всё поглощал вездесущий снег, толстой коркой устлавший поверхность даже в тех местах, где едва пробивался солнечный свет.       Феррум не любил снег. Он разъедал металлическое жилище и железную подошву его жёстких ботинок. Зиму он тоже не любил. Из-за холода его обработанная выделанная кожа замерзала и трескалась, потому приходилось работать в куртке, которая не давала как следует замахнуться топором.       Была бы возможность, Феррум сжёг бы его в доменной печи.       И всё равно каждое утро он приходил в дремучий лес, сжимая рукоять топора, да и никакой доменной печи не было в его доме, а за столь наглые мысли люди могли оставить его без металлолома и масла.       Ещё один отвратительно-зимний день, и ноги в шнурованных сапогах с носками и пятками, подбитыми сталью, утопали в липких сугробах. Когда Феррум простукивал деревья металлическими костяшками, белая куртка из блестящей ткани неприятно елозила по спине; в особенности вставленные в пришитые кожаные полосы, перекатывающиеся заклёпки, которые он тщательно выделывал из того мусора, что приносили люди в высоких плетёных корзинах. Какой же непрочный материал — эта его кожа! Он не сомневался, что у его брата Кобальта состав получше, да и его кожу хорошенько пропитали металлами.       Состав же Феррума был прост. Настолько прост, что выдавленную гравировку между его лопаток даже не стали никак украшать, — не то, что у сестры Платин, она сверкает, точно пламя горелки.

77% Выделанная кожа 18% Железо 5% Хром

      Взмах топора — сокрушительный треск. Это дерево было старым и наверняка больным, раз он не обил его сеткой и не оградил низким забором, как делал это со всеми хорошими деревьями, чья роскошная крона задевала зелёных соседей. Феррум никогда бы их не срубил, даже под страхом быть привязанным к столбу во время проливных дождей.       Лезвие жестоко врезалось в древесину, на снег сыпались рыжие ошметки, куски коры и, кажется, даже половинки жуков, но любой хруст пожирала густая тишина, она же ватой забилась в слуховые отверстия Феррума. Он перестал на что-либо реагировать: больше не зачёсывал назад растрепавшиеся хромированные волосы, не дёргал плечом, когда по нему клацали заклёпки куртки, и не увидел, как с другой стороны дерева мягко ступили чьи-то тоненькие башмачки, — только молоточек в его грудном механизме глухо ударился о шестерёнку, когда на снег вместе с крупными бордовыми каплями упало что-то маленькое и розовое.       А по лесу разошёлся громогласный крик.       И тут же оборвался.       В сугроб без чувств свалилось тело, обёрнутое в оборванное платье, и на поджатых хрупких плечах висела старая кофта, сделанная будто из соломы.       Какой Феррум встретил её возле старого дуба, такой он затащил её в дом на своём плече, и такой же она теперь лежала на его кровати: бледным скукожившимся пятнышком под несколькими слоями шерстяных одеял. Он не хотел к ней прикасаться лишний раз. У людей кожа мягкая, лоснящаяся, на ней любое прикосновение, даже самое нежное, оставляет след, а его кожа не была столь же мягкой. Но с обрубка на её руке постоянно капало что-то красное, — может, это ещё одна маленькая сестричка Купфер, только где же тогда её блестящие костяшки и повязанная на запястье проволока?

***

      — Как тебя называть?       Голос Феррума был низким и слегка искажённым, когда он обматывал отрубленный безымянный палец тряпкой, смоченной кипятком.       — Берта... — и она снова всхлипнула, давясь чем-то прозрачным, что вытекало из её бегающих глаз.       Он прижал тряпку тонким металлическим кольцом, выкованным им специально для лопнувшей сети, в которой он обычно таскал дрова, — но на обрубок оно село как влитое.       — Что с твоими глазными линзами?       Берта странно вскинула дрожащий подбородок, её тонкая рука дёрнулась, и вторая тут же накрыла собой ладони Феррума. Он вновь ощутил, как молоточек в груди ударил не по той шестерёнке, — никогда прежде он не чувствовал такого лёгкого прикосновения.       — О чём ты? — жалобно пролепетала она, смотря куда-то в сторону от него. — Это мои глаза.       — Что... Что с твоими глазами? — неуверенно переспросил он, надеясь узнать тайну этих струящихся прозрачных ручейков.       Но Берта мотнула головой — ручейков стало в разы больше.       — Я... я калека... — её пальцы ещё крепче стиснули его ладони. — Не вижу ничего...       Феррум не понимал, как такие чистые зелёные линзы, отражавшие искрящийся в топке огонь, не могли улавливать световые волны. Но он не стал её больше спрашивать. Лишь смотрел на то, как судорожно она вцепилась в его руки, и всё равно даже так её касания были ласковыми, словно его кожа дотронулась до латуни...       Нет, её пальчики были во много раз лучше латуни.       — А как тебя зовут? — обратилась к нему Берта, и на этот раз нечто двинулось в её горле, отчего раздался чавкающий звук.       Ferrum №940-0, собран на Заводе DcD       — Феррум.       И он смутился: Берта человек. А все люди из деревни были одинаково пугливы и в то же время одинаково злы: они гневно стучали кулаками по металлическим рамам окон его дома, а когда он выходил к ним, трусливо поджимали губы и мерзкими писклявыми голосами просили дать им немного дров.       Но Берта внезапно улыбнулась, и уголки её бледно-розовых губ мелко-мелко задрожали.       — Какое интересное имя! Твой отец, наверное, работал кузнецом.       Феррум ничего не ответил. Как странно ему было видеть человека, который ни разу не слышал о железном дровосеке, что живёт на окраине мрачного леса и добывает для каждого дома в деревне заветную древесину, — именно так Берта общалась с ним. Как с человеком.       — Зачем ты пришла в лес? Здесь опасно находиться, особенно таким, как ты. Тебе нужны дрова? Ты за ними пришла? — настаивал он, отчего голос невольно становился жёстче.       — Нет, нет, мне не нужны дрова... — Берта рвано выдохнула. — Я должна была умереть в этом лесу. Отец завёл меня в самую чащу и оставил там... Но я не виню его. Он хотел мне помочь.       Она умолкла, опустив голову вниз. Её плечи вновь пробила дрожь, как когда она только проснулась, и почему-то в голову Феррума закралась ещё одна наглая мысль, похлеще тех, над которыми он размышлял утром: хотелось сковать Берту в стальные объятья, чтобы она была под защитой, как те молодые деревца в лесу, обнесённые заборами.       — У меня много братьев и сестёр, их надо кормить. А я что? Ни дома, ни в поле ничего не могу сделать... — она стёрла мокрые дорожки с лица и вернула прохладную ладонь на его руку. — Я просто услышала, как кто-то дерево рубит, а затем... Феррум, что с моим пальцем?       Кусок пальца так и остался лежать под деревом на снегу, ведь человеческую кожу паяльником не скрепить. Феррум посмотрел на её бледные мягкие пальчики: обрубок пропитал кончик тряпки багряной жидкостью, отчего он вздулся бугорком, и покрасневшая кожа выглядывала из-под металлического ободка.       — Я совсем его не чувствую... Феррум?       — Всё нормально. Оно само починится со временем.       Берта поджала губы; зелёные линзы заметались едва ли не по всей комнате, точно она пыталась что-то разглядеть, когда Феррум поднялся с края кровати, почти что стряхивая с рук её цепкие пальцы, — не мог он быть таким же нежным и невесомым, как она.       Ему нужно было работать. Он и без того засиделся дома, ожидая, когда Берта проснётся и вдоволь наговорится с ним — все люди становятся болтливыми, когда нервничают, — а сейчас, резко подорвавшись с кровати и стащив следом несколько пледов, она не хотела его отпускать. Вновь схватила его за руки и даже не поморщилась, когда её обрубок упёрся ему в ладонь: только блестящая полоска сверкнула на её левом веке и застыла.       — Пожалуйста, можно мне узнать, как ты выглядишь? — её ноготки нетерпеливо переползли на его запястья и тут же сжали.       Не латунь... Алюминиум. Лёгкая и прочная. Чистые 25%       Она не стала дожидаться слов со стороны Феррума, лишь сделала короткую паузу, прежде чем поднесла ладони к его лицу.       Каждое касание электрическим разрядом проходило через всё его тело, и он невольно ощущал, как молоточек в груди постоянно промахивался, бил то мимо шестерёнок, то дважды подряд ударял по одной и той же, и он безбожно млел, когда Берта так изящно выводила линии на его лбу, задевая выстроенные в ряд три болтика, на переносице, обводила скулы и подбородок, подбитые начищенным железом, а затем легонько мазнула мизинчиком по его губам. Так неуловимо, — Ферруму даже показалось, что её пальцы разом дрогнули в этот момент, но она в ту же секунду зарылась ладонью в его блестящих волосах; почему-то её лицо всё больше и больше приобретало озадаченный вид. Движения стали менее порывистыми, и под конец её руки опустились на его плечи, чуть сжимая шуршащую куртку и наверняка чувствуя под ней металлические накладки.       — Ты ведь... — недоговорила Берта, но Ферруму было достаточно видеть её вздёрнутые брови, чтобы всё понять.       Она отдёрнула руки.       И осознание этого почему-то свело всё томление на нет. Шестерёнки встали на место, молоточек работал исправно; линзы фокусировались только на том, что он видел прямо сейчас, а не на образных представлениях того, что никогда не случится.       — Я должен работать, — Феррум отступил от неё на шаг, и она пошатнулась, словно потеряла опору. — Можешь оставаться здесь. Но если соберёшься уходить, не забудь закрыть дверь.       Он наклонился за топором, что оставил у стены, развернулся и ушёл прочь.       Никогда ещё он не хотел так вернуться в чёрный лес, как сейчас. И никогда он ещё не замирал напротив дерева, боясь вознести над хрупкой корой тяжёлое лезвие.       Вдруг снег снова окропят бордовые капли?       Люди в деревне мёрзнут.

***

      Берта не покинула дом в тот день, да и на следующий тоже: когда бы Феррум ни вернулся домой, она юркой мышкой ходила от одной комнаты к другой, иногда взвизгивала, неосторожно дотронувшись плечом до стенки раскалённой печи, и всячески пыталась угодить, будто бы боялась, что и Феррум выставит её за порог, как это сделали её конвейер и пресс, — но при ней лучше говорить «родители».       И иногда такие неосторожные мысли врывались в его голову.       Индиум — 15%, визжит так же скверно       Берта буквально кидалась под холодную сталь ботинок Феррума, как только они касались затвердевшего от цинка пола.       — Ты дрова принёс? Давай помогу! — и она рьяно принималась вырывать из его рук расчленённые чёрные стволы.       Возможно, её всё же надо было оставить в сугробе. Но почему-то от образных представлений, что эти визгливый голосок и приятная лицевая маска безвозвратно покинут его жилище, винт в главной грудной шестерёнке как-то странно колебался, словно вываливался из резьбы. Феррум порой по несколько раз на дню мог отогнуть маленькую железную пластинку на груди, чтобы заглянуть внутрь сложного механизма.       Удар — поворот — удар. И все винтики на месте. Почему тогда от вида Берты казалось, что они разом все раскрутились и утрамбованным осадком скопились где-то внизу, где он не мог так же легко отогнуть пластину?       — Хочешь, я наколю дров? — в очередной раз Берта разрушала его мыслительный процесс и тащила за толстую рукоять топор, от чего он со скрежетом волочился за ней по каменной плитке от дома.       И выбивал кроваво-рыжие искры из-под её стоп.       Феррум иногда принимал их за багряную жидкость, что в первый день их встречи настойчиво капала с её аккуратного обрубка, — его передёргивало, и он скорее шёл к ней навстречу, дабы забрать из рук тяжёлый топор.       — Откуда в тебе столько липких элементов? — пробормотал Феррум, усаживая Берту на пень и впихивая ей в руки мешочек с гайками, шайбами и болтами. — Я говорил оставаться в хижине, но ты прилипаешь к моим инструментам и ко мне.       — Не нужно на меня злиться, — вдруг строго отозвалась Берта, и Феррум невольно замер, хоть она и смотрела, как обычно, сквозь него. — Я хочу быть полезной.       — У тебя низкий КПД.       — И что? Ты же всучил мне эти гайки, — она несколько раз сжала мешок, прощупывая содержимое. — Что мне с этим делать?       — На болт надеваешь шайбу, затем в пять оборотов накручиваешь гайку и кладёшь обратно в мешок.       Феррум замялся, видя, как Берта нахмурилась, перебирая в пальцах перепачканный в тёмной смазке металл и пересчитывая ногтем засечки на резьбе, и со странным тянущим чувством в горле размышлял, поймёт ли она, что он просто хочет заставить её сидеть на одном месте. С минуты на минуту должны были прийти люди за дровами, а из-за Берты Феррум едва ли успел распределить поленья по сетям, — он уже начинал думать, что Берта всё же не человек, и её механизм был украден у моторной лодки и вставлен ей в копчик, оттого она была такой резвой и неугомонной.       Но Берта всё же кивнула. Феррум, растаскивая дрова по сетям, иногда поглядывал на её сутулую спину и мелькающие тонкие кисти рук, которые быстрыми движениями накручивали гайки. Его не поражала её сосредоточенность на деле: он и сам, как механизм, собранный на Заводе, предназначался в первую очередь для безоговорочного выполнения заложенного алгоритма; Феррума поражал азарт, что наяву искрился электродуговой сваркой из глаз Берты. Это зрелище почти что выжигало ему линзы, даже когда по её лицу вновь потекла прозрачная жидкость.       — А, это ж та слепышка! — воскликнул пришедший человек, выставив мясистый палец. — Я-то думал, она померла, и её Завод прибрал.       — Феррум, на кой чёрт тебе эта обуза? Она тебе болты перепортит, только глянь! — раздался ещё один голос из-за спины.       — Нет, знаете, из неё бы шикарная Платин вышла. С таким-то личиком за её щель платили бы втридорога! — пробасил третий, стоя прямо рядом с Бертой, и желал притронуться к её трясущемуся плечу.       Теперь прозрачные капли каскадом скатывались по её пунцовым щекам, а собравшиеся люди всё глумились над ней, как над простейшим и поломанным механизмом: тыкали в неё грязными пальцами, оттягивали нижние веки, будто, как Феррум, хотели узнать природу бесцветных капель, но на деле просто плевали Берте в глаза. А она всё накручивала гайку на болт, как заведённая.       Не поддаётся ни в какую. Видимо, Вольфрам... около 20%       Феррум стоял поодаль, возле сетей, и, слушая резонирующий от деревьев смех, не понимал, что ему следовало делать. Импульсы в головном отделе сбивались в кучу, в груди вновь забарахлило, когда он увидел, как Берту треплют за волосы и вырывают из рук гайки. Слишком уж чудно ему было за этим наблюдать, но он давно подметил, что процент злости в людях высок, — и, кажется, стал повышаться и в нём, потому как механизм в груди брыкался и скрипел.       Феррум думал: он бы непременно хотел заботиться о Берте, видя в ней нуждавшееся в уходе деревце, и обнести её вокруг заборчиком для сохранности, а остальных, как неугодных, — растрепать, изодрать, распилить, сломать, отомстить, поджечь и, наконец, сбежать куда-то настолько далеко, где не будет пахнуть зловонными останками опалённой плоти. И пусть Берта льёт ручьи из глаз — лишь бы рядом с ним.       Он вздрогнул, сжав полено. Какие, однако, неправильные мысли...       И с каждым днём их становилось только больше. Возможно, потому что Берта всё никак не покидала металлическое жилище, а Феррум вскоре натаскал ей женских юбок и разноцветных поясков, какие только смог стрясти с жён тех мужчин, что смеялись над её неисправностью. Его маленькое деревце должно сменить одёжку — наступала весенняя пора, и пусть подошва утопала в слякоти и угрожающе рыжела, Феррум спешил в хижину, чтобы подольше понаблюдать, как кипенно-белые подъюбники сновали из стороны в сторону от неуклюжей походки.       А из-под этих юбок, что скрывали какую-то сложную систему, природу которой Феррум помнил очень смутно, виднелись две бледных ножки в оловянных башмаках. Он очень старался, выковывая обувь под стать её плоской стопе.

***

      — Феррум?       Голос Берты был тихим, но удивительно чётким. Когда Феррум только под ночь вошёл в комнату, он не ожидал увидеть её, стоящую у кровати без какой-либо ткани, что, как прежде, скрывала её тело. А она, заслышав стук тяжёлых ботинок об пол, разом вздрогнула и замерла, уставившись на дверной проём расфокусированным взглядом.       — Я красивая? — ещё тише спросила Берта, чуть больше повернувшись лицом.       Кажется, Феррум уже где-то слышал такой вопрос: он будто эхом болезненно отзывался в потаённых уголках его черепной коробки, докуда так и не добрались рычажки и шестерёнки, — неотрегулированный кусочек человеческого мозга. Феррум предпочёл, чтобы его вырезали. Ведь, смотря сейчас на Берту, что, заливаясь яблоневым румянцем, держала скомканную ночнушку под обнажённой грудью, он смутно вспоминал, как очень давно, с такой же ладной девчушкой, боявшейся росы и шороха крыльев бабочки, резвился в поле, а затем ласкался с ней на сеновале. Сейчас то далёкое было чуждым.       Тело Берты было без единого шва, и вместо суставов не вживили металл, — только кольцо на её обрубке отливало огненным отблеском, в то время как сам Феррум был скроен из кусков металлолома, которые оставили глубокие тёмные борозды на стыке с выделанной кожей. Но он всё смотрел и судорожно разглядывал корпус Берты; молоточек в груди зачастил, и под пальцами появилось чувство сжатой мягкой плоти. Кажется, тогда, на сеновале, он аккуратно сжимал девичий бок...       — Как корова, — выдохнул Феррум, обрывая поток картинок из прошлого.       Берта вздохнула и сжала ноги. В рябом свете электрической лампы тени смолой перекатывались на её животе и бёдрах, особенно когда она боязливо провела рукой вдоль своего тела.       — В смысле толстая? — подошла она чуть ближе, а Феррум побоялся отступить назад.       Эталоном красоты всегда была Гольд. Сверкающая и гладкая — 17%       — В смысле я люблю коров, — он ещё раз обвёл взглядом её от босых ступней до растрёпанной макушки и, протянув руку, со скрипом сдавил ей плечо. — И они не толстые. В их мясе только пять процентов жира.       Губы Берты растянулись в дрогнувшей улыбке, пока Феррум тщетно пытался её отзеркалить и даже поднёс прохладную тонкую ладонь к своему лицу. Ночнушка скользнула вниз; Берта опять касалась его лица почти как в первый раз, и от каждого прикосновения он терял последние сигналы самоконтроля, — плевать хотелось и на барахлящий механизм в груди.       Внезапно Берта сделала очень странный жест: она вдруг подлетела к Ферруму, отчего он ненароком сковал её мягкую спину в стальные объятья, и зачем-то впечаталась своими губами в его рот. Он попытался что-то сделать, путаясь в импульсах, что посылал процессор, и раздающемся за твёрдой пластиной негармоническом стуке молоточка, который теперь оглушительно-громко отдавался во всём теле. Кажется, Феррум видел, как люди в деревне так делали, — и в голове со знакомой болью слышалось прерывающееся чужое дыхание.       — Эти изверги тебе ещё и все зубы выбили, чтобы заменить их на железки, — прошипела Берта, как только, поморщившись от металлического привкуса, отстранилась, а потом снова чмокнула Феррума куда-то в подбородок. — Бедный, бедный... За что так над тобой поиздевались?       — Не нужно, я не неисправен, как ты, — повторил он её невесомое касание, ощутив под губами пушистую нежную кожу, и подтолкнул к кровати. — Ты просто не можешь меня увидеть.       И Берта после этих слов грустно вздохнула, на ощупь забираясь под холщовое одеяло.       — Я бы очень хотела тебя увидеть. Мне кажется, ты тоже красивый как корова... — пробормотала она, и Феррум вновь резко улыбнулся, на сей раз вроде бы с усмешкой: эмоции давались ему с трудом, но то, как это выходило у Берты, подкручивало в его горле жёсткую пружинку.       Когда он выключил лампочку, её зелёные глаза в холодных лунных лучах точно стали сверкать ещё ярче, чем при включённом оранжевом свете. Она не смотрела на Феррума, только держала ладонь на его плече, стараясь не дотрагиваться до железной накладки, пока он продолжал в полной темноте рассматривать её бледную шею и грудь, полуприкрытую одеялом, что щекотало её грубым плетением.       Она могла бы так же разглядывать его, будь её глазные линзы корректно соединены с мозгом.       — Ты знаешь, мама моим братьям и сёстрам рассказывала, что самое заветное можно попросить у падающей звезды, — прошептала Берта, и её мягкая ладонь опустилась ниже по руке Феррума. — Только вот эту звезду надо ещё увидеть...       — Я попрошу, — его голос неосторожно исказился от напряжения. — Но надо спать.       — Мы поцеловались. А люди после поцелуя обычно обнимаются.       Ещё одна странная просьба — и странное повторённое действие, когда Берта всем телом прижалась к нему. Или же сам Феррум прижал её к себе так крепко, что она сдавленно промычала.       Только вот в ту ночь сон едва ли шёл.

***

      От солнца, что каждый раз, клонясь к западу, бьётся краем о горизонт, через всё видимое небо пролетает отколовшийся кусок, стремясь к земле, — и стоит лишь его узреть, чтобы желанное сбылось.       Последние дни и ночи Феррум только и жил этой присказкой: пусть даже знания, заложенные в его процессор, говорили об обратном, он продолжал слепо верить всему тому, что рассказала Берта и что твердили жители, которых он расспрашивал, подавая им силки с дровами. Они смеялись, с прищуром поглядывали на зашторенное парусиной окно, за которым, Феррум знал, пряталась Берта и тихонько подслушивала россказни деревенщин.       — А тебе-то что, Феррум? Желания для людей исполняются, а ты едва ли человек, разве что железный! — со смеху прыскали они слюнями, как один, прямо ему на куртку, а он невольно стискивал рукоять топора.       Шестерёнки внутри трещали — а ему хотелось представлять, как с таким же треском выскобленное лезвие влетает в чей-то покатый лоб.       Но Ферруму это было не позволено.       Он продолжал рубить деревья — порой без разбора; дрова кололись подолгу и столь громко, что люди приходили к нему чаще, чем зимой, и требовали тишины. Можно было бы размахнуться, как следует, и вместе с толстой веткой клёна снести кому-нибудь сальное ухо, чтоб их впредь не беспокоил шум. Подобные мысли стали для Феррума некой константой, как и тесные объятья Берты в металлической комнате у раскалённой печи, — но ощетинившиеся люди с пеной у рта, завидев за его плечом раскосые зелёные глаза, гнали его работать в глубь леса, где воняло прокисшей от летней жары смолой и волчьим мехом, что слипшимися комками въелся в чёрную растрескавшуюся кору.       Ночами там было особенно удушливо, пока над головой непроглядной тьмой сияло небо в россыпи белых звёзд-веснушек. Феррум ждал, когда их и без того хаотичный хоровод потревожит искрящийся голубым огнём осколок: он пролетит почти незаметно — вспыхнет, мелькнёт и тотчас угаснет над верхушками елей — и оставит пульсирующий след на полотне ночного небосвода, как лезвием сделает ровный надрез на влажной от страха коже.       И Феррум дождался.       Когда мелькнула тонкая иголка света, что, пролетев совсем чуть-чуть, вонзилась в небытие, он со всей позабытой человеческой страстью пожелал лишь одного — чтобы Берта прозрела. Феррум не верил, что это сбудется, ведь люди из деревни правы, и он совсем не человек, каким, может, был когда-то, да только то время давно прошло и вместе с собой унесло почти все воспоминания. Кажется, только выдавленная гравировка еле скрыла размозженное отверстие меж его лопаток.       Феррум не верил до последнего. Ни когда шёл через поле, волоча за собой топор, ни когда подходил к металлическому жилищу, замечая, как за окном в спальне больше не мерцал свет электрической лампочки.       Он всё не верил — а когда переступил порог, увидел в коридоре дрожащую Берту.       — Я увидела кровать... — просипела она, не отнимая рук от лица, из-за чего Феррум почти ничего не услышал. А когда подошёл к ней ближе, она вдруг вскрикнула: — Я увидела кровать! И тумбочку! И... И лампочку!       Шестерёнка в груди медленно провернулась, за ней другая, но с щёлканьем и навязчивым треском. Берта всхлипнула и подалась вперёд, прижимаясь мокрым и холодным лицом к груди Феррума, — тогда на шестерёнки обрушился молоточек.       — Феррум, милый, пожалуйста... — она огладила его спину, и в его глотке что-то судорожно задёргалось, точно вылетевший винтик. — Я хочу тебя увидеть.       — Конечно, — медленно кивнул он и сам же испугался своего исказившегося голоса.       Берта засеменила в спальню: её лёгкая прозрачная ночнушка колыхалась от неловких шагов и всё спадала с острого плеча, пока она бежала к Ферруму назад, зажав в ладони деревянный брусок с воткнутой в него лампочкой, от которой тянулись тонкие, словно нити, провода. Он видел, как в темноте дома неровная улыбка Берты сверкала, а проворный язычок облизывал пересохшие губы.       Феррум замер, как и весь механизм в нём. Нет, он не человек и не калека, каким считала его Берта. Он хуже — он страшнее.       Яркая вспышка озарила коридор. Улыбка Берты, что в ночи сияла перламутровым огнём, в миг угасла.       Свет, мигающий и неверный, сейчас слишком хорошо обрамлял всё то, что Берта не хотела видеть. Гранёные винтики стройными рядками шли над бровями, на которые железными сосульками спадали пряди волос, и отсвечивали в подбитый железной накладкой подбородок, от спайки впивавшийся в абсолютно серую и блестящую от хромового напыления кожу: вся она была испещрена бороздами и кое-где подклеенными трещинами.       Глаза Берты округлились, покуда она безотрывно смотрела на начищенное с особой любовью железо, что въелось в истерзанное механизмами и металлоломом тело — столь крепкое и всегда сильное, к которому ей так нравилось прижиматься. Но сейчас взгляд замер на пластине, что скрывало что-то безустанно стучащее в груди. Удар — поворот — удар, и этот звук усиливался с каждой секундой. Она попыталась вздохнуть, но захлебнулась воздухом и вновь подняла свой взор к лицу Феррума: его глаза были совершенно стеклянными, вдобавок политые прозрачным лаком, и что-то в них жутко с чавканьем тикало, когда радужка Феррума перескакивала в попытке всё осмотреть. Он внезапно приоткрыл рот, и Берта, ощущая, как от ужаса холодеет кожа и сбивается дыхание, увидела, как за растянувшимися безжизненно-сизыми губами блеснули железные резцы и намеренно стёсанные клыки, а за ними шевельнулось что-то тёмно-серое и по-неприятному кожаное, — и к её горлу тотчас же подкатил склизкий горький комок.       Она ведь это целовала. Она это и обнимала. В то время как это надо было безжалостно уничтожить.       — Можешь опустить лампочку, — проскрежетал Феррум, протягивая к Берте руку, а она с резким воплем дёрнулась от неё в сторону, завидев вместо человеческих пальцев вставленные в обработанную плоть металлические суставы.       Лампочка в мгновение выскользнула из её пальцев, шлёпнулась с тихим треском и заморгала.       — Так вот, что они хотели со мной сделать... — прошипела Берта, пятясь назад, а когда Феррум захотел подойти к ней ближе, она вновь взвизгнула, подпрыгнула и побежала к приоткрытой входной двери. — Чтоб тебя заржавевшего на тележные колёса переплавили, железный уродец!       Этот крик последним очерченным пятном отпечатался в процессоре, как и звон металлического кольца, которое Берта всё это время носила на своём обрубке, — а теперь швырнула его об пол, оставив на половинчатом пальце багровую вмятину.       Подол ночнушки, сияя в лунном свете, сверкнул напоследок своей белизной — и исчез так же воздушно и с лёгким трепетом, с каким потревоженные птицы улетают с дерева, заслышав взмах топора.       Легко ускользает и отравляет всё внутри... Всё-таки Меркур — 23%       Феррум почти не дрогнул, когда почувствовал, как по щеке от глаза медленно потекло прозрачное масло, — он неосторожно смазал вязкую каплю пальцами и смахнул её в сторону. А после чуть поднял голову, засмотревшись в тёмное окно.       Кажется, далеко, за лесом, в кучу слиплись грозовые тучи, и воздух в одночасье заполнила сырость.

***

«Рапорт о поломке изделия к господину Ш. от деревни Р. от 29 сентября сего года

      Изделие серии Ferrum №940-0 — раздела «Дровосеки», подраздела «Мыслящие» — было найдено в выделенной ему базе, на полу у открытого окна, в совершенно непригодном для работы состоянии: все конечности заржавели; при попытке поднять изделие внутри его грудной коробки застучали какие-то винты, видимо, вывалились из резьбы. Одна из возможных причин поломки — над деревней неделю шли проливные дожди.       Просим направить изделие в Медный Центр Помощи или же сделать замену на ту же серию Ferrum — раздела «Дровосеки», но подраздела «Подчиняющиеся».       Скоро холода, а деревне нужны дрова...»