Милые детишки

      Вальтер нервно поправил маску на лице, и дрогнувшая рука поддела белый пластиковый край, на миг засветив перекошенный рот; он молился Утренней Звезде об удаче, что его уродство сокрыла тьма каморки — в чёрном отражении он будет прекрасен, как и всегда.       Утренняя Звезда, не смотри на нас...       Он затянул потуже на животе тканевый пояс из синего атласа, чтобы никто впредь не говорил ему о его нестройности: у него крепкий мужественный стан, но нужно быть красивее! Особенно в сегодняшний светлый день, когда предстояло взяться за старый чемоданчик из плотной рыжей кожи и прикоснуться к нежным музыкальным инструментам, что с гордостью стояли за кулисами Амфитеатра, дожидаясь своего часа. Но в этот раз Вальтер шёл не к ним: он шёл к величественному Органу и по такому случаю даже натянул на свои мерзкие руки перчатки из плотного тёмно-зелёного крепдешина, не постеснявшись надеть поверх как можно больше колец. Он должен быть безупречен. И Орган, несомненно, должен быть безупречен, дабы в день Воспевания возвестить Утреннюю Звезду о всеобъемлющей любви народа к ней.       Вальтер горел этой мыслью вот уже целый луч. Он не помнил, как дверь квартиры захлопывалась за ним и чуть не прижимала полы его длинного коричневого сюртука, — как все те разы до сего утра, так и сейчас. Воображение отчаянно и ярко рисовало ему отнюдь не улицы, на которых бок к боку примостили дома со светоотражающими панелями, и не прохожих, чьи разноцветные пайетки на одеждах пёстрыми букетами сверкали перед глазами в лучах Утренней Звезды. Всем существом Вальтер был уже там, в Амфитеатре, и кружил в танце умелых пальцев чувствительные струны и изящные деревянные корпуса.       Он даже позабыл о Корине, которая непосредственно касалась этих инструментов своими уродливыми руками, пусть и делала это так, как не мог никто другой.       Она провоцировала всех и хоть бы раз обожглась!       Казалось, место в четвёртом ряду ровно посередине закрепилось за Вальтером, как могильная плита за покойником: он не пропустил ни одного концерта Корины, а она всегда поглядывала на него, весело сверкая глазами даже через тёмные отверстия в маске.       Вальтер сначала слышал и не верил, а потом узрел собственными глазами сквозь мелкую сеточку, как Корина заголяла руки, когда садилась играть, — и целая волна удивлённых вздохов каждый раз прокатывалась по всему залу, а сам он замирал с приоткрытым ртом, чувствуя, как в груди истошно трепетало сердце. Все шептались, все плевались, видя шрамы на её запястьях и родинки на напряжённых ладонях; кости, мышцы, сухожилья, кожа, будь она сожжена в свете Звезды, — в то время, как другие скрывали всё под слоями одежд, Корина выставляла напоказ. Но кто что мог ей сказать? Она обуздала непокорный и величественный Орган, дабы воспевать красоту Утренней Звезды, — никто и пальцем не смел её тронуть.       Утренняя Звезда, вещи красивые светом озаряй...       Но её музыка превосходна лишь только потому, что он собственноручно настроил все её инструменты. И Вальтер был этим невозможно горд, хоть и вульгарность Корины сбивала эту спесь. Как сейчас...       Стоя на пороге её просторного кабинета, чьи стены были увешаны зеркалами из чёрного стекла в расписных позолоченных рамах, Вальтер с изумлением смотрел на Корину, что крутилась перед одним из десятка отражений в длинном шёлковом платье кофейного цвета, а по бокам болтались две худых омерзительно-голых руки. Серо-розовые шрамы стягивали кожу, скользили до локтей и, прерываясь, точно капелью спускались до самых запястий; тут и там калейдоскопом мелькали коричневые и плоские, красные и надутые родинки, и, кажется, в ярчайшем свете Звезды можно было увидеть бесцветные короткие волоски, что покрыли собой каждый участок кожи.       Лоснящейся и смугловатой кожи, к которой захотелось прикоснуться.       — Ах, а ты всё в мыслях, светлый мой... Не надоело ещё? — обернулась на него Корина, от чего Вальтер встрепенулся, и к горлу тут же подкатила рвота, когда он заозирался по всем зеркалам и окнам в кабинете, — только бы никто не услышал его мыслей, особенно Звезда, что, встав в Зенит, была чересчур наблюдательна к жителям Её города.       Уродливая кожа, — и Вальтер вырвет себе глаза в каморке, если впредь засмотрится на неё.       — Ты бы для начала срам прикрыла, а потом в меня замечаниями тыкала.       — Это ещё что? — подошла она к нему ближе и сжала в скрюченных пальцах длинные кашемировые перчатки. — Ты в таком настроении пришёл проверять Орган? Я тебя не пущу.       — Корина, не будь дурой, — он беззлобно усмехнулся, и сквозь ротовое отверстие маски прошелестел воздух. — Моё настроение портит только вид твоих безобразных рук, — и тут же он сглотнул вязкую слюну с чувством того, что если ещё хотя бы раз посмотрит на истерзанные плечи Корины, то его тотчас вырвет. Вальтер протянул к ней ладонь тыльной стороной вверх и, чуть задрав нос, продолжил: — Благословляй, и я пойду работать.       Он с усмешкой на лице наблюдал, как Корина, зло выдохнув под маской, натягивала на себя перчатки, что тёмно-изумрудным цветом переливались красочными огоньками, когда по ним, струясь из окон, скользили лучи Звезды; а затем, как она, смотря в упор ему в глаза, чуть склонилась и прикоснулась пластиковыми губами к костяшкам его руки, непроизвольно стукнувшись о кольца, — Вальтер не удержался и прыснул со смеху.       — Идём уже, Орган тебя заждался, — нарочито спокойно произнесла Корина, звеня ключами в тонкой ладони.       Каждый поворот ключа в замке отдавался в груди Вальтера особым мелодичным отголоском: как будто в первый раз он пришёл сюда и с минуты на минуту прикоснётся к святыне, к проводнику между народом и Утренней Звездой.       Утренняя Звезда, в небе громко пой...       Последний щелчок и чуть надрывный поворот — и величие вновь предстало пред Вальтером во всей красе. Сверкающие трубы устремились ввысь на несколько десятков метров, и самые длинные из металлических языков даже высунулись из окулюса Амфитеатра в самом центре его витражного купола, — и это искусственное горло уже готово было гласить любовь Звезде, нужно было лишь коснуться пальцем клавиши.       Но не время.       Под высокими сводами, что перехватывали дух одним своим видом, Вальтер всё же старался быть профессионалом — и не давать Корине новых поводов для подшучиваний над ним. Во всяком случае, не сейчас: он бы и сам вдоволь насмеялся, улыбка рвалась наружу, прыская искрами смеха через ротовое отверстие, но не когда он стоял подле самого величия и облизывал под маской пересыхавшие от волнения изуродованные губы.       — Воссияйте... — едва слышно прошептал Вальтер и слегка поклонился Органу, прежде чем опуститься на кожаную сидушку резной табуретки.       Лакированное дерево блестело точно промасленное, когда Вальтер сосредоточенно выдвигал рукой катушки то слева, то справа и прожимал протёртые до абсолютной чистоты клавиши, которые без включённого усилителя забавно клацали пластмассовым выступом об обработанный бортик, — а сверху, над головой, раздавался тихий, но отчётливый органный стон. Вальтер поднял взгляд на трубы, что слепили глаза металлическими отблесками, и внимательно всматривался в их прорези, слабо исторгающие, как ему мерещилось, чёрные пылинки нот вместе с пухом от гусиных перьев.       Воспевание ведь только завтра, — Вальтеру хотелось, чтобы глас Органа разразился на весь город прямо сейчас.       — Свет мой... — протянула Корина и, прошуршав шёлковым подолом позади него, бесцеремонно облокотилась на верхний ярус клавиш. — А пойдём в ресторан после Воспевания?       — Опять этот твой вопрос? Не пойду я с тобой никуда, ты мне за это не платишь, — снова усмехнулся Вальтер, но почти сразу уголки его рта опали, когда он в мгновение проиграл аккорд: несколько труб наверху тихонько промычали.       — Зря ты так, Вальтер, — цокнула Корина языком и деланно отвернулась, разыграв обиду.       — Корина, оставь это. Ты прекрасный музыкант, но актриса из тебя никудышная.       Он попробовал сыграть что-то незатейливое: пальцы в плотном крепдешине забегали по клавишам, дёргано и хаотично, и Вальтер чуть было не прикусил губу от желания снять перчатки и почувствовать кожей эту музыкальную прохладу. Но он не органист, и столь наглую выходку ему не простит никто: ни он сам, ни великий Орган, ни всевидящая Звезда, ни Подзвёздные, что непременно приговорят его к сожжению и будут совершенно правы, — ни, возможно, Корина...       Утренняя Звезда, Тобой одной мы дышим...       Она склонилась возле Вальтера, и аромат её горько-сладкого парфюма тут же пролетел в носовые щели, — стало тяжелее дышать.       — Ты ходишь ко мне вот уже целый луч и до этого приходил, но всё отказываешь мне в свиданиях, — вкрадчиво проговорила она вполголоса, в котором, казалось, проскользнула острая улыбка.       — Именно, — кивнул Вальтер и прожал басовые клавиши для убедительности. — И призываю тебя больше не донимать меня этими глупыми вопросами. Я всё равно пошлю тебя к темноте.       Он едва ли успел договорить, когда в правое ухо с оглушительной чёткостью залетел смешок: Корина прогнулась чуть в спине и в одночасье стала ещё больше упираться на ряд клавиш, что под тяжестью её локтей прогудели где-то высоко и заставили содрогнуться витражный купол Амфитеатра; Вальтер заметил, как сначала подскочили короткие кудри Корины у её маски, когда она придвинулась, а затем — как её собственные руки сплюснули с боков грудь.       Вырез на платье стал резче — непослушный набор нот почему-то сделался громче. Вальтер внимательно глядел на неподвижную маску Корины, но прекрасно знал, что под ней она уже вовсю над ним насмехается.       — Я молчала об этом раньше, но сейчас, когда Звезда в Зените... — она поцокала с напускным разочарованием, и этот звук резонировал между её губами и кожаной обивкой внутри маски. — Ты отказываешься веселиться под Её светом? Она тебе этого не простит.       Музыка разом стихла, выдав напоследок одну фальшивую ноту, которую, впрочем, поглотили гусиные перья, заткнутые в трубы Органа. Вальтер смотрел перед собой и чувствовал прищуренный и внимательный взгляд Корины, что, подперев голову рукой, наблюдала, как стали мелко подрагивать его руки, и слушала те мимолётные звуки учащённого дыхания, появившиеся, как только Вальтер чуть поднял голову к окулюсу.       Из него бил яркий, почти ослепляющий белый свет, который, разбиваясь о металлические органные трубы, клочками падал на затемнённый зал Амфитеатра и, что самое страшное, на самого Вальтера. Будто Звезда, завидев неладное, тотчас же решила обличить виновника. И в его шумящей и болезненно пульсирующей от страха голове пронеслась колючая мысль — Утренняя Звезда доберётся до его уродливого тельца даже сквозь толстый купол из чёрного стекла, под которым, как муравьи в толстостенной банке, копошились люди, и предаст огню.       Одной Тобой живём, красивее Тебя мы не найдём...       Вальтер лишь спустя мгновение понял, что задрал голову слишком высоко, стараясь высмотреть ярость на лике Звезды, — но видел лишь яркий свет.       А затем до ушей донёсся гулкий шёпот Органа: Корина в задумчивости прожала несколько клавиш.       — Она ждёт, — вновь мягко произнесла она, правда, смотрела уже вовсе не на Вальтера.       — Корина, ты... — он захлебнулся внезапно спёртым воздухом в маске, еле сглотнул, протолкнув плотный комок ужаса глубже в глотку, и перевёл взгляд, он надеялся, блеснувший злобой. Но Корина только усмехнулась на его недовольный тон, когда он прошипел: — Вымогательница. Зенит кончится, я пойду с доносом на тебя к Подзвёздным.       — Чш!.. — прислонила она длинный палец к белым недвижимым губам. — Лучше спроси, что я надену в ресторан.       В отверстии её маски в очередной раз просквозила улыбка. Вальтер удручённо вздохнул и попытался отвернуться, когда Корина придвинулась ещё ближе, и под ней неразборчиво пробормотало несколько труб.       Её палец с лёгким стуком снова нажал на одну из клавиш.       Нота До, — над головой загудела Звезда.

***

      — Сияй.       Голос Вальтера спустя столько часов молчания походил на надрывный хрип, когда он встретил Корину у выхода из Амфитеатра и, точно в тумане, рассматривал её дрожащие пальцы, что едва держали мундштук с тлеющей сигаретой.       Красоту облагораживает свет...       На её руках вновь перчатки, на этот раз из шёлка. А в памяти Вальтера вспышками застыли кадры, как эти самые руки, ничем не покрытые и израненные, вздымались над клавишами, чтобы следом обрушиться на них в одночасье да с такой силой, что, казалось, в городе содрогнулось всё чёрное стекло и треснули все чёрные зеркала.       Это её желание быть индивидуальной... Вальтер вздрогнул, оттого что в груди что-то резко сжалось, и он в очередной раз потёр красные кончики ушей, болезненно поморщившись.       — Воссияй, Вальтер, — бросила Корина в ответ таким же сиплым голосом и глубоко затянулась, просунув кончик мундштука в отверстие маски.       Дрожали не только её руки: Корина как-то сразу подхватила Вальтера под локоть и повисла на нём, пока он устало наблюдал за тем, как она еле переставляла затёкшие от долгого сидения ноги, — и на каждый шаг приходилось по одной, а иногда и две затяжки. Но вскоре она стала идти ровнее, а Вальтер всё не мог отделаться от ощущения рядом с собой её тела, от которого из-за слоёв одежд и разномастной ткани веяло не приторным парфюмом, а холодом, и весьма обыденно пахло пластиком, — но почему-то именно сегодня этот запах чувствовался иначе.       Шесть блесков — шесть столь быстрых блесков, в которые Вальтер погрузился с головой слишком резко, а когда настало время вынырнуть из светлых грёз, он захлебнулся подогретым воздухом Амфитеатра. Над головой трещал витражный купол, чьи исписанные краской стёкла выжигал свет довольной Утренней Звезды, и от Её лучезарной улыбки содрогался раскалённый до красна окулюс, — Она внимала песням своего любимца Органа, что безустанно всё то время твердил Ей об Её безупречной красоте. А вместе с ним и тысячи громогласных и срывающихся мыслей всех тех застывших статуй — с пластиковыми лицами, обёрнутых в дорогие пестрящие одежды, — что устремили свои ладони вверх, каждый, пусть и с закрытыми глазами, ловя кусочек света Звезды.       Она была щедра. Вальтер молился на Неё и восхвалял, лишь на мгновение совершая грех — приоткрывая совсем чуть-чуть один глаз, чтобы увидеть, как Корина обрушивается на клавиши исполина-Органа. Но тот был неподвижен: размером в половину круглой сцены и высотой превосходивший Амфитеатр с фундаментом вместе взятых, он гудел лишь от издаваемых звенящими трубами протяжных звуков. Эта мелодия летела всё выше и выше, прорывала воздух, выгрызала дыру в куполе над городом и рвалась юркой стрелой ввысь.       Вальтер хотел бы услышать эту музыку не через железные наушники, обитые внутри звериной кожей и поролоном, — но тогда бы его и без того искажённую черепушку изнутри разорвали сотни колючих нот. Как будто такого не случалось: Вальтер, пряча уши под металлом, порой вспоминал с безудержной усмешкой, как в прошлые Воспевания кто-то из уборщиков непременно драил спинку кресла и отковыривал от него засохшие кусочки серо-бурого мозга.       Уродство исторгает тьма...       Видимо, эти люди чем-то не угодили Звезде. Может, они сняли маску вне каморки? Или восхваляли тьму, зарыв хрипящий шёпот в холщовых подушках?       Кажется, иногда Вальтер сам топил в одеяле все свои невзгоды, но все были к нему глухи — и он радовался.       Вальтер тряхнул головой. После Воспевания он всегда был немного потерян и едва ворочал обмякшим языком в сухом рту, — впрочем, как и все остальные жители, что, пошатываясь от гласа Органа, высыпались на улицы города, словно разноцветный бисер. Рестораны трещали от посетителей и через непродолжительное время — Вальтер поморщился — стали скверно пахнуть поджаркой; главная площадь раскалывалась от топота онемевших ног, что сорвались в вялый, но набиравший резвость пляс; и квартиры в стеклянный домах наполнялись пьяным смехом и сдавленными стонами.       Воспевание прошло. Но ритуал поклонения Звезде не был завершён.       — Чего такой счастливый? — ужалила его вновь Корина, промокнув салфеткой ротовое отверстие.       — А что, мне в день Воспевания с грустью на лице ходить? Ещё чего удумала! — он рассмеялся и живо втянул в себя шампанское из трубочки.       Корина вдруг сощурилась.       — Мне казалось, я тебя раздражаю.       — А мне казалось, что тебя это совершенно не заботит, — не задумываясь, ответил он и, отставив пустой бокал, вдруг схватил Корину за руку. — Пойдём на площадь танцевать. Хочу, чтобы Звезда видела, как мы счастливы под Её светом.       Они должны быть веселы — они должны быть праздны, ибо того хочет их светлейший абсолют. Вальтер вглядывался в маску Корины и точно сквозь этот пластик видел, как она с благодарностью смотрит на него за такое предложение. В блеске вечного света, что отпечатал на полу ресторана узоры, выточенные на чёрном стекле его крыши, глаза Корины снова выглядели точно два маленьких огонька: совсем маленьких, как свечное пламя, какое разрешалось брать в каморку, чтобы хотя бы ненадолго прогнать закоренелую в этом месте тьму.       Утренняя Звезда, сияй ярко, сияй веками...       Корина действительно раздражала Вальтера. Но, казалось, именно сегодня он попробовал посмотреть на неё иначе — и ему понравилось то, что он увидел. Вальтер не хотел думать, было то удивительное обаяние вызвано алкоголем или же чистейшим пением Утренней Звезды над их головами, когда они выбежали на площадь, — он только с широкой улыбкой и рвущимся смехом кружил весёлую Корину в нелепом танце под одну только им известную музыку, что нестройной мелодией толкалась между их головами. Она не перебивалась даже гомоном сотен посторонних перестуков каблуков, что окружили их и с каждой прошедшей минутой становились будто громче.       Вальтер разглядывал, как от движений подпрыгивали короткие кудри у маски напротив, как тесёмка белого платья извивалась на узких бёдрах, и вместе с ней скакали тонкие реснички бахромы.       И только съехавшая с плеча длинная перчатка портила это чудо, открыв вид на рубцовую кожу.       Должна была портить.       Вальтер притих, засмотревшись на выглянувший уродливый кожаный лоскуток, и затылком ощутил, как над головой взъерепенилась Звезда. Он резко развернул Корину спиной к себе и тотчас прижался к ней, сомкнув руки на нервно подрагивающем животе и уткнувшись маской прямо в оголённую плоть.       И всякой тьме Тебя мы не позволим потушить...       — Перчатка съехала, — сбивчиво выдохнула Корина и тут же засмеялась.       — Съехала, — кивнул Вальтер, продолжая покачиваться на месте, пока Корина мягко поглаживала волосы на его затылке. Звезда ревностно напекала макушку, и его что-то дёрнуло спросить, правда, едва слышно: — А пойдём ко мне?

***

      Корина полулежала на кожаном диване и потягивала красное вино, как и Вальтер, что улёгся рядом с ней, только вот едва ли он хотя бы раз поднёс бокал к маске. Он всё украдкой наблюдал, как легонько покачивалась из стороны в сторону острая коленка Корины, и задранный подол платья сновал вслед за ней туда-сюда.       Кажется, ещё на подходе к квартире съехавшую с уродливого плеча перчатку подтянули, но стоило переступить порог, как одни руки стали задирать подол, а другие расстёгивать ширинку брюк. Былое раздражение исчезло, давящий на грудь страх тоже куда-то пропал, как только Вальтер стукнулся пластиковыми губами о губы Корины, в ротовое отверстие которых она просунула кончик своего розового языка. Вальтер прижимался к ней, вдавливал её в подлокотник дивана и всё же с осторожностью забирался руками под юбку, чтобы лишний раз не засветить израненную кожу.       Но он её стискивал — безжалостно и наверняка грубо, даже сквозь перчатки чувствуя, как от сочившейся влаги и пота под пальцами скользят кружевные резинки чулков; Вальтер позволил себе на мгновение стащить один чуть вниз, отчего Корина томно охнула и сжала коленями его напряжённые бёдра. Масляными глазами она смотрела на него в упор, тяжело дыша и изредка захлёбываясь под маской; что-то шептала, и этот звук валторной отдавался где-то глубоко в голове, но тут же рассеивался.       Наш монарх, наш абсолют, единственный наш свет!..       Вальтер сам рассеивался: от кротких шлепков, от тихого скрипа кожаного дивана, от внезапно возникшего желания поцеловать Корину в единственную видимую оголённую точку за её ухом. Он так и сделал. А затем — так был быстр тот миг — короткий вздох, и её узкая ладонь в перчатке забралась под его рубашку и запечатлела пятерню на его животе. И пусть Вальтер сейчас лишь сидел рядом с ней, он чувствовал, как пульсировала оголённая кожа под одеждой в том месте, где фантомом отпечаталась ладонь Корины.       Сердце с гулкой болью и в страхе ударилось о рёбра, когда он понял, что хотел бы ощутить это прикосновение ещё раз.       Корина вдруг поёрзала на диване и сжала острые коленки.       — Ты был настолько страстным, что перекрутил мне чулки, — проговорила она будто с недовольством, и Вальтер лишь молча приподнялся, отставляя бокал с вином. — Будь джентльменом, одолжи мне свою каморку? Хочу их поправить.       — Ишь чего, каморку одолжить... — деланно пробубнил Вальтер и, подойдя к тёмной и крошечной двери каморки, обернулся на Корину с улыбкой. — Может, тебе ещё и мои чулки одолжить, а?       — Обойдусь, свет мой.       Она похлопала его по пластиковой щеке и, пригнувшись, скрылась во тьме каморки. Со щелчком захлопнувшейся двери Вальтер точно отпрянул ото сна: он проморгался и обвёл взглядом опустевшую гостиную, — на кожаном диване осталось две не выпрямившихся вмятины, а на столе два недопитых бокала. На подлокотнике ещё блестели белёсые капли, а рядом с ними странным образом остались смазанные силуэты пальцев.       Воссияй нам, Утренняя Звезда!       Наверняка Утренней Звезде, что безустанно лилась во все окна, зорким Подзвёздным и ещё свет весть кому было забавно наблюдать за этим плотским пьяным порывом, — Вальтер неаккуратно усмехнулся, мельком обернувшись на чёрные зеркала, что почти не оставили за собой куска обоев.       — Я её не люблю, — громко прошептал он отражениям, большим пальцем указывая в сторону каморки.       Но её дверца, к удивлению, приоткрылась.       — Вальтер... — голос Корины на мгновение задребезжал, как плохо натянутая струна. — Зажги мне свечу.       — Корина, не дури. Ты же знаешь, что в каморке не должно быть никаких свечей.       — Одну зажечь точно можно.       Вальтер молча уставился на не закрывающуюся резко-чёрную щель, сквозь которую он, чудилось, видел ссутулившуюся фигуру Корины: она застыла на том месте сгустком тени и не двигалась, пока Вальтер наконец не подошёл к каморке, по пути прихватив из комода парафиновую свечу и коробку спичек.       — На, сама зажжёшь, — протянул он к ней руку — и его грубо дёрнуло вперёд.       Он в одночасье оказался в кромешной тьме: всегда такой привычной и по-жуткому тёплой, но сейчас она мерещилась липкой и чужой. Дверь позади захлопнулась, — а в дверь его сердца настойчиво постучался страх.       Вальтер не знал, куда ему стоит смотреть, или нужно было зажмуриться столь сильно, чтобы вдавить глазные яблоки в мозг; не знал, стоит ли двигаться, пока чувствовал, как Корина остервенело срывает перчатку с его руки. Воздух неожиданно запёк оголившуюся плоть, ещё одно мгновение мимо — шорохи и нервные вздохи раздавались прямо рядом с ним, а затем...       Вальтеру сделалось дурно.       Его совершенно голую руку уткнули во что-то мягкое, нежное, испещрённое выпуклыми бороздами, что походили на вышитую атласными нитями ткань, — мерзкое. Корина повела его руку вверх от своего непокрытого тканью живота и крепче сжала его дёргающееся запястье.       — Я знала, знала, что ты не как другие... — зашептала она наперебой всем тем устрашающе-громким мыслям, что гудели в голове Вальтера.       Звезда этого не простит. Зеркала всё видели. Подзвёздные всё узнают. Корина умалишённая. Их сожгут — его, Вальтера, сожгут, как щепку, и хоть бы кто о них потом вспомнит. Одно жалкое и крошечное желание — и перед глазами всё горело белым пламенем восходящей зари, от которой закипала кровь.       Вальтер с трудом вздохнул. Под рукой перекатывалась всё та же лоснящаяся шрамами и неровностями кожа, на которой словно бы чувствовались каждые пора и торчащий дыбом тонкий волосок. В груди опять что-то с силой сдавило все хрящи, и ноги непроизвольно подкосились, — Вальтер с силой отнял собственную руку, и Корина ощутимо пошатнулась в испуге.       Судорожный выдох ударил по ушам, — и знать бы чей.       — Выметайся из моей квартиры, — задушено прохрипел Вальтер, прижимая бьющуюся в лихорадочных конвульсиях руку к груди.       Он выбежал из каморки в ту же секунду, стараясь не смотреться в отражения и спешно натягивая на заиндевевшие от ужаса пальцы плотную перчатку, что должна была стать им спасением, — но ему только было хуже и страшнее, и под трель обеспокоенного сердца, с резью колотившегося в груди, он влил в себя вино прямо из бутылки, и, кажется, на вкус оно теперь было как нагревшаяся вода.       Когда Корина всё же вышла из каморки, Вальтер на неё даже не обернулся: он не знал, оделась ли она полностью или же и теперь стояла позади него в том, в чём предстала для его руки, — в одном лишь белье и поясе для чулок. Впрочем, Вальтеру было на это плевать; он лишь мечтал, чтобы Корина поскорее покинула его квартиру и больше никогда не возвращалась сюда.       Он сделал ещё один слишком большой глоток вина и чуть не подавился, закашлявшись и с грохотом поставив бутылку на стол. Одетая Корина тут же отпрянула к выходу.       — Не гасни, — бросила она напоследок по-чудному робко и задушено и почти сразу хлопнула за собой дверью.       Утренняя Звезда, не смотри на нас...       Вальтер очень не хотел ей отвечать — не хотел и не мог, потому что от кашля его голос вновь до невозможного охрип. Но лишь в последнюю секунду заметив ускользающий в дверную щель белый подол платья, он вдогонку тихо проговорил:       — Не гасни, Корина.

***

      Зенит подходил к концу: зной празднества стихал, топот и гомон с каждым утром становились всё слабее, и под конец семиутренного стояния Звезда двинулась влево — город вымер и умолк. А вместе с ним и Вальтер. Он не хотел выходить из квартиры, чтобы лишний раз не думать о том утре, проведённом с Кориной, но она, как стрела, болезненно-стройная и острая, проткнула Вальтеру мозг своим образом, — и как бы он ни дёргал за древко, наконечник оставался прочно воткнутым в извилины.       Хотелось пойти к Подзвёздным и сдать надоедливую за столько лучей Корину, и Вальтер даже порывался, несколько раз подрываясь с дивана, но что-то его останавливало — и он вновь оседал. Вновь пил остатки вина, пока не перешёл на что покрепче, а в голове тем временем во всех красках буйствовали и не собирались угасать воспоминания с их Воспевания. Вот грохочет Орган, вот слышится топот миллиона ног, вот Вальтер идёт с Кориной в ресторан — они уставшие, но столь счастливые и благодарные своей Звезде, что бросились в пляс на главной площади. Вот с плеча Корины сползает перчатка...       У Вальтера наяву перехватило дух.       Порой мерещилось, что прикосновения Корины за столько утр не смылись пóтом и не стёрлись с щелоком: они будто въелись под кожу и, видимо, оттуда руководили Вальтером, раз после окончания Зенита он обыденно пришёл в Амфитеатр осмотреть инструменты. Корина хотела давать арфовый концерт. Вальтер узнал о нём, когда в одно из утр своего добровольного заточения в квартире спалил свечным пламенем присланное ей письмо. Вот и сейчас он наблюдал очередную бумажку, приклеенную к колкам арфы, кажется, на слюну: «Если ты всё же пришёл и ещё не сдал меня Подзвёздным, зайди ко мне, я хочу поговорить. Ради Звезды. И освети меня».       Утренняя Звезда, вещи красивые светом озаряй...       Вальтер не хотел — но пришёл к ней. И какая-то странная иголка тоски кольнула его точно в сердце, когда он увидел на Корине перламутровое платье с длинными рукавами, из-под которых выглядывали перчатки из плотной чёрной кожи.       — Ты была пьяна, — начал он сразу, не успела она толком подняться из кресла. — И я тоже, поэтому плевать хотел на твоё поведение. И раз мы оба в то утро спились как две свиньи, я решил не идти ни к каким Подзвёздным — сами виноваты. Я освещаю тебя... — под конец его голос сделался чересчур задумчивым и совсем чуть-чуть тихим, но глаза смотрели точно на застывшую Корину. — И ты тоже освети меня, что поддался тому желанию.       Она молчала, и Вальтеру подумалось, что она и вовсе пропустила всю его речь мимо ушей, — тогда он уже собирался уйти, но Корина, почти как в тот раз, подлетела к нему и, крепко ухватив ладонями под локоть, затащила его к гримёрную каморку. Дверь позади снова захлопнулась, и с каждым проходящим мигом страх лишь отчётливее стучал в висках под маской.       — Опять ты за своё?! — рявкнул он на неё, выдёргивая свою руку из её цепких пальцев. — И чем я только думал? Надо было сдать тебя Подзвёздным, чтобы они хорошенько просветлили тебе голову.       — Тихо ты, — шикнула она ему, но затем произнесла на удивление несуразную вещь: — Ты всерьёз радеешь за Подзвёздных?       Вальтер опешил, под маской приоткрыв рот. Как можно такое спрашивать? Корина, точно малое дитя, впервые вылезшее из стеклянной банки в этот купольный мир, с пугающим молчанием дожидалась ответа на свой тёмный вопрос.       Она вновь схватила его за руку. Как можно?..       — Конечно, тьма возьми! — вспылил он. — Их маски из осколков Утренней Звезды, они идеальны!       — Ничего они не идеальны. Я перестала верить в их возвышенность, как только увидела у одного шрам на шее, — выдохнула она, и её хватка на руке Вальтера тут же ослабла, однако он почему-то продолжал держать ладонь приподнятой, оцепенев от непонимания и накатившего ужаса. К его несчастью, Корина снова открыла рот: — Вальтер, мы все уродливы. А такие, как ты, вдобавок ещё и слепы, и глухи.       Она не знала, что говорит. Совершенно не знала, — и оттого Вальтер в миг подлетел к ней вплотную, зажав рукой ротовую щель на её маске, а саму её вдавив в тесный и холодный бетон каморки. Кажется, он зашипел ей на ухо и оглянулся на плотно закрытую дверь, но спокойнее не стало: то ли слишком отчётливые представления его одолевали, то ли он в действительности слышал топот шести ног и вторящую им разгневанную пульсацию Утренней Звезды. Казалось, пройдёт мгновение, и дверь каморки сорвут с петель, и пред глазами Вальтера предстанут три сверкающих Звёздным пеплом отполированных маски, над которыми нависли расписанные золотом, серебром и бронзой капюшоны балахонов.       Утренняя Звезда, в небе громко пой...       Сожгут. Непременно сожгут — и будут правы! Вальтер уже почувствовал, как одной ногой погряз во тьме.       — Корина... — с задушенной угрозой проговорил он и еле сглотнул вязкую слюну. — Ты против Звезды идёшь, идиотка.       — Напротив, — её голос как назло продолжал выходить через носовые и глазные щели маски с такой же ясной точностью. — Подзвёздные превратили Звезду в монстра, а нас в рабов, что даже под Её светом живут в вечной тьме. Под этими мерзкими масками и одеждами... — она скривилась, и Вальтер заметил, как в темноте дрогнули веки её глаз.       — Затемь это всё!       — Вальтер, молю, не будь потёмком, как другие! Послушай, — она вновь выдохнула, но почему-то на сей раз этот звук прозвучал слишком громко; Вальтер поморщился. — Наша Звезда нам не монарх и не абсолют. Подзвёздные хотят, чтобы мы так думали, и мы думаем, прячемся, скрываем уродства... Только вот от кого? Утренняя Звезда, Она нам сродни матери.       На последнем слове слух Вальтера резко испортился: как давно он, однако, не слышал это чуднóе слово. С тех пор, как по распоряжению Подзвёздных эмбрионов научились закатывать в банки из чёрного стекла, все «матери» остались на страницах книг ушедшей эпохи. Его рука всё ещё вдавливалась в маску Корины, но теперь он боялся смотреть в её мелкую сеточку, за которой прятался внимательный взгляд. Она негромко вздохнула и огладила его напряжённое плечо.       — Нам нужно примкнуть к Ней, — совсем тихо проговорила она, но Вальтер пошатнулся так, словно его хорошенько толкнули в бок. — В то утро я и правда была пьяна, ты прав, но... Возможно, я не ошиблась, и в твоей голове такая же затемь, как и у меня, свет мой.       В груди, посередине, гулко треснула косточка, — ещё одно уродство проникло под его и без того некрасивую плоть. Слова Корины, столь спокойные и вкрадчивые, перебивались на фоне суетливо и неугомонно стучащего сердца, что периодически покрывалось зябью от оглушительной тишины в опустевшей разом голове.       Ничего. Хуже Тьмы было это сплошное ничего, — и одновременно оно было всем.       Оно булыжником улеглось в черепе, давило на лоб и не покидало: ни когда Вальтер всё же вышел из гримёрной каморки, ни когда подкручивал струны на арфе, ни когда проверял, хорошо ли настроено пианино для ближайшего закрытого концерта Корины; ни когда пришёл в свою квартиру и заперся в каморке, бездумно разглядывая под свечным пламенем собственные уродливые руки, с которых стянул тугие перчатки. Он почему-то всерьёз думал над словами Корины и при этом упорно старался их не вспоминать: они были чушью, злой неправдой и тёмной клеветой, но так отчаянно липли к нему и его мыслям.       Утренняя Звезда, Тобой одной мы дышим...       И когда приближённый к Подзвёздным позвал его на ежелучную исповедь, Вальтер мёрз и потел одновременно, на нетвёрдых ногах идя к стеклянному столу, стоящему посреди просторной круглой комнаты под витражным куполом.       — Был ли ты верен Утренней Звезде?       — Был...

***

      Корина в который раз отставляла бутылку вина от Вальтера и выжидающе смотрела на него, пока он лукаво поглядывал в её сторону, поблёскивая поддетыми алкогольным блеском глазами. Но он тянулся к бутылке вновь, — для сегодняшнего утра он был ещё слишком трезв.       — Ты готов?       — Да погоди ты... — едва ли не проскулил он, подняв глаза на закрытую дверь каморки.       Корина тяжело вздохнула и ссутулилась, зажав пальцами мундштук, а Вальтер боялся лишний раз пошевелиться.       Он вспоминал, как после тех страшных слов Корины в её же кабинете Вальтер ещё долгое время приходил на проверку инструментов, а когда посещал её концерты, не знал, стоило ли ему отворачиваться с гримасой омерзения под маской, завидев обыденно голые кисти рук Корины, или же продолжать бесстрастно смотреть, насмехаясь над всеми прочими, кто кривился. И всё то время он шёл к Корине и от неё с дрожащими поджилками и нервно дёргающимися руками: он часто оглядывался, периодически вздрагивал, и в голове тем временем наперебой звучали отголоски их тогдашних гневных перешёптываний. Но что больше всего страшило, он продолжал к ней наведываться, — будто заведённый с полуоборота механизм, Вальтер всё приходил и приходил к Корине, разговаривал с ней и даже, держа за руки, целовал её маску. И пытался противостоять всем её жутким и повторяющимся речам.       Но попытки эти были настоящей пыткой, какую он не выдерживал. Голова раскалывалась, Вальтер сам раскалывался.       Одной Тобой живём, красивее Тебя мы не найдём...       Кажется, когда их очередное слияние масок затянулось до откровения за кулисами Амфитеатра, Корина, дрожа от захлестнувших её чувств и, Вальтер светло верил, алкоголя, задушено предложила ему раздеться догола в каморке её квартиры. Тогда он пьяно похихикал и звонко шлёпнул её по ягодице, неосторожно задрав платье, — как будто промолчал, как будто согласился. А теперь смеяться он не мог.       Вальтер наблюдал, как Корина подёргивала закинутой на другое колено ногой, как едкий дым вырывался из отверстий её маски, и она хрипло выдыхала, кутаясь в шёлковый, длинный и расшитый пеньюар, от рукавов которого тут и там, подобно световым дискам, торчали кружева. Красиво, — Вальтер знал, что во внутренних карманах пеньюара Корина прятала с десяток свечей и спичек.       Она чуть поёрзала в кресле. Вальтер ощутимо задрожал и приподнялся.       — А хочешь, облучимся?       — Что? — её маска словно стала ещё белее.       — Я серьёзно, — чуть дрогнул его голос, когда он резко встал напротив неё. — Будешь моей женой, я тебе мужем. Хочешь, хоть сейчас же это сделаем. Звезда в левой фазе, это же светлая удача на наше облучение!       Но Корина промолчала и, Вальтер был уверен, насупила под маской брови: её рассерженный вид он видел отпечатанным на маске, и от того ещё сильнее чувствовал себя расколотым и лишённым всякого света, — как каморка.       Каморка, куда вскорости затолкала его Корина, и Вальтер с судорожным вздохом опять оказался в объятьях тьмы.       — Поможешь мне зажечь свечи?       Вальтер молча кивнул, не надеясь, что Корина разглядела этот жест в абсолютной темноте. Парафин плавился в руках, огонь, что за считанные секунды пожирал головку и тело спички, начинал сквозь перчатки прожигать плоть, а затем перепрыгивал со свечи на свечу, пятнами ляпался на стены и низкий потолок, плевался дребезжащим светом на пол, — и наконец окропил Корину и Вальтера, что стояли друг напротив друга в озарении свечей.       Вальтер не знал, куда смотреть: оттого, что зажжённых свеч в каморке было слишком много, он ощущал себя заточённым в маленькую коробку жуком, — он видел кровать, что растянулась от одного угла к другому, тумбочку и вколоченный в стену гвоздь, на котором некрасиво висели богатые одежды и пёстрые юбки. Сейчас они больше походили на выцветшие тряпки, на которых золотые пайетки выглядели как посмертно скукожившиеся светлячки.       Красоту облагораживает свет...       На пол с лёгкими шлепками падала одежда; Корина глубоко дышала, а Вальтер зажмуривался и болезненно морщился, когда стаскивал с себя рубашку, а по ощущениям — лишался кожи. Оголились руки; от пят вверх, по голым ногам, прошёлся, щекоча живот и следом грудь, воздух. Стало невозможно холодно.       И веки пекло от того, как Вальтер сильно их сжал.       — Нам нужно снять маски... — тихо проговорила Корина спустя продолжительное затишье, из-за которого он подумал, что и вовсе стоит в каморке один.       Но тогда бы не было страха. А когда по ушам ударили скрежет пряжек и шелест выскальзывающих из металлических оков язычков ремней, от накатившего с новой силой ужаса уже стало мутить.       Гулкий стук — один, за ним не спеша — второй. Ныне и маски валялись на полу. Вальтер вплоть до последнего не хотел открывать и поднимать глаза, но он точно распознал, когда взгляд Корины проскользил наискось по его уродливому телу, а затем застыл на нахмуренном лбу, — он посмотрел на неё, и его в одночасье затошнило.       Истерзанные тонкие руки, которые он видел уже столько раз, теперь выглядели ещё хуже на фоне впалого живота и проступающих в свете свечей костей. Узкие рёбра, высокий таз; заместо одной груди на полтела разошёлся бордово-розовый шрам, — и точно блохи везде мелькали родинки разных размеров и форм. Взгляд робко поднялся чуть выше, но тогда тошнота сильнее сдавила горло: короткие кудри, которые Вальтера всегда забавляли, оказалось, находились лишь с левой стороны, пока на правой из шрамистой корки свисали жидкие пряди и чуть колыхались; на одному глазу почти не было сверкающих ресниц, а над ним отсутствовала бровь.       Вальтер не знал, сколько они так стояли. Он видел, как Корина с сожалением разглядывала круглые шрамы с неровными краями на его плечах и на шее с одной стороны, стёсанную кожу на коленях, кое-где куски проглядывающихся мышц и живот, не придавленный тканями к позвоночнику для пущей плоскости. Они оба были мерзко выпуклые, где не надо, и больно вогнутые там, где не доставало мяса.       Что они натворили?       Как же легко их ослепило какое-то ничтожное желание.       В глазах Корины блеснули слёзы, когда она, прихрамывая, приблизилась к Вальтеру и обвила его плечи руками, устроив полулысую голову на его груди.       — Корина, зачем всё это? Это же...       — Не отвратительно, — прогудела она ему куда-то в шею, и он впервые за долгое время покрылся мурашками. — Мы привыкнем.       — Нет, — тяжело выдохнув, он взял её за плечи и отодвинул от себя, заглядывая в глаза. — Посмотри на нас, к этому нельзя привыкнуть. Думаешь, почему Подзвёздные облачили всех, и бедных, и богатых, в эти одежды? Почему надели на нас маски и заточили в каморках? Мы не должны своим видом соперничать со Звездой, Она идеал.       — Что, если Она такая же, как мы? — нахмурилась Корина, и Вальтер вздрогнул.       — Прекращай.       — И не подумаю, — её горячие ладони в момент переместились на его щёки. — Что, если Она так же уродлива? Она вечность горит на небосводе, и раз в четыре луча мы сдуваем с Неё свет Органом. Органом, которые построили горячо любимые всеми Подзвёздные, — скривила она шершавые губы, отчего хватка Вальтера на её плечах ослабла. Чуть погодя, Корина продолжила: — Они нас сделали уродливыми, а не Звезда. Ты просто... Вальтер, ты примкнёшь со мной к Ней? Как другие солнечные дети?       Уродство исторгает Тьма...       — Пойти на сожжение? — на его едва слышный вопрос Корина часто закивала. — А если ты ошибаешься? — он отпрянул. — Если ничего из того, что ты говоришь, и в помине нет? Мы предадим Подзвёздных, мы оскверним Утреннюю Звезду, и всё потому, что в твоей бестолковой голове разрослась эта затемь! Сгинь во тьме, Корина, я зря с тобой связался!       Он уже хотел было подобрать свои вещи с пола, но был остановлен лёгкой рукой: отросшие ногти впились ему в плоть, и его в одночасье спиной пригвоздили к промёрзшей каменной стене.       — Только у меня затемь в голове? — злобно прошипела Корина, вытянувшись до уровня его глаз. — Я видела, как ты смотрел во время концертов на мои голые ладони. Не с правильным отвращением, как другие, а с любопытством... Хоть бы раз ты отвернулся! — пихнула она его в плечо, и Вальтер пошатнулся. — Я помню, как ты задирал мне юбку напротив зеркал, а потом маской прислонялся к голой шее. Думаешь, это правильно? По заветам Подзвёздных и согласно Утреннему мотиву, который перманентно играет у тебя в голове? — она на мгновение замолчала, пристально смотря в его глаза с оттянутыми из-за шрамов веками. — Нам всё равно не миновать суда за то, что мы несколько раз вдвоём входили в каморку. Но лучше пусть меня сожгут, чем безвылазно заточат в подвал.       Вальтер смотрел, затаив дыхание, как Корина отпустила его руку и отошла от него, поглаживая себя ладонями по замёрзшим плечам, и вся его ярость вдруг вместе с проступившим холодным потом вышла из головы и груди. Почти блеск назад он ещё был полон алкоголем, а теперь быстро протрезвел: зачем-то снова подошёл к Корине и грубовато обнял её, прижав к себе и между делом замечая, как её тощий живот явственно тёрся о его, у низа покрытого мелкой порослью.       Кажется, ещё так плохо Вальтеру никогда не было. А Корина смущённо улыбнулась, и её подтянутые к глазам щёки, сложенные мелкой гармошкой у уголков рта, неожиданно порозовели.       Вальтер видел такое впервые.

***

      Утренняя Звезда сияла очень ярко и даже сквозь толстенный купол из чёрного стекла ввинчивалась через макушку в самый мозг раскалённым штырём. Но Вальтера бил озноб. И стоящая рядом с ним Корина была по цвету белее, чем скинутая с неё маска.       Утренняя Звезда, сияй ярко, сияй веками...       — В одиннадцатый блеск вы оба вышли из своих каморок с непокрытым маской лицом, — прогремел по-странному спокойный голос одного из Подзвёздных, рослого и широкоплечего, что стоял справа от своих созвёздных. — И так проследовали на улицы города...       — Органист и музыкальный мастер, как, однако, ожидаемо и опрометчиво, — усмехнулся Подзвёздный, сидящий в центре, со скрещёнными руками на крепкой груди.       С каждым сказанным ими словом Вальтеру казалось, что он становился всё меньше и беспомощнее, — он уже не пытался прикрыть свою уродливую наготу или лишний раз взглянуть на недвижимую Корину, которая стойко держалась безразличной.       — Ужели вы надеялись своей красотой затмить свет великой Утренней Звезды? — спросил последний Подзвёздный, что сидел слева, и, высматривая виновных через отверстия своей сверкающей чёрным стеклом маски, подвинулся ближе к резному краю искрящегося светом ложа.       — Мы хотели к Ней примкнуть, — процедил Вальтер сквозь зубы точно на автомате.       — Созвёздные, вы слышали? Ну и затемь же! — расхохотался тот, что посередине, и следом за ним по заполненным людьми трибунам прокатилась волна смеха, столь громкая и скверная, что можно было оглохнуть, но Вальтер стоял ровно и упрямо смотрел себе под ноги. — Спассвет, что развлекли нас, — он поднялся и, стоя к Звезде спиной, рассекал льющийся поток света. — Я попрошу открыть дверь в застеколье!       — Раз вы считаете, что красивы так же, как Утренняя Звезда, то она вас несомненно примет, — произнёс Подзвёздный слева, а широкоплечий, будто вторя его словам, махнул людям в чёрных фуражках, что стояли у железной двери.       Корину и Вальтера схватили под руки настолько сильно, что казалось, словно вот-вот надтреснут белёсые шрамы и на землю прольётся алая кровь. Корина совсем осунулась, Вальтер всё так же дрожал; дрожал, когда перед их лицами проворачивали огромный металлический вертел, дрожал, вспоминая, как, выйдя на улицу без маски, он своим уродливым видом заставил нескольких людей свалиться в обморок, кого-то разразиться слезами и воплями, а кого-то — разгневанными криками. И только Корина, что вышла в тот же блеск на площадь, смотрела на него с улыбкой и обожанием. Как он на неё.       Было ли им дело до их уродства тогда?       И всякой тьме Тебя мы не позволим потушить...       Вальтер, похоже, с того момента совершенно ни о чём не думал.       Толчок в спину. Раскалённый до предела и испещрённый колючими трещинами грунт. Скрежет металла. Вальтер еле понял, что он уже как несколько мгновений стоял не под защитным куполом города, под которым теперь все жители вытянулись во внимательные струны и воззрились на них, сцепив на коленях пальцы.       Воздуха почти не было: Корина чуть не упала от ярчайшего света, исторгаемого Звездой, и затёкшего в уши гула, от которого плавился мозг; Вальтер только в последний момент успел её перехватить и почти не упал сам, сжав ей ладонями плечи, как и она ему. Было очень жарко. И очень громко.       А когда Вальтер и Корина посмотрели друг на друга, стало резко легко.       Точно в лёгкие затёк новый глоток воздуха, и повеяло прохладой, которая подхватила пелену перед глазами и унесла далеко с собой. Только вот в трещины что-то закапало...       — Корина, твоё лицо... — пробормотал Вальтер, поднеся руку к нежной щеке.       С неё — с её головы, лица, с шеи и груди, — крупными восковыми каплями стекали все уродства. Она расцветала на глазах и словно сияла изнутри, пока удивлённо оглядывала своё ныне прекрасное тело, — и его тоже: подтянутое и чуть смугловатое, которое не было перекорёжено старыми переломами.       — Вальтер! — изумлённо вздохнула Корина, разглядывая его добрую улыбку и ясные, голубые, радостные глаза. — Какой ты красивый, какой ты...       Он не дал ей договорить, тут же впившись в мягкие губы, но из-за смеха и счастья, что их переполняло, поцелуй постоянно прерывался. Ласковые руки, — одни блуждали по спине, другие стискивали талию, — ненасытно сновали вдоль и поперёк, а из груди тем временем рвались столпы света и отрывали ноги от душной земли.       — Освети меня, прошу... Надо было тебе поверить, — прошептал Вальтер, уткнувшись лбом в лоб Корины, с чьих губ порой срывались тихие смешки.       А она быстро покачала головой.       — Освещаю, — и ещё крепче обняла его за шею.       Наш монарх, наш абсолют, единственный наш свет!..       Люди на трибунах пугливо отворачивались, пока Подзвёздные со своего ложа скучающе наблюдали, как два голых уродливых человека, вцепившись друг в друга в попытке не свалиться от духоты, Звёздного гула и испепеляющей жары, быстро сгорали в безжалостном свете: их кожа вперемешку с мясом кусками и кровавыми брызгами с чавканьем шлёпалась на иссушенную землю, оставляя только грязно-жёлтые кости и жилы, что намертво к ним присохли. Когда из глазных орбит вытекли глаза, кого-то на трибунах стошнило прямо в маску, а Подзвёздные лишь устало прикрыли глаза, подняв головы к Звезде.       Никто не может быть прекраснее Неё.       Воссияй для нас, наша Утренняя Звезда!