Детективное агентство "Анна и её духи". Седьмое дело.

Анна рассматривала молодого человека. Он вдруг напомнил ей Штольмана, когда тот ворвался в церковь и помешал ей обвенчаться со Скрябиным. Нет, не тем болезненным, растерянным и страдальческим выражением лица, которое она видела в самые первые секунды после того, как Яков распахнул дверь и вошел внутрь, а тем, которое появилось, когда он говорил, что помещает её под домашний арест по обвинению в колдовстве, если упростить формулировку. Будто нет у него другого выбора. Пусть все полетит к чертям, но он все равно это сделает. Это необходимо, и отступать некуда. Ламонтань устроил скандал. Очень интересно, что он придумал, чтобы изменить ситуацию? — Я не пошел к нему сразу и даже не ответил ему в равной мере, хотя, поверьте, я едва сумел сдержаться. Словом, сразу я его не ударил, — будто вновь переживая тот момент, сказал Франсис. — Сразу? — уточнил Штольман, который вдруг вспомнил, как в молодости учился сдерживать порывы. В возрасте Ламонтаня он, пожалуй, смог бы уже проявить терпение, а вот лет в семнадцать ждать столько времени было ему не под силу. Если драться, то бить сразу. Долго ему пришлось себя обстругивать, чтобы загнать свой дикий нрав под сюртук благовоспитанности. — Да, — кивнул Франсис. — После исполнения моего плана разговор вышел у нас не из легких, хотя и тогда я мог бы сдержаться, если бы дядя не стал распускать язык. Впрочем, нужно и здесь все по порядку. Мужчина одернул пиджак и вдруг обнаружил, что его галстук сбит. Он кинул взгляд на Анну, покраснел и исправил недостаток в костюме. — Дядя устроил прием, на котором собирался объявить о помолвке с Флорин. Официально ранее сделано этого не было, но было понятно, что наши семьи так плотно общаются не просто так. Дядя не хотел делать это сразу, потому как любил широкие жесты и хотел помпы. Он пригласил довольно много людей, будто на обычный прием, но все понимали подоплеку данного события. Флорин не хотела идти, особенно после их с дядей решительного объяснения. Её отец не позволил бы отступить, ведь все было решено. Флорин думала сказаться больной. Дошла до того, что думала сделать что-нибудь с собой. Нет, нет, не думайте, что дошло бы до страшного, она ведь очень религиозна. Нет, что-нибудь, что даст ей возможность не идти в тот вечер на прием. Я убедил её прийти! Сказал, что я всё исправлю! И она мне поверила! Штольман улыбнулся в этот раз по-настоящему — столько изумления прозвучало в голосе Ламонтаня. Он, похоже, сам не ожидал, что его возлюбленная согласится на его безумный план. Он и сам когда-то так же был поражен, что Аня после стольких лет одиночества, неопределенности и многих вновь появившихся факторов, которые делали все весьма неоднозначным, смогла ему довериться. — Она не знала, что я задумал! — пояснил Франсис. — Но я почему-то был уверен, что она ждет от меня что-то подобное. Решительных действий. — Так что же вы предприняли? — спросила Аня, которой не терпелось узнать развязку. — Я опередил дядю, — пояснил Ламонтань. — Когда дядя собрал всех в главной зале и принялся произносить речь о том, что сегодня все здесь не просто так, вступил я и сказал, что очень благодарен дяде за этот прием, ведь мадемуазель Флорин Лафрамбуаз оказала мне честь и согласилась стать моей женой. Аня то ли восторженно, то ли испуганно ахнула, а Штольман подумал, что молодой человек перед ним имеет с покойным гораздо больше общего, чем он сам полагает. Глаза у него горят, он не сожалеет о содеянном, он добился в конечном итоге того, чего хотел. Любопытно. — Никто не успел среагировать. Дядя был поражен, уставился на меня, как на человека, которого первый раз видит. Родители Флорин не могли и слова вымолвить, а гости, которые ожидали совсем не этого, принялись механически аплодировать и поздравлять нас. Флорин только кивала и смотрела на меня. Она не могла и подумать, что я вытворю что-то подобное. Я и сам не знал, что способен на такое. Но заявление было сделано. И сделано при всем честном народе. Слухи пошли, конечно, но это маленькая цена за то, что всё так разрешилось. — У вас, я полагаю, был весьма неприятный разговор с дядей? — задумчиво спросил Штольман. — Да, — ответил Франсис. — Но сначала я должен был решить вопрос с родителями Флорин. Ей стало дурно вскоре после объявления о нашей помолвке, хотя я полагаю, она не смогла выносить дядины взгляды и перешептывания за спиной. Её увезли домой, а я, пока провожал Лафрамбуазов вниз, сумел найти такие слова, которые убедили отца Флорин не рубить сгоряча, а выслушать меня и дочь. Он сначала обругал меня, но он такой человек, которого весьма заботит мнение общества, а общество нынче полагало меня женихом его дочери. Наутро он меня принял, и мы пришли к консенсусу. Я ведь не бездельник, не прихлебатель, я работаю и от родителей мне остался дом, пусть и в Гавре, а не в Париже, так что же? К тому же расторгать помолвку, значит, вызвать еще большие слухи. Словом, все осталось, как есть. Хитро, решил Яков. Очень хитро. — А что же господин Кормье? — задал он вопрос Ламонтаню. — Той же ночью мы поссорились, разумеется. Он столько наговорил мне, выбирая такие выражения, что грузчики в порту позавидовали бы его лексикону. Я молчал, ведь он был прав: я встал у него на пути и лишил его возможности жениться на Флорин, хотя я до сих пор не понимаю, что двигало его желаниями. Я не смог сдержаться, лишь когда он перешел на моих родителей. Тут я не вытерпел и ударил его. С той ночи я покинул его дом и приходил лишь по крайней надобности. Я знаю, что он пытался расстроить нашу помолвку, несмотря на то, что она была объявлена официально. Я знаю, что он всячески пытался повлиять на родителей Флорин, но добился лишь отчуждения, потому что те наконец столкнулись с его настоящей натурой. Я знаю, что моя невеста не была спокойной всё это время, её явно что-то гложет до сих пор. Флорин говорила, что сможет вздохнуть свободно только тогда, когда мы поженимся и уедем из Парижа. Теперь всё изменится. Я скорблю о дяде, потому что он был единственным оставшимся у меня родным по крови человеком, но полагаю, что многие вздохнут с облегчением, когда услышат о его смерти.