Детективное агентство "Анна и её духи". Седьмое дело.

— Ш-ш-ш, — приговаривал Штольман, поглаживая дрожащую Анну. Он терпеть не мог её кошмары! Вчера он не был способен нормально соображать, иначе подумал бы о том, что после всего пережитого ночь для неё однозначно не будет спокойной. Острое чувство вины вспыхнуло внутри, и он крепче прижал её к себе. Анна затихла, обняв его за плечо, и глубоко дышала, обдавая горячим, отчего-то сладковатым дыханием его шею. Она пахла именно сладко, этого аромата Яков не мог припомнить. Аня предпочитала сейчас лимонную вербену, тонкий и кисловато-нежный аромат, поэтому корица и ваниль стали для него неожиданностью. Он принюхался и с досадой обнаружил, что нос его подводит: аромат ощущался совсем слабо и безвкусно, что ли. Неужели вчерашняя гадость так на него подействовала? Ужасно! Теперь родной Анин запах ему недоступен! Яков поцеловал Анну в плечо, вдыхая как можно глубже, и огорченно понял, что его предположение подтвердилось. Все было не так! Еще один поцелуй, и ещё один. Нет, всё не так плохо — знакомая, ставшая почти привычной волна тепла, желания и нежности, возникающая каждый раз, когда она оказывалась в его объятьях, никуда не делась. — Подожди! — попросила Анна, прижимаясь губами к его ключице. — Еще рано! Хотя бы пару дней нужно поберечься! Метанол очень неприятная штука! Штольман был бы рад возразить, но он и в самом деле чувствовал, что сегодня встать с постели ему будет весьма нелегко. Да и Аня вряд ли позволит ему понукать собственное тело на свершение подвигов. И он подчинится. Она и так переволновалась вчера, не стоит её волновать еще больше. Кроме того, он вспомнил, как она раздавала указания мадам Агнес и Мари. Против него организовали женский заговор, и противостоять ему будет сложно. Яков вздохнул, чувствуя в горле странную сухость, идущую чуть ли не до легких. Глаза еще щипало, но они по крайней мере уже не так слезились. Он перевернулся на спину, увлекая Анну за собой, и она немедленно привалилась к его плечу, обняв сверху для надежности, а потом сделала то, что всегда сбивало его с ног — задала совершенно обескураживающий и неожиданный вопрос. — Если у нас будет пятеро детей, что ты будешь делать? — спросила она и замерла, ожидая его ответа. Штольман открыл рот и посмотрел на Анину пушистую макушку, которая выглядела невинной и не предвещающей подобных сентенций. Он уже хотел было ответить ей, но вдруг понял, что просто не знает что. Пятеро детей?! Боже, отчего вообще она завела эту тему? Он и об одном ребенке думал с дикой и временами не дающей ему спать по ночам смесью надежды, предвкушения и страха (какой из него отец с таким нравом, неустойчивым положением их с Анной брака и его неумением общаться с детьми?!), а тут целых пятеро! Это ведь немыслимо! Сердце вдруг пропустило удар, потому что ему вспомнились сны, которые спасали его и одновременно мучили несбыточностью в стенах его тюремной камеры. В этих то ли сновидениях, то ли лихорадочных мечтаниях его тоже окружали дети, плотным кольцом радости и ощущения счастья защищая его от холода и боли заточения. Их было много, и они все были его, это было несомненно. Странное ощущение, отчасти болезненное. Ты сам отражаешься в другом существе, маленьком и нежном еще, видишь, как он формируется, как неосознанно копирует твои привычки и отношение к миру, как живет, любит и смеется. Будто твое собственное сердце отныне бьется не в твоей груди, а ходит отдельно от тебя, сжимаясь, волнуясь и тоскуя. Как же решиться делить его на пять частей?! Но ведь в их детях будет не только он сам, но и Аня! В них он увидит её и от этого полюбит их еще сильнее, замечая родные черты, жесты и смешинки в глазах. Еще ему мерещились толстый кот и маленькая юркая собачонка, вносящие в обстановку гвалт и веселье. Дом, камин, книги, ёлка и подарки на Рождество. Обстоятельные беседы, смешные словечки, шалости и лукавые мордашки. Уже сейчас он жаждал этого, жаждал изо всех сил, несмотря на страхи и сомнения. Нет, все будет хорошо! Они со всем справятся, пусть даже детей будет не пять, а двенадцать! — Буду любить их и защищать, конечно, — сказал Штольман, погладив Аню по тонкому запястью. Аня улыбнулась — он почувствовал это кожей плеча — а потом вздохнула. — А вот Кормье своего ребенка бросил, — сказала она, поднимая взгляд на Якова. — Он скорее всего и вовсе не знал о нем, но мать его ребенка пережила много горя, когда осталась одна после отъезда Кормье из своего родного города. Думаю, что это имеет отношение к его убийству.