Красное солнце

      На холодной земле стоит город большой.

      Там горят фонари, и машины гудят.

      А над городом ночь, а над ночью луна,

      И сегодня луна каплей крови красна.

      

      Кино — «Печаль»

                    Рыков уже битый час вещает с трибуны что-то о незыблемой и незабвенной идее мирового коммунизма.              И не то чтобы Михаила прям совсем не интересовало происходящее, то, о чем сегодня будут говорить, он знал еще с ночи. Они вместе с новым председателем Совета народных комиссаров ему же эту речь и составляли. Оказывается, в Кремле после полуночи нашлось крайне мало желающих заняться подготовкой текста для экстренного совещания партии перед таким же экстренным Съездом.              Причина такой срочности в общем-то понятна — чуть больше суток назад умер едва ли не самый важный человек в партии, даром, что последние несколько лет из-за болезни Владимир Ильич в деятельности этой самой партии приминал минимальное участие.              Миша к этому факту относится спокойно — за свои почти восемьсот лет он успел привыкнуть к тому, что люди не вечны и когда-нибудь умирают. Даже такие, как Ленин — навсегда вписавшие себя в мировую историю.              Ему бы сейчас чаю выпить или даже подаренный по старой дружбе Белградом кофе — с торговлей у них проблемы, а как следствие и с кофе, что подарками перебиваться приходится — и пойти дальше документы разгребать.              Но, как не последний в Кремле человек, который не просто так находится на своем месте, сидит и слушает, старается сделать не слишком скучающее лицо.              Сходятся все на том, что придется сначала ждать второго Съезда и только потом что-то решать.              — Товарищ Московский, — окликают его, стоит Мише подняться вслед за покидающими кабинет работниками.              — Да, товарищ генеральный секретарь? — переспрашивает, к Сталину лицом поворачиваясь. — Какой у вас вопрос?              — Это не вопрос, скорее предложение, — отвечает тот и на Московского с интересом поглядывает, реакцию оценивая. — Память о великих людях очень важна, не так ли?              Михаил под внимательным взглядом темных глаз выпрямляется и чуть щурится. Доверительные отношения с главой партии у них так и не получились — Миша постоянно ожидает какой-то подвох и никак не может найти его, а это заставляет лишний раз осторожничать и выбирать выражения.              — Важна, — соглашается. — Разумеется.              — Это хорошо, что мы с вами единого мнения, — удовлетворенно. — Так вот, для увековечивания памяти уважаемого Владимира Ильича можно предложить Съезду идею о переименовании одного из городов в его честь.              Московский очень надеется, что весь спектр удивления не отразился на его лице.              — И… — медленно начинает он, — какого же?              — Петрограда в Ленинград, — огорошивает и улыбается, довольным произведенным эффектом. — Сами посудите, товарищ, второй по важности город страны, город Трех Революций будет носить имя человека, поднявшего народ на нее, ознаменовавшего величие коммунистической идеи… Как вам эта мысль?              Миша даже с ответом не сразу находится.              Если решение примет Съезд, то это означало, что ему, если Московский попытается что-то против сказать, бодаться со всей бюрократической машиной и лишний раз ругаться с правящей партией, на что нет ни желания, ни времени.              С другой стороны, к Саше и так слишком много нежелательного внимания. Нежелательного своими последствиями в основном, а их можно долго угадывать. Так может к городу с именем Ленина в названии вопросов будет меньше?              — Отличная, — отвечает в итоге.              — Замечательно, — кивает генсек. — Вы свободны, товарищ.              Московский выходит из кабинета с мыслями о том, что самому Саше эта идея чертовски сильно не понравится.              — А, и вот еще что, — прилетает в спину. — Вы не знаете, мог ли Романов Александр Петрович быть как-то связан с домом Романовых?              Мише сначала кажется, что ему послышалось. Потом понимает — нет. И чуть не матерится, когда чувствует, как неприятно холодеют пальцы от резко скакнувшего градуса напряжения.              Шесть лет их вопрос Сашиной фамилии не беспокоил, теперь вот, пожалуйста. Заметили, наверное, когда город подбирали для переименования.              — Насколько мне известно, он не более, чем однофамилец, — с максимально уверенным лицом парирует Михаил. — Так что это всего лишь совпадение.              И только за закрытыми дверьми своего кабинета Миша позволяет себе тяжело опуститься на стул и тихо выдохнуть:              — Твою же ж мать. Вспомнили…              Постановление о переименовании Второй съезд Советов конечно же принимает. Московского подпись под ним тоже стоит.                            Когда на следующий день в его кабинете собираются города, постановление лежит перед ним на столе среди остальных бумаг и ждет своего часа. Как и новые документы для Саши.              Его безопасность Мише в любом случае куда важнее нескольких букв, а потребовать сделать новое удостоверение личности — и поторопить, чтоб побыстрее, — не так уж и сложно.              Саша эту мысль, разумеется, не разделит.              Мише даже результат своих действий угадывать не надо — и так понятно, что ему скажут все, что о нем думают. Он потому и ждет, пока все свои отчеты ему предоставят, и только после этого комментирует решения Съезда. То, которое касается Александра и его города, он нарочно оставляет на потом.              Собрание проходит быстро, и Михаил, отпустив подчиненных, просит Сашу чуть задержаться.              Стоит двери закрыться за последним ушедшим, он выкладывает перед ним постановление. Молча наблюдает за тем, как по мере чтения в изумлении поднимаются вверх тонкие брови, а после неверяще сводятся к переносице.              — Я не буду это подписывать! — возмущенно шипит Александр, отшвыривая от себя бумаги. — Что за вздор?!              Миша только глаза закатывает. Начинается.              — Тебе и не надо ничего подписывать, — отвечает со всем возможным спокойствием. — Решение уже принято и вступает в силу с сегодняшнего дня.              — Какого дьявола, Миша? — Саша вскакивает со своего места так, что стул с грохотом падает позади. — Ты тут что, совсем уже из ума выжил с этим своим Съездом? Какой я тебе еще Ленинград?!              Ничего другого в общем-то ожидать и не стоило. Ничего другого Миша и не ждал. А ведь это он еще свою новую фамилию не видел…              — Как я сказал, решение уже принято, и ты его изменить не сможешь, — раздраженно рычит в ответ. Нервы у него тоже не железные, он как лучше хотел, а вот получилось, как всегда. — И мой тебе совет, не перечить партийной линии, тебе же лучше будет.              Саша и слушать ничего не желает:              — Как ты вообще себе это представляешь, скажи на милость?! — бесится. — Мой город был назван в честь апостола Петра, а теперь ты мне говоришь взять и переименовать его? Просто так?!              — А что, Ленин тебе недостаточно великий, чтобы в его честь город назвать? — зло. — Более того, переименовывать тебя собрались не просто так, а чтоб сохранить о нем память, что тоже, к твоему сведению, немаловажно.              Переубедить Сашу сейчас — задача невыполнимая, он ведь упрямый как баран, а уж здесь тем более на своем стоять будет до конца, но Михаил не потерпит такого отношения к постановлениям правительства. Особенно тогда, когда уверен в том, что он прав.              — Да ты хоть думаешь, что говоришь?! — едва ли не на крик срываясь. — Столицу Российской Империи назвать в честь революционера! Революционера!              — Да твоя Империя развалилась давно! — рявкает, не сдержавшись. И тут же понимает, что попал в точку — с такой нескрываемой ненавистью во взгляде на него Саша еще ни разу не смотрел.              Ну что ж, молодец. Добился своего.              — И вот еще, — по столу к Саше документы пододвигает. — Твое новое удостоверение личности.              — Невский?! — чуть не воет от увиденного, стоит только ему прочитать графу фамилии. — Как ты мог, Миша?!              Да твою ж мать!              — Легко и просто! — терпение у него тоже уже заканчивается. — И если ты не понимаешь, что это для твоей же безопасности делается, то не мне тебе это объяснять!              — Безопасности? Безопасности, да?! — и как только голос себе еще не сорвал? — Какая безопасность, если ты делаешь все исключительно, как тебе хочется, и с другими считаться не собираешься?              — Можно подумать, ты много с кем считался, пока столицей был, — шипит и из-за стола встает, подходя ближе к теперь уже Невскому. — Так, глядишь, если бы ты меня хоть иногда слушал, то и без Империи своей обожаемой не остался бы!              Запоздало понимает, что палку все-таки перегнул — на слишком уж обидные оскорбления перешел, вон, теперь Саша смотрит на него с такой горячей яростью, с какой, наверное, никогда не смотрел.              — Да провалитесь вы! — взбешенно. Ядом бы плевался, если б мог. — И ты, и Ленин твой! И весь твой гребанный Союз! Вы все у меня отняли! Все, что мне было дорого! Провалитесь вы все к чертовой матери!              Рука у Миши двигается чуть ли не сама.              В наступившей тишине хлопок от пощечины звучит просто оглушающе громко.              — Вон отсюда, — командует он коротко и зло. Саша пальцами стремительно краснеющей щеки касается — уже след от ладони видно становится, — и в немом изумлении на Московского смотрит. — Вон, я сказал.              Невскому третий раз повторять не надо — тот, прихватив с собой документы, мгновенно вылетает за дверь, посильнее ею хлопнув.              Оставшись в своем кабинете в одиночестве, Миша зажимает простреливающие неприятной болью виски и пытается понять, в какой же момент все пошло настолько сильно не туда.                            С того дня они так и не общаются — все важные отчеты и бумаги Александр присылает или по почте, или через свое градоуправление, а Московскому ехать к нему попросту незачем.              Извиняться ни он, ни Саша за свои слова не собираются, уж больно упрямы и принципиальны они оба. Чтобы они еще раз переругались? Так больно оно кому-то надо. Работу всю выполняет и на том спасибо.              Все меняется ровно в тот момент, когда ранним сентябрьским утром по радио передают сообщение о сильнейшем наводнении в Ленинграде.              Мише долго думать не надо: наврать начальству что-то про очень важные дела и первым же попавшимся поездом уехать к Саше. Потому что, как бы они друг на друга не орали, как бы не выносили друг другу мозг, как бы не злились, любить продолжают все равно. Что бы ни случилось — всегда.              Это как константа — что-то вечное и неизменяемое ни при каких обстоятельствах, временем проверенное.              И именно поэтому Московский в вагон поезда до Ленинграда почти влетает.              Он помнит, как выворачивало Сашу от наводнения столетней давности и, что он с постели только к концу вторых суток встал, тоже помнит, хоть тогда вода и выше поднялась. Но сейчас, проходя по разоренным стихией улицам, понимает, что это было ничуть не лучше.              И в закрытую дверь Сашиной квартиры он стучит до того момента, пока ему не открывают. На пороге появляется кто-то из его соседей и, его вида шарахнувшись, к Сашиной комнате проводят. Дверь — вот уж чудо-то, — оказывается незапертой.              А может, его все-таки ждали.              Саша там и обнаруживается, в два слоя одеял замотанный, с жутко синими губами и тусклым взглядом, больше похожий на привидение, нежели на человека.              Для тезки — теперь полного практически, да, Миша специально выбирал — одного из святых покровителей города, разбившего Ливонский орден на льду Чудского озера скоро уже семьсот лет как, соседство с водой у Саши не всегда удачное.              А им бы помириться надо, по-хорошему. Ситуация в общем располагает.              Но Саша так явно не думает. Он усаживается на кровати, демонстративно проигнорировав протянутую в помощь ладонь, тяжелым взглядом обводит Мишу и хриплым, скрипучим шепотом выдает:              — Вот только тебя мне здесь и не хватало.              И к стенке от него отворачивается. Мог бы, еще бы дверью перед его носом хлопнул.              Мише сначала вообще кажется, что ему это от нервов просто привиделось, ближе подходит, но когда до кровати полшага остается, из кокона из одеял доносится:              — Уходи.               Потом доходит: его только что послали, четко и ясно дали понять, что видеть его здесь не желают.              Любимый человек, с которым они из-за ссоры не виделись черт знает сколько, от него отворачивается, даже когда самому очевидно плохо. Просто потому, что не хочет с ним общаться. И видеть его тоже.              Когда-то давно Михаил отдал свое сердце в безвозмездное пользование этому человеку. Очень, очень опрометчивый, но все-таки добровольный шаг.              Мише кажется, он слышит треск.              Но и оставить все как есть, он не может.              — Никуда я не пойду, пока ты в норму не придешь, — у него, можно сказать, это рабочая командировка. Его, столицы, обязанность — о своих городах-подчиненных заботиться. Даже если тем помощь его задаром не сдалась.              — Да!.. — возмутиться пытаются, закашлявшись на полуслове. Видимо, это должно значить «Да кому ты нужен!..»              Даром, что сил его прогнать в себе не находят — Миша, поглаживая его по сотрясающейся от кашля спине, даже не знает, хорошо это или нет. По крайней мере, прогонять его больше не спешат. И не шипят, стоит Мише на полминуты отойти за чаем, а после — жмутся к нему ледяными лопатками, поближе к живому теплу.              Помнит же, после наводнений — согреться быстрее так.              Он чуть позже все-таки уходит — надо же проконтролировать, как там местное начальство с последствиями наводнения справляется. Да и Саша от того быстрее в привычное состояние вернется. А там уже пусть решает, хочет он его у себя терпеть или таки прогонит.              А до того, он Сашу заставит с ним поговорить, хочет тот этого или нет. Только сначала из бледного привидения, даже не встретившего Мишу на пороге, снова человека сделает. И дамбу у него здесь прикажет построить, чтоб такого не было больше.              Да, точно. Дамба — отличная идея.              Со своими разногласиями они как-нибудь разберутся. Со временем. Наверное.