Красное солнце

      У меня есть дом, только нет ключей,

      У меня есть солнце, но оно среди туч,

      Есть голова, только нет плечей,

      Но я вижу, как тучи режут солнечный луч.

      

      Кино — «Место для шага вперед»

                    — А вы что думаете по этому поводу, товарищ Московский?              Михаил, не ожидавший вопросов в свою сторону, удивленно приподнимает одну бровь и выразительно глядит на спросившего. Тот под прямым немигающим взглядом столицы ежится, но от своего не отступает — смотрит на него упрямо и нагло, ожидая ответа.              В Моссовете третий день не утихают переговоры по поводу объявленной недавно чистке в партии. Что делать, как быть? Нарушен устав партии, как можно!              Миша на панические настроения сослуживцев только многозначительно хмыкает. И абсолютно уверен, что если бы чистку объявил Съезд, а не Сталин лично, то ее эффективность значительно бы снизилась.              — Я думаю, что это решение было необходимо, — отвечает. — В противном случае, у крыс было бы больше времени, чтобы сбежать, не так ли?              И почти нервно дергает уголком губ, глядя на то, как бледнеет лицо у его собеседника. Со стороны это, наверное, и вовсе смотрится, как усмешка недобрая.              Хотя он прекрасно понимает возможные последствия. И то, что ему самому они скорее всего не понравятся — тоже. Московский не дурак и не вчера появился, мозги имеются. Этим мероприятием собрался руководить генеральный секретарь лично, и догадаться о его планах большого труда не составляет.              Сталин собирался очистить партию от неверных ему элементов.              И не то чтобы Михаилу сама эта идея не нравится. Имея у власти исключительно своих единомышленников, можно быть чуть больше уверенным в том, что они не вгонят тебе в спину нож. Не доверять безоговорочно, разумеется, это вообще максимально непозволительная глупость, но все же какой-никакой, а плюс.              Там за ним-то самим следили долго и упорно, отстали только недавно — уверились, наконец, в чем хотели. Настолько, что у него в секретарях кто-то из НКВД так и остался, а еще парочка составляет своеобразную компанию в рабочих поездках. От греха.              С такими решениями немудрено — мало ли недовольных.              Теперь вот больше размахнуться решили, каждого достать. Хорошо бы. Единственное, как бы не попытались достать того, кого доставать не надо.              Ближе к вечеру ему приносит секретарь короткую служебную записку от заместителя Сталина с предложением вступить в комиссию, которая чистку собралась проводить. Будто бы ему заняться нечем, в самом деле…              — Передайте Сталину, что я согласен, — приказывает Московский. — И заодно узнайте, когда планируется начать работу. Спасибо.              А с чего бы ему отказываться? Как говорят, хочешь сделать хорошо — сделай это сам. А тут буквально такая удача сама подвернулась.              — Вас понял, — отвечает его секретарь и с коротким кивком выходит за дверь.                            С новым назначением работы Михаилу прибавилось в разы. Ожидаемо — все-таки что-то в этом мире не меняется, и работа не исключение, — но, глядя на возвышающиеся на его столе бумажные горы, он только вздыхает и принимается за их разбор. Одних досье оказывается несколько десятков, а ведь еще списки нужно составить и послать их на подпись…              Уведомление о выезде комиссии на пару дней из Москвы звучит почти как фантастика.              И конечно же в Ленинград. Больше ж некуда, маленькая у них страна, ага. Зато в поезде неплохо получается выспаться.              От вокзала их должны были всех отвезти в гостиницу, но Михаил просит водителя подкинуть его до квартиры Невского. Он, конечно, не уверен, что встретят его там хотя бы с улыбкой, более того, спорить готов, что этого не будет, но и тратить бюджет страны на гостиничный номер как-то нет желания. Особенно, когда есть выбор.              Пока поднимается по ступенькам до Сашиной квартиры, уже чует на лестничной клетке запах чего-то печеного и сладкого.              Дверь оказывается незапертой.              Постучавшись исключительно для того, чтобы обозначить свое присутствие, заходит внутрь и снимает с себя пальто — все-таки в начале мая в Ленинграде очень ветрено, — и действительно: с кухни вовсю пахнет пирожками с яблоками. Даже как-то есть захотелось — уж больно соблазнительный запах.              Сам Саша на кухне и обнаруживается.              — Почему дверь не закрыта? — спрашивает. — Ты кого-то ждешь?              — Соседи кулинарной книгой поделились, вот, экспериментирую, — рукой указывает на поднос со свежей выпечкой. — А жду я тебя.              — Меня? — недоумевает Московский. — Откуда тебе было знать, что я приеду?              И в самом деле, откуда? Миша ему не писал и даже не намекал на то, что он вместе с комиссией явится. Сам Александр у него тоже не особо интересовался, да и с чего бы ему — они нормально не общаются с Сашиного переименования. Обиделся он, видите ли.              — Начальство сказало, — поясняет. — И что проверка эта ваша приедет, и что ты вместе с ней — тоже.              — И поэтому оставил дверь открытой?              — Я же знал, что ты ко мне вместо гостиницы поедешь, — многозначительно на Михаила смотрит. — Да и все равно зайдешь, куда хочешь. Не хотел, чтобы ты мне в следующий раз дверь вынес.              Мише от таких заявлений наглухо весь аппетит, в коридоре на запахе выпечки нагулянный, отбивает. Припомнить то, как перед его носом разве что дверью не хлопнули, с Сашиной стороны — редкая наглость. Сам же тогда его прогнать пытался, а теперь недоволен еще чем-то.              Тогда было… больно. Сейчас… Сейчас уже нет, но и не сказать, что все равно. Неприятно, скорее. Да и бесится теперь лишний раз. Невский этим и пользуется.              — Будет надо — вынесу, — убеждает. — Так что лучше не стоит хлопать передо мной дверьми. Их замена, чтоб ты знал, недешевая.              Саша только глаза ему в ответ закатывает — позлить, видно, хочет — но молчит. Спорить не пытается. Они и так это постоянно делают, по поводу и без — когда-нибудь да надоедает.              Следующее утро они именно со спора и начинают.              Миша, когда просыпается и находит случайно оставленную на подоконнике книгу, удивляется — обычно Саша куда более бережно обращается со своей макулатурой, а тут просто лежит на подоконнике. Он бы и не заметил, если бы не пошел курить к открытой форточке.              Ни метки издательства, ни года — явно чье-то подпольное производство. Это даже еще не книга — так, перепечатанная на машинке и подшитая в твердый переплет рукопись.              «А. Ахматова. Сборник стихотворений» значится на первой странице.              Фамилия знакомая — за ее хранение у них уже кто-то попадал. А еще знакомая, потому что — и Миша знает это точно, парочку доносов на него выкидывал, — общается Саша с ней… И с прочими местными запрещенными «интеллигентами». То ли себя к ним причисляет, то ли просто сочувствует — спросить и ответ получить ему возможности не представляется.              И теперь вот это. Ему, что, совсем жизнь не дорога?!              — Что это такое? — рявкает на появившегося в дверях комнаты Сашу.              — Стихи, — отвечает он и даже лукавить не пытается, что, мол, не его, соседские, знает же, что все равно бесполезно — не поверит.              — Я вижу, что стихи! — прикрикивает. — Я спрашиваю, что они тут делают?              — Лежат они здесь, — огрызается. — Положи, где взял, это, вообще-то оригинал!              — Да мне без разницы! Какого черта у тебя по подоконникам запрещенная литература валяется?!              Нашел, чтоб его, место! Лучше не придумаешь! Еще б на входе ее б положил, чтоб сразу проверка напоролась. Чтоб на рассмотрение его личное дело мгновенно попало! Особенно повезет, если без очереди. Для полноты картины.              — Ты чем думал? — дыхание переводит и, уже над Александром нависая, продолжает: — Я надеюсь, больше нет?              — Больше нет, — в глаза нагло смотрит, мол, вот он я, правду говорю.              Миша по нему оценивающим взглядом проходится и губы поджимает. Ну, может быть, он это свое «больше нет» получше спрятать додумался?..              — Ладно, — и рукой махает, как бы говоря, черт бы с тобой. — Но это я заберу.              Сборник на уровень глаз поднимает. Только стоит отвернуться, чтобы ее в портфель к себе закинуть, слышит облегченный вздох.              Сам потом все углы обшаривает в поисках еще чего-то подобного. Зная Сашу и его любовь к произведениям запрещенных писателей, не верит тому на слово. Не находит, правда, больше ничего. Всем же лучше, что не находит.                            Уже ближе к концу, чуть ли не в последний день, пребывания его коллег в Ленинграде Московскому приносят очередную пачку личных дел, и — да когда только успели, а? — Сашино тоже есть. И вероятность того, что к нему в квартиру нужно будет заявиться уже не для того, чтобы поспать и чаю выпить, а, чтобы все там проверить, резко увеличивается. Надо ведь лично удостовериться в его принадлежности к оппозиции.              Михаил поручиться за него может, конечно, но от проверки это все равно не спасет — сами пока все не вынюхают, не успокоятся. Мише даже почти интересно, у кого они этой дотошности выучились. Хмыкает, когда вспоминает, как разносил подчиненных за невнимательность. Вот уж действительно, было у кого.              Работа такая, да.              Когда он с несколькими наиболее толковыми офицерами в Сашину квартиру заходит, то хозяина в ней не обнаруживает — ушел куда-то. Про то, откуда у Московского ключи, спрашивать сопровождающие не решаются — и правильно, дело это совершенно не их и знать им этого не положено.              Их дело — это все вверх дном перевернуть, но найти. Улики, записки, документы, книги — да что угодно, что можно в личное дело подшить и штамп проставить. О лишних связях и неверности партийной линии гласящий. Такой, что закрыл бы все дороги на службе.              Сашу это, может, и не то особо чтобы волнует — и так ничем, кроме дел, его города касающихся, не занимается, и то потому что воплощение от них отстранить чревато… проще оставить. А то в очередной раз выслушивать о себе много интересного как-то не хочется.              Копаются они старательно, перерывая все шкафы и полки, до всего чего можно и нельзя дотягиваются. Михаил только наблюдает за процессом, косяк дверной подпирает. Сам же все проверил уже…              Или нет?              Высокий, от пола до потолка, книжный стеллаж в большой комнате не заполнен и наполовину, а все, что в нем стоит, сплошь про социалистические идеи. Даже «Капитал» в красной обложке есть.              Миша к нему тянется из чистого любопытства — неужели Александр хранит у себя такое?              Открывает и чуть не роняет на пол, не ясно только, от шока или возмущения — вместо Маркса в авторах числится все та же Ахматова.              Книгу захлопывает обратно с поразительной скоростью — ну нельзя чтобы кто-то еще видел, нельзя, подчиненные подчиненными, а донесут на них обоих, как пить дать, донесут — и на полку ставит. Поддельная обложка прекрасно со своей задачей справляется, раз даже он не с первого раза заметил, то остальные и подавно ничего не поймут.              Солдаты ни с чем уходят. Михаил остается в квартире стены подпирать и дожидаться ее хозяина, внутренне кипя от злости.              Щелчок открывающейся двери на него действует, как спусковой крючок.              — Что здесь случилось? — заметив оставленный беспорядок, только и успевает возмутиться, прежде чем его за воротник в квартиру втаскивают.              — Это я должен у тебя спрашивать, что здесь происходит, — голос чуть дрожит от тщательно сдерживаемой ярости. — Больше нет, говоришь? А это тогда что?!              Саша из крепкой хватки пальто выдергивает, нагло в ответ смотрит. Гордец упрямый! И ладно бы разрешенное что хранил, никому бы и дела не было, так нет же!              — А кто вам право давал вламываться в чужую квартиру? — спрашивает, щурится зло.              — Кто надо, — бесится. — Собрал тут у себя целый шкаф с запрещенными книгами и рад! Как только я раньше не заметил? И ладно бы я, а если кто другой? Ты, может, под статью хочешь, а, Саша?!              — Что, теперь вы и до книг добрались? — молчать Александр, конечно, не собирается. — Страну, название, фамилию — все забрали. Дальше пошли, а?              — Прекрати язвить! — чуть на крик не срывается, останавливается в последний момент. — Я делаю так, как считаю нужным! И если это означает соответствовать условиям, обозначенным партией, то так тому и быть!              — Ага, только ты теперь ничего кроме этой самой партии и видеть не желаешь, — и под непонимающим злым взглядом все-таки поясняет: — Других людей, например.              Миша нутром чует, что где-то тут кроется что-то более серьезное, чем простое желание задеть в ответ, и обратил бы на него больше внимания в какой-нибудь другой момент.              Но не сейчас. Сейчас он слишком зол. На Сашу, что опять выделывается, на себя, что не уследил вовремя, и теперь разбираться приходится.              Уходит, не попрощавшись, напоследок погромче хлопнув дверью.                            Потом, правда, возвращается с парой коробок и все книги не из разрешенного числа у Саши конфискует. Под обложкой другой — в том числе. И в них, удивившись немало, письма находит свои же собственные, с Империи оставшиеся. Те, в которых с двух сторон мог в любви признаваться, не скрываясь…              А ведь, казалось бы, не нужны те уже никому… Но нет, хранит. Даже если ругаются они при каждом случае удобном.              Да и осталась ведь у него самого схожая стопочка ответов. Уж не ему ли знать, куда убирать, что на чужие глаза попасться не должно.              Потом сам же и письма, и книги к себе — в Москву — отвозит. И старается не смотреть, как полным тоски взглядом провожает эту коробку Саша: если после книг от него возмущением несло за километр, то письма тому очевидно не хочется отдавать. То ли на память, что было же все когда-то…              То ли не Миша тут один надеется, что они со скандалами закончат однажды.              Но надо так. Пока — надо.              С тех офицеров, которые с ним с проверкой ходили, требует полный отчет, чтобы лично убедиться, что они ничего лишнего не заметили и куда не надо не полезли. Те ничего интересного не приносят — не нашли ничего, все же, уже хорошо.              Нашли бы — подкупать бы пришлось, да и то вряд ли это бы помогло — из-за чистки такая паника среди служащих поднялась, что каждый готов другого сдать, лишь бы к нему не пришли. Масса работы для его комиссии оттуда же взялась.              Коробки с письмами и книгами Миша оставляет у себя в квартире в никому не нужной кладовке, заваленной всяким хламом, еще с прошлого века оставшимся. Вот уж что точно никого интересовать не будет, тем более, что к нему уже ходили и не раз.              Вполне возможно, что, когда нынешняя цензура изменится, они вернутся к своему хозяину. Может быть, Миша даже ему подарит что-то из так любимой Сашей — судя по количеству ее книг, — Ахматовой. Может быть, к тому моменту их начнут издавать в СССР.              Может быть, они даже перестанут наконец собачиться по поводу и без. Последнее мало вероятно, конечно, но хотелось бы.              Потом когда-нибудь. Точно не сейчас.