Красное солнце

      Ты уходишь туда,

      Куда не хочешь идти,

      Ты уходишь туда,

      Но тебя там никто не ждёт.

      

      Кино — «Последний герой»

             Над водной гладью кричат чайки.              Только-только достроенный Беломорско-Балтийский канал сверкает под июньским солнцем и переливается яркими бликами. Как раз самое то для сдачи объекта высокому начальству.              Высокое начальство в лице Сталина на объект явилось лично — и Московский с ним вместе. Только тот еще и Сашу с собой прихватил. С ним рядом, ну как, в Карелии, строилось — во-первых. Во-вторых, второй по численности город, в определенных кругах известная личность, чем не повод лишний раз в свет выйти.              На берегу они рядом стоят, от людей подальше.              — Какой-то узкий канал получился, — комментирует хмуро, ближайший к ним двоим шлюз разглядывает. — И мелкий. Рулевых с большим мастерством искать придется, чтобы здесь ходить.              — Значит, найдут, — хмыкает Миша.              И улыбается. Настроение у него, в кои-то веки, хорошее, редко такое бывает. Шутка ли, самый длинный в Европе судоходный канал отстроить, да еще и в рекордные сроки?              А то, что узкий и мелкий — не проблема. Потом при случае и углубят, и расширят, за этим дело не встанет. Было бы желание.              — Мне так нравится твоя уверенность, — Саша хоть и ворчит, а на самодовольную улыбку Московского все же отвечает. Миша, правда, не уверен, не сделано ли это исключительно для вида — Невский со своим желанием влезть, куда не надо, и не такое может ведь. Но сейчас, походу, и сам результатом доволен.              Хотя и совершенно недоволен тем, что его — его! — вытащили на партийное мероприятие, когда он на эту самую партию только и делает, что плюется.              Но все, что с судоходством связано — исключение, по определению. Миша помнит прекрасно, как юную столицу Империи с верфей было в детстве не вытащить с Петром вместе, так тем и пользуется.              Надо же как-то отношения налаживать, даже если получается не слишком-то успешно.              — Ты же знаешь, что я прав, — отвечает насмешливо, на удаляющийся от них вместе с начальством пароход «Чекист» смотрит. Сам он как-то не горит желанием по каналу проехаться с генсеком за компанию. Ему и заняться есть, чем, и на нервы действовать не будут очередными требованиями.              Компания, опять же, относительно приятная. Когда не выделывается.              — Ну разумеется, — вот и думай теперь, что это было — просто ехидство или так.              Миша бы Саше, может, и сказал бы что в ответ, но к ним тут же сослуживцы подходят, с окончанием столь масштабной стройки поздравляют, говорят что-то о впечатляющих результатах первой пятилетки.              Михаилу не то чтобы особо интересно, он слышит все это уже не в первый раз, но поздравления принимает, сам такие же, наглухо дежурные, раздает. Руки пожимает, как в таких ситуациях положено.              Саша от резко увеличившегося количества людей вокруг не в восторге — он от силы половину из них знает, а по именам и того меньше. Сидит все время у себя в Ленинграде и носу оттуда не кажет, вот и не знает никого. Сейчас с чисто формальной вежливостью со всеми здоровается и — по лицу видно, — думает, как бы побыстрее уйти в гостиницу, для приехавших на открытие канала специально снятую.              На его же счастье, надолго это мероприятие не затягивается.              В гостиницу они возвращаются так же вдвоем.              У Михаила так-то дела есть, и неплохо было бы с некоторыми конкретными людьми пару вопросов решить. Но они могут и подождать — не денутся никуда за то время, пока он в Москву вернется. И отчеты тогда же посмотрит.              — Итак, — говорит он, стягивая с себя душный даже для прохладного северного лета пиджак и усаживаясь на местный диван. — Что скажешь?              — О канале-то? — переспрашивает его Саша. — Уже сказал — узкий и мелкий. А если ты про само мероприятие, то на редкость нудное. Все еще не знаю, зачем ты меня сюда позвал.              Миша чуть ли не вздыхает. Ну уж, простите, чем богаты, балов сейчас не устроишь — время не то уже.              Саше, зато, вон, нравилось. Его б воля, он бы вообще все обратно вернул, только кто ж ему даст. Сейчас скептичным взглядом номер свой осматривает — не нравится, губы, вон, недовольно поджаты. Но не спорит, все равно бесполезно.              — Я тебя позвал, чтобы ты окончательно своей вековой пылью не пропитался, — отвечает. — Тебя ж не выкуришь никак, — хоть на обязательных собраниях бывает, и на том спасибо.              Да и когда еще будет возможность без скандалов и работы просто поговорить? А на очередной скандал у них обоих сейчас настроения нет — оно утомительно, все-таки. Да и нельзя же бесконечно обижаться, в самом деле.              — К твоему сведению, я из дома выхожу не только на работу, как ты, — ворчит. — Готов спорить, что и сюда ты тоже изначально ехать не планировал.              — Нет, конечно, — дел по горло, а тут еще в какую-то Карелию. Но отказываться, когда приглашает генеральный секретарь лично, наверное, не стоит.              — Что и требовалось доказать, — заявляет Саша. — Можно здесь не задерживаться.              — А ты куда так торопишься? — Миша на него внимательнее, чем надо, глядит. Не подозревает, но и осторожность лишней не бывает.              Саша его взгляд игнорирует и с каменным спокойствием поясняет:              — Мне Софа телеграмму недавно прислала. В гости пригласила, да и Денис, говорит, скучает…              Миша не с первого раза вообще вспоминает, о ком речь. Знать абсолютно все города в его подчинении по именам, конечно, следовало бы, но не настолько обязательно, а потому думает он долго.              Денис Невский и Мурино по совместительству — маленький, совсем недавно появившийся с получением статуса города, в конце прошлого десятилетия, Ленинградский пригород — первый и единственный сын Александра. Родственная связь для них, конечно, условность, и большей частью никакого значения не имеет, но тут уж кому воспитывать отдали. А Саша среди своих, как ни крути, старший.              У него, Москвы, ведь тоже далеко не все пригороды фактическими детьми записаны, только четверо с недавнего времени. Тот же Паша Подольск ему свалился, еще когда он от пожара двенадцатого года в себя приходил, и как-то спорить было не с руки. Остальные же, кто именно его, по кальке старшего брата Мишу в родители и записали, ну и что было, прогонять?..              Помнит Миша об них не только потому, что периодически встречает имя Мурино в Сашиных отчетах, но и потому, что у самого примерно в то же время стало одной головной болью больше.              Головную боль было решено назвать Данилой и отдать на воспитание Подольску. Тот свою задачу исполнял исправно, периодически делегируя ее двум другим — Мытищам и Балашихе. Он же в один момент и предложил малышню друг с другом познакомить.              Результат себя долго ждать не заставил — Денис и Даня подружились тут же и теперь вдвоем действуют на нервы родственникам и родителям, если те попадают в поле зрения.              Миша подобного старается избегать — чтоб ему мозги еще и дома делали? Нет уж, спасибо, — но при удобной возможности Даню с Денисом вместе отвозит к Алексею на дачу. Малышня счастлива, Леше помощь, а ему удачная логистика — одни плюсы.              — Если хочешь, можешь моего забрать, — предлагает. — Крюк большой придется делать, но на твое усмотрение.              Саша с минуту думает, прикидывая, так ли хочется ему ехать к себе через Москву, и соглашается:              — Хорошая мысль. Так и сделаю. К тебе вместе поедем?              — Видимо, — говорит, поднимаясь, чтобы вернуться в свой номер. — Поезд завтра утром.                            В Москве его ждет только кошка — с Сашей они еще на вокзале разошлись в разные стороны. И весь Моссовет — совещания, заседания комиссии…              Сидеть на них — скука смертная. Но необходимая. Задавшись целью получить полностью с центром согласный аппарат управления, ее реализовать по-другому не получится никак. Без этого о всей целости власти в своих руках остается только мечтать. Мало того, что страну на республики раздели, так еще и всем подряд свою правоту доказывать? Пусть делают, что им говорят.              Третью чистку за этим же и объявили.              Но который кряду час слушать панические оправдания — такое себе развлечение. Мише уже кажется, что он это все слышал. Текст из раза в раз не меняется вовсе, только запинаются все в разных местах. Мямлят одинаково, некоторые и заикаться начинают со страху.              С проштрафившимися разговор ведь короткий: не соответствуешь — и все.              А Мише скучно. Он — член комиссии — сидит и распоряжения подписывает. Надо будет секретарю отдать не забыть, отмечает мысленно.              Еще и строители эти со своей бесконечной стройкой опять здание сносят — улицы расширяют. Хорошо бы, конечно, а то ведь со всеми, кто из деревень в столицу рвется, не проехать было, но от взрывов голова болит адски и гулкой пустотой отдается после — расширение, хорошо, конечно, но сносить ради этого целые кварталы и копаться под землей, с этим своим метро, мигренью ему в висок ввинчиваясь?..              Миша не жалуется, нет. Умом-то понимает, что в том числе для него же люди стараются. Что раз уж не был он готов к такой столичной рокировке, то приходится за это сейчас так болезненно расплачиваться.              Просто очень, очень это неприятно — пустота, где раньше было что-то.              Аллюзия как будто бы очевидная.              Квартиру разве что новую подарили, в таком же новом доме, вместо его старой рабочей — на Тверской, к Кремлю поближе.              Чувствует он себя от этого до того мерзко, что, когда они, наконец, заканчивают, Миша близок к тому, чтобы штампы проставлять, не глядя.              Курить у окна в другом конце коридора уже становится традицией. Там форточка открыта всегда, свежим воздухом тянет с улицы — самое нужное после заседания, да. И одна-две сигареты. Не то он точно на людей бросаться начнет.              Как будто те сами с этим не справляются, ей-богу.              Снаружи парочка какая-то гуляет, как раз под окном. Идут куда-то, смеются, за руки держатся. Счастливые.              Он пепел стряхивает — специально кто-то пепельницу принес — и затягивается. Завидует. У него б все так просто было в отношениях: гулять за ручку, смеяться над глупыми шутками. Не так как у них с Сашей — ссоры через встречу, видятся пару раз в месяц. Как вот другого результата добиться, а?..              Отражение в стекле ответов тоже не дает.              Разочарование одно.              С ним же и к себе возвращается. Морщится, когда по пути чью-то ругань слишком уж громкую для его мигрени слышит.              И, на удивление его там ждут. Поджидают даже, скорее, по недоброму взгляду судя.              — Ты разве не уехал еще? — спрашивает у так неожиданно объявившегося Саши.              — Нет, как видишь, — только пришел, а уже огрызается.              Ну, что на этот раз?              — С чем явился? — грубее, чем нужно выходит. Но и желание опять с чем-то разбираться у него отсутствует, без того голова болит. — Давай быстрее, у меня времени не так много.              Саша весь какой-то взлохмаченный, сам по себе взвинченный, папку Мише в руки едва ли не впихивает. И, думается ему, ругался с кем-то только что он.              — Ну и что это? — мысли читать он еще не научился. Открывает, страницы перелистывает: доклад по сельскому хозяйству оказывается.              — Это я у тебя хочу спросить, Московский! — Миша на этот выпад и бровью не ведет — точно он. На наркома сельхоза нарвался, что ли?.. — Это что такое? Ты эти цифры, что, с потолка брал?              Строки по изначальным требованиям указывает. От указанных значений те не отличаются, он в курсе, документы сам перед передачей в регионы подписывал, объемы утверждая. Потом на фактические смотрит.              И вот они мало того, что не совпадают, так еще и ниже оказываются.              Он издевается, что ли?              — Почему план не выполнен? — чуть ли не рычит. И так со всей страны возмущения сыпятся, что, видите ли, слишком много, выполнить не можем, теперь еще один. — Какая у тебя отмазка будет?              — А ничего, что ты такой объем заломил, что у меня уже вся область взвыла? Учитывая то, что это вообще не ее основная специализация? — и ведь уверен еще в своей правоте, посмотрите на него.              — А вам, кажется, было сказано его хотя бы выполнить, не то что перевыполнить, — от злости зубами скрипит.              Саша от возмущения чуть не задыхается. Конечно, он же лучше знает, как нужно делать. По его мнению.              — Да ты вообще видел, что в стране творится?! — на крик все-таки срывается. — Столица, чтоб тебя, что ты делаешь?! В Поволжье что!..              Видел он. И знает прекрасно.              Что если не хотят делать, так как надо, придется заставить. Эти сметы не просто так придуманы — и ресурсы, и деньги нужны. Индустриализация того требует — технически продвинутой страной без толковой промышленности Союзу не стать.              Заводы на Урале строят, города расширяют, новые железные дороги прокладывают — все для этого делают.              А надо позарез. Не отставать же от какой-то там Европы, в самом деле. Особенно, когда ее, эту Европу, медленно начинает штормить. И риторика некоторых отдельных личностей Мише уж совершенно точно не нравится…              Не мир — но перемирие. И оно подходит к концу.              — Я знаю, что я делаю! — раздражение уже крайней своей степени достигло. — Как ты заметил, столица я, а не ты. Так что изволь соблюдать требования!              — Да ты совсем уже с ума сошел!              — Я еще в своем уме! — громко так, что, наверное, в другом конце коридора слышно.              — А, по-моему, нет! — руками взмахивает для убедительности. — Там люди умирают просто так!              Неудивительная новость — у крестьян приказали забирать даже запасы, вот и мрут теперь, как мухи. Миша же только сильнее злится. Перебор? Да, еще какой. А он что сделает?! Он не раз и не два с генсеком ругался, и что? Получил что-то? Оба при своем мнении остались, а результата — ноль! Добились того, что против сталинского слова никакие другие веса не имеют! Молодцы!              Сидят теперь и расхлебывают. И назад пути теперь тоже, кстати, нет — уже все, что могли, сделали. Последствия налицо.              — А кто им виноват?! — это раньше с ним советовались — шутка ли, город, знает сколько, видел, опыта ведь точно больше, чем у кого-либо из живущих. Сейчас же нет, сейчас есть один закон — все. Против него идти себе дороже. И если не себе, то кому-то другому.              — Ты! — и от злости красные круги перед глазами плывут. — Ты и твоя чертова политика!              Рука пистолет из ящика в столе вытаскивает с такой скоростью, что он даже осознать не успевает. Не стреляет — не в него же! — просто целится. Злость выместить, да и напугать тоже.              Все молчат! Все! Нет бы тоже тихо сидеть и не отсвечивать! Но нет, конечно, нет, попробуй его заткни! Себе же хуже делает и Мише заодно. Это он со Сталиным ругаться может — ему-то что, он столица, ничего ему не сделают, даже если захотят.              Зато всем остальным могут.              И вот Саша-то очень даже в этот список попадает — а Миша и представить не может, как и откуда его будет доставать. Особенно, если так к стенке припереть решат его, Московского, самого.              Саша на него смотрит в ужасе, с него на пистолет панический взгляд переводит пару секунд и к двери бросается. Руки трясутся — замок поддается не сразу, но как только получается, сбегает мгновенно, дверью хлопнув. В нее же и прилетает вся обойма: курок спускает раз, другой, третий… Дверь потом придется менять.              Миша дышит тяжело и пистолет опускает, на оставшиеся следы смотрит.              Да, думает, ляпни он что-то такое не ему, а кому-то другому, тут же бы донесли. И дырки от пуль уже бы не в двери были. А в чьей-то голове. Вполне конкретной.              А Миша на это не согласен ни под каким вариантом. Так что уж лучше он, чем партия.