Красное солнце

      Если есть стадо — есть пастух,

      Если есть тело — должен быть дух,

      Если есть шаг — должен быть след,

      Если есть тьма — должен быть свет.

      

      Кино — «Песня без слов»

                    По его, Московского, нескромному мнению, к концу десятилетия мир массово решил сойти с ума.              К началу этого года он понимает, что он не ошибается. Что с этим ему ничего практически не сделать — тоже. Да и что тут сделаешь, когда еще немного — и люди сами начнут бросаться друг на друга?              Они уже успели проверить.              Мало, видно, репрессий и чисток было, на новый уровень вышли: массовые расстрелы только в том году закончились, мелкие местами до сих пор…              Там списки с каждым разом все длиннее становились, им самим и Сталиным подписываемые, а доносов все больше и больше. Паника и паранойя сослуживцев, их же попытки выступить не по делу и периодические разъезды по местам — и среди этого ему надо как-то работать. Замечательно просто.              К какому-то моменту Михаил эти бумажки уже подписывал, не глядя.              Ему людей, в общем-то, не жалко. Да и с чего бы их жалеть? Они сами это все до таких масштабов раздули: не по его, Михаила, вине ссылки и доносы множились, как снежный ком. Не по его вине их нельзя проигнорировать. Но разгребать ему.              А выстрелы на нервы действуют. Их особенно хорошо слышно, когда он в своем кабинете на Дзержинского бывает. И те доносы, которые со звездочкой, сам проверяет. Звездочки никакой, разумеется, нет, а на верхушку гнать пытаются. Результат получают вполне ожидаемый.              На одном из расстрелов, в которых он участвовал лично, кто-то излишне наглый, для человека у стены-то, выкрикивает злобно, почти выплевывая слова:              — Да вы совсем уже спятили! — и замолкает уже навсегда.              У Миши возникает странное чувство дежавю.              Из автора той фразы сейчас, правда, и лишней пары слов не вытянешь — он вообще не слишком разговорчивый, особенно с ним. Оно и к лучшему. Безопасней.              От съезжающих с катушек ведь лучше подальше держаться, верно?..              У них, вон, свое собрание, переговорами названное сугубо по ошибке. Третий час сидеть в душном кабинете уже который день подряд и не добиться ровным счетом ничего? Ну и как прикажете это называть?              Сидящие с ним за одним столом Лондон и Париж, судя по откровенно скучающим лицам, тоже ответа не знают, но и на заявленные Михаилом условия соглашаться не хотят ни в какую.              Отбивая по поверхности стола пальцами где-то приевшийся ритм — неслышно совсем, перчатки глушат — Миша скучающим взглядом обводит иностранные дипмиссии. Те сидят, о чем-то спорят, отстаивая свою точку зрения. И, отбросив в сторону свои не слишком веселые мысли, вслушивается в дискуссию.              Договариваться о союзничестве с Англией и Францией у них, кажется, становится традицией.              Те, правда, договариваться не хотят от слова совсем. И если с Пьером он еще может предположить хоть какие-то возможные результаты, тому в прошлую войну досталось прилично, то вот чем дольше англичане тянут резину, тем меньше у них шансов прийти к какому-нибудь соглашению.              Михаил близок к тому, чтобы просто и без этих прелюдий в лоб спросить: «Вы воевать будете?»              Ему и так понятно, каков будет ответ: Париж замнется и начнет что-то там бубнить про Мировую войну и что еще в одной участвовать не хочет; Лондон расползется мыслью по дереву так, что к концу его повествования у половины слушателей свернутся уши в трубочку. Толкового ответа он, разумеется, не даст.              Хороши союзники, враги с такими уже без надобности.              Именно эту мысль он и озвучивает Молотову, когда члены трех миссий уже разъезжаются по гостиницам и аэродромам. В переговорах объявили перерыв.              Нарком иностранных дел с ним и с Ворошиловым переглядывается — решать что-то надо.              — Что ж, — задумчиво тянет Вячеслав Михайлович, — в таком случае будем договариваться с врагами.                            В августовский полдень на улице тихо и свежо. Только гул двигателей прибывшего из Кенигсберга самолета разносится над пустынным аэродромом.              — Welcome, — со всей возможной вежливостью здоровается Московский с Риббентропом, пожимая тому руку. У него вполне понятный приказ, от генсека лично полученный: все для того, чтобы переговоры состоялись, сделать. — How was the flight?              — Fine, thanks, — отвечает он и кивает сдержанно в качестве приветствия. — Thank you for the invitation.              — I hope our cooperation will be fruitful, — говорят из-за спины немецкого министра. Берлин выскальзывает из тени, с которой едва ли не сливался в своей черной, до отвратительного идеальной форме. — I am very glad to meet you, Mikhail.              Миша сам пока не определился, рад он этой встрече или нет — все решит исход сегодняшних переговоров. Но что-то в цепком, холодном взгляде голубых глаз ему не нравится.              Еще больше не нравится его идеи. Но не сейчас об этом говорить.              — Me too, I'm very glad, — отвечает. — I ask you to go to the car; we are already waiting for business.              В Кремле их действительно давно ожидают.              За окном уже начинает брезжить рассвет, когда Молотов и Риббентроп решают, наконец, ударить по рукам.              Мише даже смешно от того, сколько времени и сил потратили на, в общем-то, уже решенный вопрос. И, главное, сколь осторожные выбирались формулировки, будто сами от себя истинную цель визита скрыть хотят. Как будто не все присутствующие в курсе до последней буквы о содержании пакта и приложения к нему.              Ну правда же, смешно.              Он выторговывает себе право на свободу действий в Финляндии и Румынии, даже почти не напрягаясь — немцы не сильно против, удовлетворенные отведенным им куском Польши и согласием на свои условия.              Миша рад.              Положение, к отчаянному близкое до неприличия, выправлять надо. Пусть даже и договором с кем-то, вроде Берхарда.              Только Миша почти все время с немецкой столицы глаз не спускает и никак понять не может, что же с ним не так. Тот сидит, что статуя ледяная, за разговором наркома и своего министра следит внимательно, изредка свои ремарки вставляя. Вообще без единой эмоции.              Пакт о ненападении с убийственным спокойствием подписывает, когда очередь доходит и до них, все обговоренное закрепляя, с ним же Московскому ручку передает. Михаил подпись свою ставит, лист отдает обратно наркому и случайно встречается с Берлином взглядом.              Мимолетно скользнувшая, самодовольная усмешка, которую явно просто не успели вовремя убрать, на его лице смотрится издевательски. И в ней очень четко и ясно читается угроза — обещание, скорее — расправы скорой, жестокой и беспощадной.              И Миша очень надеется, что у него не дергается в этот момент глаз. Нельзя же хватать бешеную лису за хвост…              Чуть позже, когда все присутствующие начинают расходится — кто к вылету на родину готовится, кто возвращается к своим делам — они с Берхардом одни в кабинете остаются.              — Und was sagen Sie dazu? — спрашивает на языке собеседника: это в присутствии всех остальных участников подписания пакта они на английском разговаривали, а сейчас этот официоз ни к чему. — Ein guter Vertrag, meiner Meinung nach.              — Und tatsächlich, — отвечают ему. И улыбается. Недобро так. С намеком. — Ich bin mit den akzeptierten Bedingungen vollkommen zufrieden. Und Sie?              — Ja, — говорит он, едва сдерживая поднявшуюся волну удушающей злости. Заключать договоры, чтобы их потом нарушить — это же так логично. Лучше и не придумаешь.              Миша в ответ посылает такую же недобрую усмешку. И ни единому слову про эти самые пять лет не верит.              У него один единственный вопрос остается — как скоро?..              С другой стороны, отсрочка им сейчас ой как пригодится.                            Михаил на разгорающуюся в Европе войну смотрит и только лишний раз в этом убеждается.              Ему бы страну к войне подготовить по-человечески успеть до того, как им надоест в перемирие играть, границы укрепить, технику, армию обеспечить…              Миша на одном из совещаний карту разглядывает, за рассуждениями своих коллег наблюдая. Вот и что делать прикажете, когда они сами этой подготовкой могут войну спровоцировать? Куда изворачиваться, где куда не плюнь — везде враги?              Генсек в данную им отсрочку верит, Московский же — даже не начинал. Сталина в этом переубедить пытается, безуспешно, разумеется, но пытается. Они спорят раз за разом за закрытыми дверьми кабинета, всю поверхность стола картой застелив, чуть ли не до хрипоты. Результата только мало что-то.              В какой-то момент Миша взглядом цепляется за отметку на бумаге — вторую по размеру, после столиц республик, понятное дело. И в груди отчего-то неприятно тянет.              Потому что как бы ему этого не хотелось, но вытравить из сердца уже давно проросшие и намертво укоренившиеся в нем чувства он не может, как бы ни старался за шесть лет.              Ведь у столицы Советского Союза слабостей быть не может, не должно быть, не положено. Но…              Пусть даже не то что разговаривать, видеть его не хотят. Так даже лучше — Михаил от всех этих чисток и расстрелов сам нервный стал, дерганный. Та пальба в кабинете чего стоила…              Да и так ли она сама стоила того?.. Стоило ли так доказывать свою правоту, чтобы потом последними и без того хрупкими моментами с ним расплачиваться?..              — К границам близко, — в точку, «Ленинград» помеченную, указывает. — В случае войны под удар попадет мгновенно.              Что бы там в их отношениях друг с другом не было, защитить он Сашу обязан. Всеми возможными средствами. И невозможными, если понадобится.              — Нехорошо… — тянет задумчиво Иосиф Виссарионович. На Михаила с вопросом смотрит. — Ну и что вы, товарищ Московский, предлагаете? Воевать с Финляндией?              — Воевать, — подтверждает, уже план возможных действий прикидывая. Пригождается выбитая в переговорах свобода действий… — Пакт о взаимопомощи они все равно не подпишут.              Хельсинки на них — русских — пока еще в составе Империи числился, успел затаить страшную обиду, и чью сторону в военном конфликте примет, гадать не приходится. Уж не лучше ли начать первыми?..              — И каков же будет повод, по-вашему? — интересуется кто-то из генералов.              — Повод придумать несложно, — холодно отвечает он. — Было бы желание.              А желания у него хватает.                            На внеочередном собрании по поводу уже вполне серьезно назревающей войны созванном, своим подчиненным объявляет совместное с Верховным главнокомандующим решение. И, к своему удивлению, не встречает ожидаемого возмущения.              Даже Александр, на собрании тоже присутствующий, не пытается сказать что-либо, хотя как раз у него Миша предполагал полное отрицание войны с Финляндией из принципа.              В Империи он с Хельсинками дружил, после революции ему стало не до того, а сейчас он почти уверен, что его спину прожигают недовольным взглядом, стоит отвернуться. Потом, когда оборачивается назад, ничего такого, разумеется, нет.              Сейчас нет вообще никакой реакции. Только пустота, его, Михаила, руками созданная. И кажется, что от былых отношений не осталось практически ничего. Только противное тянущее чувство в груди и несколько тоскливых взглядов, которые случайно ловил на себе.              Ну вот зачем было, а?..              И с каждым годом, проведенным вот так, порознь, становится только хуже. Миша давно уже отвык испытывать чувство сомнения, а вины — тем более, но сейчас, когда у них прямо под носом разворачивается война, по своим масштабам грозящая переплюнуть все предыдущие…              Им бы поговорить нормально, объясниться. Да только станут ли его слушать?..              Московский собрание заканчивает, подчиненных отправляет восвояси и, едва раздается щелчок закрывшейся двери, с тяжелым вздохом садится за стол. Лицо руками трет, разгоняет под кожей кровь.              Он устал. Просто и по-человечески. От этих пактов, договоров и собраний, которые больше на международные переговоры по напряженности тянут.              Из окна, как назло, играет какой-то вальс. Новый вроде, в этом году написанный… И спать от него хочется неожиданно сильно.              Рядом с ним скрипит по паркетной доске отодвигаемый стул. Миша чуть не дергается в карман за браунингом от неожиданного и громкого звука — привык со всеми этими внутрипартийными разбирательствами все время носить с собой — но вовремя себя одергивает. Успевает осознать, кому зачем-то понадобилось остаться. А второй раз на те же грабли — не в его привычке.              — Я, кажется, уже все сказал, — убирая руки на столешницу. — Зачем остался?              Саша молчит некоторое время, думает о чем-то и взглядом по Мишиному лицу скользит, высматривает непонятно что. Внимательно так, пристально, что даже отвернуться хочется.              — Что с тобой? — решается наконец. — Ты выглядишь так, словно сейчас свалишься в обморок.              А?.. Нет, он, конечно, в курсе, что четвертые кряду бессонные из-за планирования Финского похода сутки чем-нибудь таким и закончатся. Но… Кто-то додумался спросить об этом?              Обычно от него все в страхе разбегаются сами. А уж тем более теперь, когда от темных кругов под глазами взгляд тяжелее делается.              — Нормально все со мной, — по привычке раздраженно, но под внимательным взглядом сдается: — Не выспался.              Сашу такой ответ, разумеется, не устраивает, и он продолжает ждать чего-то более вразумительного, чем отговорки.              — Почему тебя вообще это интересует? — настороженно.              — Глупый вопрос, Миша, — отвечает с тяжелым вздохом, и словно с места в карьер: — Потому что я, к сожалению, все еще тебя люблю.              Московский от его слов чуть воздухом не давится и в транс не впадает. В глаза напротив вглядывается, подвох выискивая, и даже намека не находит.                            Саша ему потом уже говорит, что вальс тот — второй Шостаковича.