Красное солнце

      Солнце мое — взгляни на меня,

      Моя ладонь превратилась в кулак,

      И если есть порох — дай огня.

      Вот так…

      

      Кино — «Кукушка»

                    — Сдаем город.              — Что?!              — Сдаем город. И эвакуируем армию, сколько получится.              — Но!..              — Потому что я так сказал!..              Желания спорить у Михаила нет уже давно. Благо, маршальские звезды, вместо привычных, еще с Империи оставшихся — он-то, столица, звание сохранил — генеральских, за контрнаступление декабрьское успешное полученные, позволяют некоторые вольности.              Да и какие тут споры, когда и так уже понятно: не удержат они Севастополь, как бы ни хотели?..              И, видимо, местное начальство то же самое понимает прекрасно, раз уж в Ставку запрос на разрешение эвакуации отправили. Им-то куда виднее, как и насколько далеко вошли в город вражеские части…              Что согласны с таким-то решением единицы, Миша даже не сомневается. Остальные, вот, разве что не захлебнулись от возмущения искреннего.              Как это — Севастополь, важнейший узел крымской обороны, связавший одну из трех групп армий и остановивший ее дальнейшее продвижение на восток, и сдать?!              Только, судя по данным полученным, у них там выбора не осталось: в ночь на первое июля захвачены вокзал, аэродром… Армия отступила к мысу Херсонес — и отбиваться им, на полуострове окруженным, нечем.              — Да как вы смеете!              — У вас есть предложения получше?..              Предложений нет. Но и Ставка с его решением соглашаться и не торопится.              Генеральный секретарь мастерски принимает вид спокойствия и невозмутимости, когда ему того хочется, но и Михаил появился не вчера и различать блеф умеет прекрасно — особенно, когда судит по себе.              В этом они со Сталиным прекрасно сочетаются. Делать хорошую мину при чертовски плохой игре они умеют оба.              Будто бы ему, Москве, самому это так легко. Пусть со стороны, может, так и выглядит.              Будто это так просто — отдавать собственные города. Пусть нельзя уже ничего сделать, но сдача целого города, с людьми, зданиями, памятниками, на растерзание врагу — нелегкое решение и быть таковым не может.              Города не бесконечные, чтобы так ими разбрасываться. Тем более, такими важными…              Миша головой встряхивает, отгоняет непрошенные мысли и с мрачно молчащим генсеком переглядывается. Тот, надо думать, едва ли сам такому решению рад…              Которое в конечном итоге таковым и остается.              Миша ловит на себе с десяток недовольных взглядов — как же это, будто мало у них уже городов оккупированных!.. — и молча передает подписанное разрешение секретарю, чтоб командующему обороной отправил.              Бумаги эти бесконечной вереницей уже сколько тянутся — и хоть в одной бы что хорошее, так нет ведь. Хорошими новостями у них тут и не пахнет — только дымом и кровью. Эфемерно так, незаметно — от Москвы же достаточно далеко врага отбросили, это уже не ноябрь прошлого года.              И он, спасибо большое, даже слишком хорошо знает, как это — оказаться перед чужими армиями без возможности не то что спастись, но хотя бы защититься, чтобы сознательно желать этой участи кому-то еще. Но приходится.              И верить, что после там будет еще кого освобождать.              А в Ставке от него, не одну войну прошедшего, пользы больше, конечно, пусть и лучше иной раз своими глазами увидеть. Только не все с тем считаться хотят.              Не то чтобы Миша их спрашивает.                            В кабинете на столе его ждет письмо.              Мозг тормозит об знакомое название в графе отправителя и на мгновение впадает в ступор.              У столицы корреспонденция широкая — и не одними приказами-отчетами-директивами полнится, личная переписка тоже присутствует: то дети, еще с начала войны в эвакуацию отправленные, напишут о день и ночь работающих уральских заводах, то Камалия, одна из немногих у него оставшихся друзей, кому есть до него, Миши, не Москвы, дело, поинтересуется, что там с ним, не сошел ли с ума окончательно…              Миша, честно говоря, сам уже не уверен в этом.              Чтобы с оккупированных территорий что-то дошло, нужно, по меньшей мере, чудо.              Одно такое перед ним лежит.              Ему сначала кажется, что это не более чем бред больного, воспаленного от постоянного напряжения сознания. Глаза трет, моргает пару раз, но письмо остается на своем месте — и бумага под пальцами оказывается более чем настоящей. Сухой, желтоватой, немного надорванной по краям.              Просто сложенный в несколько раз лист, даже без конверта, с темными разводами, со всех сторон исписанный, в Мишиных руках чуть подрагивающий. Буквы на нем, местами расплывчатые, как углем написанные — от каждого неосторожного движения размазываются, оставляют черный графитный след. И строчки в беспорядке скачут.              Как будто у написавшего руки точно так же тряслись.              Михаил вытрясал из докладчиков по северному направлению все, что можно, и сам с прошлого года таких писем написал, сосчитать трудно сколько. Только ответов на них так и не получил ни одного — до этого момента.              Оттого это и в самом деле на сон больше похоже.              «Миша.              Я не уверен в том, что это письмо вообще до тебя дойдет. Хоть и искренне на это надеюсь, но ты же наверняка не хуже меня знаешь, какие здесь проблемы со связью. Вернее сказать, что связи нет вообще, а вот письма иногда приходят. Твои.              Я их храню, знаешь. Сложенными в углу комнаты. Они в каком-то смысле помогают жить. Напоминают о том, что мне еще есть, зачем. И для кого.              Ты даже себе не представляешь, как помогаешь одними только письмами. Уж не знаю, как тебе с рук спускают такое злоупотребление своими полномочиями… Но, думаю, поспорить с тобой они даже если захотят, не смогут. Это же ты. Попробуй тебя переспорь.              Я скучаю. В одном из писем ты даже писал, что хотел бы быть рядом. Но тебя здесь нет — оно и к лучшему. Никому бы не пожелал оказаться на моем месте. Пусть мне иногда и мерещатся в толпе твои глаза. Но даже так, за сотни километров отсюда, ты умудряешься давать мне надежду: я слышу по радио о том, как вы сражаетесь, о том, с какой невероятной храбростью солдаты отстаивают свободу нашей страны.              Мне же нечем тебя обнадежить — зима унесла стольких, что страшно посчитать… Человеческая смерть, она такая до безобразия ужасная. И тихая. Я хотел бы не видеть ее больше никогда. Но пока только все больше думаю о том, что скоро она доберется и до меня.              Но я каждый день искренне поражаюсь тому, откуда в моих горожанах столько силы и воли, чтобы этому противостоять. Чтобы не просто пытаться выжить, а жить. По-настоящему, насколько это вообще здесь возможно, жить. Давать концерты.              Ты, наверное, уже знаешь про нее, да? Седьмая симфония.              Знал бы ты, каково было мое удивление, когда ко мне постучался Карл Ильич и сказал, что в город доставили партитуру для нее. Целая симфония! Для расширенного состава оркестра. Мы почти месяц собираем по всему городу музыкантов. Кого-то даже выписывают с фронта.              Представляешь, мне предложили место первой скрипки.              Мы сыграем ее, обязательно. Я в это очень стараюсь верить. И в тебя, конечно, тоже. Ты делаешь все правильно.              Ты только береги себя, прошу.       

А. Н.»

             Миша письмо аккуратно, чтобы нигде ничего не смазалось, в сторону откладывает, вцепляется в столешницу, что пальцы белеют и щеку изнутри со всей силы прикусывает, чтоб не взвыть ненароком. Жмурится, но слез нет — высохли давно.              Наверное, было легче, если бы он мог хотя бы заплакать.              А не думать, что повторить может Саша судьбу Севастополя. А если и так, то даже гадать не приходится: планы-то про них двоих, столиц русских, не особо-то и скрывают. Те самые, которые про полное уничтожение.              Строчка «скоро она доберется и до меня», кажется, и вовсе под веками выжигается.              Страшные слова. Страшно то, что до них довело.              И сделать с этим — совсем — ничего не получается. Уж как они на Любанскую операцию надеялись, а результатов что-то не видно…              А забрать его оттуда, так Саша это не ему, ни себе не простит. Он ведь гордый. Упертый, как баран. Если и гибнуть — так вместе со своим городом.              Капитан со своим кораблём.              Пример, надо сказать, у него был хороший. Научил же на свою голову.              Что Миша в таком случае делать будет, он даже и не думал ни разу. Да и, честно, сомневается, что будет в таком случае, кому.              В дверь кабинета коротко стучатся. Он руки от стола отнимает, на принесенную секретарем очередную макулатуру смотрит — эдакое напоминание о том, что времени на самобичевание у него нет. Но все еще есть работа.              И цель, вполне конкретная — тоже.                            Про эту симфонию действительно в курсе буквально все.              Ради ее исполнения столько всего сделано, столько сил вложено — не знать просто не могут. Новость о ней разнеслась мгновенно.       Название дали символическое — «Ленинградская».              Миша, когда слышит его в первый раз, даже не думает спорить — слишком уж оно вписывается, почти просится. Почти полностью в Ленинграде написанная, ему же еще и посвященная. Как тут назвать иначе?              Когда диктор по радио объявляет о начале концерта, в кабинете замирают все присутствующие — объявление застает их посреди очередной дискуссии. И слушают.              Миша в музыке, на самом деле, не очень-то и разбирается. Но точно знает — это куда больше, чем просто мелодия.              Скрипки с флейтой друг друга сменяют, их игра величественная и торжественная, и, казалось бы, не подходящая к ситуации, но такая правильная и нужная сейчас.              Им всем очень-очень нужная.              Как надежда. Как вера в будущее. И в их победу.              Потому что если даже среди всего того ужаса, что творится на этой войне, люди еще способны создавать нечто прекрасное, то и никакого другого выбора у них нет. Черта с два они отдадут кому-то свою страну.              Пусть и верится в это пока с трудом.              Миша вслушивается внимательнее в звучание симфонии, словно в себя впитать его хочет, сохранить у себя ее частичку. Оставить, схоронить в самом потайном уголке души — совсем рядом с темными кудрями и тонкими холодными пальцами.              Которые сейчас смычком по струнам выводят ноты.              Сашу ведь, как и любого росшего при дворе императоров ребенка учили искусству: рисовать, играть на скрипке и на рояле. Да и музыку тот в итоге полюбил ничуть не меньше, чем рисование.              Настолько, что Миша на двухсотлетие скрипку Страдивари, настоящую, редкую, жутко дорогую, ему и подарил — и Рим, по его милости озадаченный, очень был этим недоволен.              Зато Саша — счастливее некуда.              — Спасибо! Они же страсть какие редкие!.. И где только достал?..              — Все для тебя, душа моя. Будет на меня жаловаться Рим — не слушай.              — Ты же не любишь их звучание?..              — Так и это твой юбилей, не мой.              — Мы тогда тебе твой тоже организуем!..              Да только так и не вышло — не до того. А сейчас уж и подавно…              Сейчас картинка в голове сама всплывает. С реальностью та вряд ли совпадет: он Сашу представляет, каким видел в посл… прошлый раз, тогда, на вокзале. Улыбающегося ему с подножки поезда. Что с ним сделали эти месяцы, может только догадываться. Только скрипка, чудом пережившая погром в революцию, той же и осталась, наверное.              И старается не думать о том, что раз может быть действительно последним, а не мысленной оговоркой.              Миша глаза прикрывает, вслушиваясь, и почти видит, как перед мысленным взглядом эта музыка — легкая, ясная, чистая — разносится над городом и на километры окрест. Так, чтобы все слышали и все знали.              И фрицы эти недобитые тоже. Чтобы поняли наконец, что ни черта у них не получится.              Что война когда-нибудь, да закончится.                            Проблема в том, что война-то как раз заканчиваться и не собирается.              Михаил на рапорт о массовых бомбежках Сталинграда смотрит с душащим комком ярости в горле и нервно дергающимся глазом.              Во-первых, это почти катастрофа.              Во-вторых, тоже, но с поправкой на далеко идущие последствия в виде фрицев за Волгой и с бакинской нефтью вдобавок.              В-третьих, намечающаяся битва с такими-то вводными обещает стать если не самой важной за всю войну, то точно одной из. И в ней они обязаны победить. Любой ценой.              Приказ номер двести двадцать семь потому и отправлен в войска.              Миша даже не думает о том, какими словами его сейчас матерят в штабах фронтов. В любом случае, это его долг. Перед страной и перед людьми. Жестоко? Да. Необходимо? Даже очень.              Приходится принимать и такие решения. Просто потому что должен.              Должен близким когда-то обещанное счастливое будущее. Должен Саше свободу и мирное небо над головой. Должен всей стране Победу.              Когда пару месяцев спустя в штаб Ставки попадает план операции «Уран», он впервые с начала войны по-настоящему улыбается. Неважно, что улыбка больше на оскал смахивает. Улыбаться нормально он, кажется, разучился.              — Давай, Волжский, — тихо, почти неслышно. — Страна верит в тебя.