Красное солнце

И неясно, где мешок, а где шило,

И неясно, где обида, а где месть.

      И мне не нравилось то, что здесь было,

И мне не нравится то, что здесь есть.

      

      Кино — «Нам с тобой»

                    Пекин на прощание кланяется и, кивая головой в знак уважения, с чрезвычайно важным видом складывая документы в дипломат, собирается уходить.              — Всего доброго, — отзывается Михаил, не без удовлетворения наблюдая за поднимающимися со своих мест людьми — все-таки подписание союзного договора с Китаем порядком затянулось. И оттого успело утомить, каким бы важным и нужным оно ни было.              Хотя стоит признать, что китайцы куда более приятные в общении, чем их западные коллеги — как минимум, следуют подписанным ими же бумагам… Хотелось бы в это верить, конечно.              Когда дверь за последним из членов делегации захлопывается, Миша позволяет себе наконец-то поудобнее вытянуть ноги и расслабленно сползти ниже по спинке кресла — провожать всю эту толпу народа в его обязанности не входит, пусть секретари этим занимаются. А ему можно и расположиться поудобнее, глаза наконец прикрыть.              Все равно никого больше сегодня не предвидится, по часам судя — самое время отчет дочитать и…              — И долго ты собрался здесь сидеть? — с едва заметным упреком раздается от двери. — Ночь на дворе.              Миша невозмутимо вскидывает брови, как бы говоря, что он тут вообще-то важными делами занимается, а не просто так штаны просиживает, и разглядывает нахального визитера.              Саша стоит хмурый, раскрасневшийся с мороза и как будто невыспавшийся. В дорожном пальто и с еще нерастаявшими снежинками на шапке и в волосах — ну точно только с поезда.              — И вам здравствуйте, Александр Петрович, — и улыбается, скучал все-таки. — Чаю будешь?              В Москве Саша не появлялся уже недели полторы — за пару лет вынужденного отпуска «по состоянию здоровья» по собственному городу успел затосковать, и теперь, как только дорвался до положительного медицинского заключения и уехал, его из Ленинграда выкурить сделалось задачкой прямо-таки непростой.              В этом есть и доля Мишиной вины: про своеобразный отпуск это его идея. А на попытки возмутиться так и вовсе пару раз грозился закрыть в стационаре, чтоб неповадно было. Не то чтобы Мише прям так нравилось смотреть, как Саша призраком самого себя бродит у него дома, но и отпускать его из Москвы было откровенно страшно. Пусть нерационально, наверное, но страшно.              Да и шутки про то, что его у себя в Ленинграде быстрее ветром в Фонтанку сдует отчасти не были шутками.              Саша с ним согласен не был, но словами подавился и активное сопротивление живо свернул, стоило притянуть его, не слишком-то упирающегося, к себе и рассказать, как по нему скучали все эти без малого три года.              Больше они эту тему не поднимали. Ровно до того момента, как Миша где-то после победы над Японией при нем случайно не проговорился про трибунал и суд над военными преступниками в Нюрнберге.              — Я с тобой.              — Саша…              — Не спорь. Я хочу. Пожалуйста.              — …Хорошо.              Миша не спорил — бесполезно, Саша бывает очень настойчивым, когда ему что-то надо. Пусть и понятно почему: ему тоже в глаза посмотреть хотелось, а потом — все-таки начатое закончить и задушить. Будто там есть на что смотреть, уж кто-кто, а Миша в курсе: не на что.              Его от самой мысль, что Саша с Берлином в одном помещении окажется, воротило. Но да, поди останови.              А уж тем более, когда там же оказываются не только немецкие города, но и все остальные с обвинениями в преступлениях военных, против мира и человечности — и оттаскивать его от Хельсинки Миша и не пытался. Даже когда по разбитому лицу того стало невозможно узнать, и было в этом что-то знакомое.              Удивился тогда: откуда только силы взялись?.. Ловил под локти, когда у Саши хлынула носом кровь от такого всплеска эмоций. Благо, «руки марать» обо всех остальных ему уже не захотелось. Едва ли это помешало быть на суде свидетелем — справедливости и нее одной ради.              До казни дело все равно не дошло — сами города со смертью воплощений не продержались бы долго, а это слишком сильно ударило бы по всем — но приличный срок заключения и исправительные работы — это им-то, считавшим себя выше всего мира! — весьма ироничное наказание.              А больше им, Москве и Ленинграду, там задерживаться было незачем. Зато дома ожидала прорва работы — командировка-то затянулась, пусть и не присутствовали они там все одиннадцать месяцев, пока шел процесс.              А потому Саша по возвращению потребовал себе хоть какое-то занятие, не то «правда, Миш, я от безделья скоро совсем свихнусь».              Мише не жалко, Миша приволок с работы еще один телефон и разрешил оккупировать собственный кабинет — он-то сам все равно сутками то в Кремле, то в Моссовете, то еще где. А управляться с делами своего города Саша быстро наловчился и так, по телефону и присылаемым почтой документам.              Чем заняться у него находилось постоянно: начиная от непосредственно дел города, заканчивая тем, что им тут последние лет шесть, по понятным причинам, надо что-то отстраивать и что-то реставрировать, а лучше эксперта по таким вещам, чем товарищ Невский, наверное, во всем Союзе не найти.              Да и без того половина, если не вся, Ленобласть под его указкой до сих пор отстраивается. А потому, да, в Ленинград — при первой же возможности.              Но товарищу Невскому — по его же словам — сидеть одному в кабинете скучно. Никто, мол, не ругается под ухом на подчиненных и не шелестит бумажками, а потому тот исправно появляется на пороге Мишиного кабинета и оккупирует честно выделенную ему часть стола.              — Буду, — ворчит, налипший снег с плеч отряхивая. — Но дома. Ты вообще видел, сколько времени?              Миша видел, честно. Толку-то? Китайцы со своей фирменной дотошностью прошлись по всему договору несколько раз, пока текстом не удовлетворились… Хоть довольны остались, и на том спасибо.              — Ладно, ладно, — а то, правда, до полуночи засиживаться не хотелось. В конце концов, отчет от него правда не убежит. — Уговорил.              И, на радость Саше, идет за своим пальто. Останавливается только за тем, чтобы приветственно поцеловать в холодную с мороза щеку.                            На Мишиной кухне, по личному мнению ее хозяина, Александр смотрится крайне правильно и уместно — даже такой — недовольный и под бульканье закипающего чайника жалующийся на отсутствие в кассах билетов на утренние поезда, из-за чего только поздно вечером до Ленинградского и доехал, и на излишний столичный трудоголизм.              Аргумент, что живут они в процветающей стране социализма, а труд и вовсе — дело хорошее и нужное, им, конечно же, не принимается.              — Ты такими темпами скоро спать на этой своей работе оставаться будешь! — ага, и таскать домой недочитанные бумажки, для полноты картины.              Заявлять, что такое уже было — и сон в кабинете за столом, постоянно прерываемый срочными звонками и донесениями, и кипы бумаг, вместе с самим Михаилом кочующие из квартиры в Кремль, горком, Генштаб или Моссовет — и вовсе опасно.              Часовой лекцией о пользе сна, например.              — Обязательно, дорогой, — весело хмыкает Миша и идет выключать засвистевший на плите чайник и разливать чай, краем глаза наблюдая, как от простого и незатейливого комплимента заалели Сашины уши.              Старое-новое непривычное обращение — когда-то, кажется, что чуть ли не вечность назад, подобные слова всплывали в разговоре регулярно и сами — сейчас больше походит на попытку подшутить.              — Только попробуй!.. — шипит угрожающе. И к вящему удовольствию Московского, краснеет только больше — от злости. Позволяет весело хмыкнуть, отбрасывая ненужные мысли.              Александр в своих порывах заботиться о нем бывает до крайности забавным, ну, или до нее же безрассудным — Миша с ним точно поседеет когда-нибудь — одни те дивизии скольких нервов ему стоили…              — Зачем?!              — А что мне оставалось?.. Молча смотреть, как к тебе враг подходит? Никто другой бы просто не успел…              — Да, а мы потом блокадное кольцо прорвать не могли еще полтора года…              — Я не жалею. И будь у меня выбор — поступил бы так же.              — …Вы все меня так в могилу однажды сведете.              — Мы тебя просто очень любим.              — Я знаю. Я тебя тоже.              Впрочем, выводить Сашу на смущение куда веселее. Как и пересказывать, что интересного было на работе или как перекосило лицо Вашингтона на одной из последних конференций от одного только его, Михаила, появления — он почти задыхается от смеха, когда слышит эту историю.              Ну правда же смешно — американцы, только-только переставшие на каждом углу орать про начало «холодной» войны с Черчиллем вместе, едва ли не по стеночке уползают от одного косого взгляда Москвы в их сторону.              Недавние союзники за столами переговоров улыбаются вежливо, а за глаза скалятся — в лучших своих же традициях. А еще боятся — хоть и в жизни в этом не признаются — и склерозом не страдают. Во всей красе себя показавшую Красную армию помнят прекрасно, ровно, как и взбешенную советскую столицу.              И повторения совершенно точно опасаются.              Представление — демонстрацию, скорее — новой разрушительной игрушки Штатов все тоже запоминают очень хорошо.              Во все-таки прихваченных с работы бумагах говорится о полной готовности и привидении в исполнение их, советского, атомного проекта.                            Миша, несколько лет назад раздумывая над тем, как быть и что делать со всей сложившейся в мире ситуацией, понимал прекрасно, что раз союзники — и не только, к слову, они — пытаются обзавестись ядерным оружием, то а чем они-то хуже? Да и бороться с этими умниками как-то тоже надо…              Железобетонный, вернее сказать, плутониевый, аргумент под это определение вполне подходил — точно так же, как подходит под него и сейчас. Особенно хорошо это видно было на испытаниях в казахской степи в августе прошлого года, на которые ему, как столице, выдали приглашение — взрыв мощи оказался впечатляющей.              Более впечатляющими были только снимки двух японских городов в газете. Того, что от них осталось.              Живо представив себе перспективу, что нечто подобное может вполне себе реально полететь в сторону Союза и его городов — будто мало над ними всякой гадости летало! — и еще более красочно обрисовав в голове последствия, Миша финансирование проекта подписывал, не раздумывая ни секунды.              В конце концов, выжидательная тактика результатов особо не дала. Значит, перейдут на меры предупредительные.              Даже если в процессе придется запугивать Америку ядерными бомбами.                            Когда Ворошилов в марте во всеуслышание объявляет-таки о наличии у СССР своего собственного атомного оружия — «Мы ее сделали!», буквально — Саша Московскому звонит чуть ли не сразу после.              — Ну что, добился своего? — звучит в телефонной трубке. — Доволен наконец?              — Более чем, — отвечает не без гордости. Шутка ли, они на это мероприятие чуть ли не весь цвет советской инженерной мысли согнали, столько времени и денег на это угробили… — А ты? Осуждаешь, что ли?              Саша ведь снимки видел абсолютно те же самые. И ему они точно так же не понравились. Как и идея, что что-то подобное могут сотворить не с ними, но они. Но Мишины мысли выслушал и к сведению принял, а потому не мешал.              — Да нет, не осуждаю. — И тут же в трубку фыркает: — Зато, знаешь, кому это точно не понравится?              И многозначительно молчит потом.              — Ну и?..              — Вашингтону.              Со смеху они прыскают одновременно.              Вот так шутить — без всякой ругани, бесконечных недопониманий или нависшей над ними, жуткой, смертельной угрозы — просто шутить, вдвоем смеяться, кажется лучшим, самым дорогим, что у него, Москвы, в этом мире есть.              На следующей же встрече между США и СССР у американской столицы делается до того кислое лицо, что Миша все-таки не удерживается и ехидно так улыбается, мол, что, выкусил?                            А вот с кем лицо держать приходится практически постоянно — так это с собственным начальством. Особенно с излишне нервным, на каждом углу видящим заговоры начальством.              Право слово, еще раз он услышит про Ленинградское дело — и у него точно задергается глаз.              Как минимум потому, что пока оно не выходило дальше обычного, к нему и вопросов особых не было — проходили, под спор и ругань, но проходили. Сталин ругался с Михаилом, Михаил ругался со всеми остальными — с несогласными особенно.              Уже одна мысль о повторении этого цирка вызывала приступы мигрени и раздражения чуть ли не чаще, чем весь НКВД — МГБ с недавнего времени, — вместе взятый.              И цирк — как по заказу, — повторяется. И растягивается на год с лишним.              Миша, вычитывая протоколы допросов на предмет необходимой следствию информации, на всякий случай выискивает все, что это самое следствие может направить в совершенно ненужное русло. То, что большая часть бумаг отправлялась из Ленинграда, не помогает совершенно.              Скорее напрягает.              Саша, конечно, на его, Московского, счастье, перестал плеваться ядом во все стороны, показывая свой характер и баранье упрямство — и выгораживать его перед начальством стало значительно проще. Или хотя бы удачно сглаживать заметное несоответствие товарища Невского, порядочного гражданина и адмирала Балтийского флота, и Саши самого.              Соответствовать он, в целом, желанием и не горит.              Никогда не горел, надо сказать. И от этого все проблемы.              Сейчас это не так мешает и не так заметно, как лет двадцать назад — казалось бы, проблема исчерпана. Но лучше все же удостовериться самому. Потому что ему уже этого цирка за глаза хватило, а если кто-то, кто угодно, хоть генсек лично, снова на Сашу покуситься попытается, Миша ему сам голову открутит и вид сделает, что так и было.              Кажется, защищать его от партии — или партию от него, тут не разберешь — уже в привычку врезалось. Только бы с двух стульев не свалиться ненароком.              Ну или паранойя — штука все-таки заразная. Миша, честно, не проверял.                            Когда Мише на стол падает папка с все-таки завершенным следствием, тот, перечитав знакомые материалы и прочитанным удовлетворившись, берет пару дней отпуска и уезжает от порядком надоевших бумаг и коллег подальше — к Саше.              Только вот в дверях на совсем неожиданного гостя натыкается.              — Калининград? — бывший Кёнигсберг — фриц — чуть было не шипит по инерции.              Себя приходится одергивать — он к этим, может и имел прямое отношение, но теперь является таким же городом СССР, как и остальные. Не рычать же, в самом деле, на него каждый раз при встрече? Все равно свое он уже получил, вон, до сих пор на костылях бегает.              Та жгучая, кипящая ненависть к немцам за прошедшие после войны пять лет поутихла и улеглась, оставив горький осадок из воспоминаний и периодически приходящих на подпись смет на отстройку чего-нибудь. Приятного в том, конечно, мало.              Оттого только интереснее, какого черта он здесь, в Ленинграде, забыл.              — Здравствуйте, — мимо замершего Московского проскальзывает, за дверную ручку берясь, и говорит почти без акцента, вот удивительно-то. — Я уже уходить… ухожу.              Помнится, когда Миша его в прошлый раз видел, сразу после подписания раздела Пруссии, разговаривал немец и в половину не так хорошо, как сейчас, хоть и неплохо русский понимал. Прогресс, однако, налицо.              Стоит ему скрыться за дверью, тут же к Саше поворачивается:              — Это что сейчас было?              — Не, что, а кто, Миш, — поправляет, себе не изменяя.              — Это я понял, — обрывает на полуслове. — Я спрашиваю, что он здесь делает?              Саша плечами передергивает, как ни в чем ни бывало — только больше вопросов вызывает.              — Не переживай, — успокаивает. — Просто помогаю в изучении языка. Не более того. Я ничего не забыл и не простил. Но не ему. Кому — сам понимаешь…              Миша хмыкает недоверчиво — Саша последние несколько десятилетий вообще мало с кем общается, а уж про друзей и заикаться нечего — с Ураловым тот еще с восемнадцатого не разговаривает, а про второго, который Хельсинки, и вовсе нечего говорить.              Кёнигсберг же — пусть тоже тот еще кандидат — в отличие от некоторых, ни в чем, кроме состояния в НАДСП, замечен не был, а уж личные дела доставшихся им бывших прусских городов Михаил проверял лично.              Да и на Нюрнбергском суде хорошо ведь было видно, кто из городов своему правительству был верен, кто раскаялся, а кто просто пытался жить. Череда серьезных понижений в должности в этой ситуации недвусмысленно намекает о расхождении во взглядах и — очень бывшему Кёнигсбергу на руку — о его причастности к последним.              — К тому же… — задумывается, слова подбирая. — Я тут обнаружил, что нам есть о чем поговорить. Хоть бы и о литературе. Или философии.              Миша только глаза закатывает — эти диалоги он еще в прошлом веке как-то услышал. Желание в этом участвовать отпало намертво — разве что сходить проветриться. И попутно отобрать у тогда еще Кёнигсберга Александра.              Сейчас он скорее всего подошлет парочку агентов, пусть побегают и проверят. Хоть польза от них какая будет, кроме головной боли.              Да и в самом деле, пусть уж хоть с кем-то общается, а то хуже него уже становится — только на работу и на вокзал из квартиры и выходит. Скоро совсем своей пылью реставрационной покроется. Даже несмотря на то, что квартира-то новая, с ремонтом полноценным, на Грибоедова. И целиком вся его — Миша специально выбирал.              Старую коммунальную за Сашей все равно оставили. Захочет — будет сдавать или продаст. Но жить в ней, опустевшей, тем более, когда и так понятно, как именно бывшие жильцы покинули ее, едва ли по своей воле…              — Ты так и будешь на пороге торчать? Заходи, я чай поставлю, — зовут его уже из квартиры, мысль прерывая.              Да, чаю выпить — это хорошо. С остальным можно разобраться позже — он-то еще здесь.