Красное солнце

      Ты хотел быть один, это быстро прошло,

      Ты хотел быть один, но не смог быть один,

      Твоя ноша легка, но немеет рука,

      И ты встречаешь рассвет за игрой в дурака.

      

      Кино — «Последний герой»

                    День мог бы начаться обычно — с появившегося на пороге кабинета секретаря и кипы бумаг, — но история сослагательного наклонения не знает. А Миша, походу, спокойствия.              — Ну и что вы мне на это скажете, а, товарищ Московский? — спрашивают хмуро и настойчиво — и нервно.              Миша про себя хмыкает — ещё б не нервно, если через день что-то да вылезает — хоть бы и заговор очередной. Да ещё против главы государства — вот уж новости, не придумать такое специально, даже если сильно захотеть.              Потому и срочный вызов его самого к начальству тоже новостью не становится, как и бумаги, перед ним на стол с хлопком упавшие. Отчёт по делу о страх потерявших врачах. И письмо с неверным диагнозом.              На круги по кабинету наматывающего Сталина, который нервно по ладони трубкой стучит, внимания почти не обращает, материалы изучая. И хмурится совершенно так же.              «Кремлевские врачи-убийцы», ну-ну… И сдался им генсек непременно, как иначе-то.              — Разберёмся, — отвечает наконец. — Без должного внимания не оставим, не сомневайтесь.              Ещё б оставили, конечно. Только террористов недоделанных им в белых халатах и не хватает, мало у госбезопасности работы, видать.              — Уж постарайтесь, — как приказ отдаёт, — всех этих шпионов западных переловить.              Действительно. Куда ж без них, ага.              — И ведь как забрались-то близко… — тянет задумчиво. — Уж не помог ли им кто, как думаете, товарищ?..              И смотрит испытующе, с намёком неприятным.              — Простите?..              — Посудите сами, — поясняет, — Невозможно же так незаметно сговориться и задуманное исполнить… Без помощи извне.              В МГБ огород камень — крысу проворонили, не поспоришь. Только вот слишком уж его, Московского, разглядывают подозрительно, подвох как будто выискивая.              …Уж не его ли за крысу решили посчитать?              Воздух чуть поперёк горла от таких заявлений не становится.              — При всем уважении… — начинает, прокашлявшись.              Нет, ну это ж надо! Нашли крайнего.              Они во мнениях регулярно не сходятся. Во многом, кто ж спорит. Но не до такой же степени!              Делать ему больше нечего, кроме как заговоры против правящей власти устраивать.              Города — не люди и таким не занимаются. Обычно, по крайней мере. И уж точно не из каких-то личных побуждений. Да и совсем до крайности дело дойти должно, чтоб город — город! — правителя убил. В революцию у них был хороший такой пример.              Думать они, в конце концов, могут что угодно, а делать все равно будут так, как им скажут их же, избранные люди, а не кучка умников, возомнивших себя невесть кем.              Уж точно не в шпионы-террористы подаваться.              — Обычно после этих слов следует что-то уважения лишённое начисто, — прерывает не без иронии. — И тем не менее… Следить за этим делом я лично буду. Смею надеяться, обойдется без… неожиданностей.              — Так точно, — хмуро. Честь бы отдал, да без фуражки же нельзя.              И на материалы дела косится — как чувствовал — без них не уходит. Те с лёгкой руки начальства в его полное распоряжение переходят, чтоб, мол, изучить внимательнее. Своих подчинённых ему мало как будто.              — Дожили, — ворчит себе под нос, в свой кабинет вернувшись. И на столе, как по заказу, кипа бумаг — отчётов непрочитанных.                            И так дальше идёт. В самом деле, как специально сделано, что не то что съездить куда не получается — за кратно увеличившейся макулатурой света белого не видно.              Подозрения в его, Михаила, сторону, видно, как быстро появились, так быстро и ушли. То ли проверяли его, то ли ещё что — ну не доверил бы ему никто в противном случае со всем этим бардаком разбираться. Точнее, как, из раза в раз гонять своих знакомых агентов и о результатах потом докладывать. И обычные свои обязанности не забывать желательно.              И между этим всем забывает жить.              Первым замечает, конечно, секретарь. Тот, который на самом деле из МГБ и так-то за его безопасностью следить должен.              Он Москву еще до войны знал, а его привычный распорядок — тем более. Когда тот куда-то не туда съезжает, начинает беспокоиться. Со своим неустанно вежливым тоном.              — Михаил Юрьевич, а вам домой, случайно, не пора? — на часы поглядывая.              Миша проверяет — и «пора» действительно. А он засиделся, конечно. Снова.              С другой стороны, раз уж копаться — так основательно.              А потом на пороге объявляется крайне недовольный Александр — и, ругаясь сквозь зубы, утаскивает его с работы чуть ли не силком, секретарю кивнув попутно. Как сговорились, ей-богу.              Или привычка заговоры везде искать воздушно-капельным передаётся.              — Для тебя это, может и новость, но отсюда надо хоть иногда вылезать, — ворчит, из здания выходя. — Помешался на этих арестах, чтоб их…              Ещё бы не ворчал — приезжает и никого, кому ж такое понравится. И все газеты про этих врачей не затыкаются никак — два и два сложить нетрудно.              — Да ты сам-то… — и Сашу, на январском морозе в воротник зарывшегося, в свете фонаря разглядывает, приобнять тянется, только у него из рук выкручиваются тут же — как сыч на крупу надулся, попробуй подойди. — Сам же под конец прошлого века всем плешь проел своими народовольцами, нет, скажешь?              Саша не говорит, только смотрит как на дурака полного. Хотя помнит ведь прекрасно, едва ли его лучше был. Так еще и срывался от нервов на всех, кто под руку попадал, а на близких особенно. Миша понимал и помогал в меру возможностей, ну а уж чем закончилось…              — Ты не понимаешь, это… — зависает, мысль формулируя. И губы кусает. Миша, конечно, тоже молодец, нашёл что вспомнить… Только аргументов на ум как-то больше не приходит.              — Другое? — хоть и похоже, так, если подумать. Но тему решает не продолжать — приятного в ней мало. — Как знаешь.              Саша всю дорогу до квартиры молчит угрюмо. Потом, конечно, оттаивает. Пригревается и уютно под боком устраивается с чаем и кошкой-Москвой на коленях.              Отдать бы её кому из детей — и им ответственности воспитание какое-никакое, и кошка целыми днями одна сидеть не будет.              Она, на самом деле, животное не совсем обычное — река все-таки — а оттого и самостоятельное до крайности, если что, не пропадёт. И вообще, через для неё же открытую форточку гулять сбегает регулярно, ей свободу подавай.              Но и кормить её регулярно кто-то должен, и колтуны из белоснежной шерсти вычёсывать, а то у Миши руки не всегда доходят — или это Москва их собирает со страшной скоростью.              Зато Саша сидит, одной рукой эти колтуны и перебирает, распутывает осторожно, чтоб не больно. Они вообще с ней подружились, время-то было.              И да, сидит и ворчит. Мол, нечего столько работать. Не зверь, не убежит.              Поэтому в бумажках иногда появляются перерывы — на с завидной периодичностью появляющегося Сашу или после напоминаний секретаря — сговор, кажется, и вправду имеет место быть.              Только почти месяца два такого усиленного режима кого угодно доведут. И — вовремя как — смерть Сталина. И целый ворох связанных с ней вопросов.              Одни похороны — это уже целое мероприятие, которое попробуй ещё организуй, чтоб ненароком не случилось чего. Не говоря уж о том, как засуетилось всё МГБ, на уши поднятое по такому поводу. Да и вообще все руководство.              Народ, правда, засуетился ничуть не меньше — как же это так, Вождь народов и… все?              Люди смертны, даже великие — и для широкой общественности это новостью через раз оказывается.              Миша-то к этому привык давно, хоть и подтверждать всем желающим информацию утомительно страшно. Как и пытаться всё на свете предугадать, чего в такой-то толпе, что на эти самые похороны грозит собраться, произойти может.              Они с этим почти неделю сидят, до даты назначенной — девятого марта — даже на сон толком не отрываясь. И чёрные мушки перед глазами нормой становятся.              Сашу, первым попавшимся поездом явившимся после таких новостей и от Михаила только на совещаниях экстренных и отрывающегося, в этот факт, конечно, никто не посвящает. А то ещё, чего доброго, переживать начнёт, а это не надо совершенно, ни к чему.              Ну подумаешь, переутомление. С ним вещи и похуже случались. Пожары, армии чужие под носом, авианалеты… Куда там в это список какое-то переутомление?..              Только вот со стула так резко вставать, наверное, не стоило. Да и последние распоряжения за час до основной процессии явно не стоило подписывать, даром что тут идти-то минут пять.              Его ведёт в сторону так, что за угол стола на всякий случай хватается. И морщится, отчего-то холодные пальцы к виску прикладывая, — мигрень себя долго ждать никогда не заставляет.              — Миша! — Сашино перепуганное лицо перед ним появляется тут же, но в мушках почти теряется и плывет, размываясь, как на плохой плёнке. — Миша! Что с тобой?!              Мир перед глазами странно качается — и темнеет совсем. И Миша уже не чувствует, как его едва успевают над самым полом подхватить любимые руки.                            — …Просыпайся, любовь моя, — как сквозь вату слышно. — Давай, уже вечер. Пора вставать.              В пространстве себя ощущать получается тоже с трудом, только и понимает, что лежит на знакомом чем-то — диван в своём же кабинете, оказывается. Соображать тяжело.              — В смысле… вечер? — переспрашивает, лицо руками растирая, и в голове гудит от сна слишком долгого. Глаза открывает, на Сашу уставившись.              Тот рядом сидит, локти на спинку стула положив, обеспокоенный и уставший. Небось, все время тут сидел. Ещё бы, у него перед носом не каждый день столицы в обмороки падают…              Обморок — это всё-таки перебор.              — Вечер, скоро шесть, — отвечает, на часы глянув. — Ты почти весь день проспал. И сильно меня напугал.              Оно и понятно — целый день так проваляться с самого утра… Миша на его месте тоже бы инфаркт словил бы…              Твою ж!.. Вот надо было так вовремя-то, прям перед церемонией, молодец!..              — Как там… — начинает, на локтях поднявшись.              — Похороны без тебя? — хмыкает и в окно смотрит раздражённо, как раз в мавзолея сторону. С видом таким, что не был бы таким приличным, плеваться пошел, мол, даже после смерти проблем от вас, Иосиф Виссарионович… — Так себе, на самом деле. Людей слишком много пришло, давка была. Даже оцепление не помогло, почти Ходынка вторая…              В голове так гудит мерзко из-за этого, наверное. Смерть своих людей в больших количествах всегда удовольствие сомнительное…              — Как себя чувствуешь? — к нему снова повернувшись, руку протягивает, мол, давай, вставай уже, сколько можно тут лежать.              — Да… — хорошо. Правда. Не стоит переживать. — Голова трещит. А так… я даже выспался.              Своего таки добивается — беспокойство сменяется улыбкой.              — Это хорошо.                            Что нехорошо, так это то, что стремящийся занять на пост Генерального секретаря Хрущёв — и своего оперативно добившийся, насилу распинав партийных конкурентов, — походу, собрался разрушить им экономику к чертям. Ну или перекосить её в сторону ширпотреба. И за этим следить надо — а то вдруг получится.              Только уже без переутомлений и их последствий — Саша не даёт. Сильно впечатлился такими фокусами и больше не хочет — так и говорит. И за бутылку коньяка продавший своего начальника секретарь ему в этом только помогает, напоминая регулярно о конце рабочего дня.              Нет, разнообразие в товарах, оно, конечно, хорошо, но на добрую половину урезанные расходы на оборонную промышленность — уж не перебор ли? Или это у них фишка такая — из крайности в крайность?              Ну или у него просто аллергия на это все разовьётся, какой-то там по счёту пленум по сельхозу только подтверждение тому лишнее.              Кукуруза, чтоб её.              Вообще, не только она. Там один арест бывшего главы НКВД за шпионаж чего стоит…              И на фоне, между делом так, то испытания водородной бомбы, то атомный ледокол — вот уж что Саше точно понравится, рассказать надо не забыть, даром, что на руках одна идея только — то в мире происходит не пойми что. Кажется, Гаване надо будет нанести визит дружбы, уж очень у них там все революцией пахнет…              Год выдается весёлым.              И без периодических споров с очередными недовольными. И подчиненными, по совместительству. Как обычно, в общем.              Миша даже почти не удивляется, когда обнаруживает знакомый скептический взгляд на указанные сметы, только глаза закатывает — сейчас начнётся…              Спор, конечно, начинается, на совещании прямиком, далеко от кассы, так сказать, не отходя, прерывает предыдущего докладчика. В духе: «Раз сказали, значит, надо!..» — «С какой это радости?»              Саша — снова — и тут молчать не будет.              И заткни его попробуй. Обидится ещё.              Города людей старше, по идее мудрее, но… Со мнением собственным. А на него внимания у правящей партии почему-то принято не обращать, надо оно кому. Как ведь удобно, на службе есть кто-то точно идеалам государства преданный по определению просто!..              Разбираться с последствиями Московскому. В какой-то там по счёту раз.              Неожиданно только, что в спор влезает — посмотрите-ка, кто проснулся! — Свердловск.              Исполнительный и серьезный Уралов — ну прямо идеал рабочего класса, а — от прямых приказов не открещивается никогда и на собраниях говорит по делу исключительно, не то что некоторое, особым столичным расположением пользующееся.              — Ладно вам, Александр, через раз встреваете, — начинает недовольно. Конечно, прервали-то его.              — А вам-то прямо договорить не терпится, — ехидно. — Так уж хотите поведать нам ваш преинтереснейший доклад?..              — А вы как будто слушать его станете!..              — Да уж придется!..              — Верится с трудом…              — А ну тихо оба! — Миша прерывает их, не давая ссоре разгореться. Устроили ему тут балаган. А эти двое — так вообще через раз. И Саша с ним после собрания не заговаривает.              Так и идут после совещания, не разговаривая, хмуро разглядывая уже осеннюю грязь под ногами.              Ну хорошо ж всё было, нет, надо влезть, ну, Саша!.. Уралов, конечно, тоже хорош, молчал бы дальше…              И даже на кухне сидя, в чашку уставился и молчит себе — при мнении своем оставаясь, видимо. Обиделся, конечно. Мол, это он тут прав.              — Ты заметил? — начинает негромко. — Мы постоянно из-за каких-то глупостей ругаемся…              Миша заметил, не заметить так-то тяжело. То он чего ляпнет не того, то, на что повлиять не всегда получается, поделить не могут, то как сейчас. А последствия… налицо. И, кажется, с этим пора что-то решать.              — И с завидной регулярностью, если так подумать… — подтверждает.              Саша кивает, все так же в стол глядя, хмурится, для себя что-то решая.              — …Прости, — говорит, наконец. — Что вот так мешаю. Ты и так для меня столько делаешь, а я… язык за зубами удержать не могу. Прости. Я не должен был тебе работу срывать, а уж тем более из-за… него.              Вот вроде сколько лет прошло, а все равно… шипит. И уютно в руках Миши, его обнять подошедшего устраивается — не до Уралова им все-таки. Да и дружба их эта рухнувшая, не о ней же речь.              Но про себя все-таки радуется: ругаются наконец-то не с ним.              — Все хорошо, — подбородком в макушку уткнувшись. — Я тоже не лучше, надо было вообще склок не допускать.              А потом вдруг внезапному воспоминанию улыбается: как серьёзные дядьки в пиджаках никак ледоколу, первому атомному, название придумать не могут. Проблема же — как им проект утверждать тогда?              — Мне тут, кстати, недавно проект атомного ледокола принесли, — Саша аж в его руках проворачивается, интересно ему. — А название придумать не могут… Представляешь, какие идиоты?              — Что, правда, идеи не одной? — со скептицизмом своим любимым. — Зная вас, вы туда опять или Сталина, или Ленина, или ещё кого приплетете…              — О, точно, — урчит довольно. Мысль-то дельная. — Тёзками, получается, будете…              А что? Первый в мире атомный ледокол Ленин и город-герой с тем же именем в названии. Звучит ведь.              Саша молчит долго. И хмурится.              — Миша! — доходит наконец. — Не смей!              Ещё как посмеет. Ледокол они действительно Лениным называют.