Красное солнце

      В наших глазах звёздная ночь

      В наших глазах потерянный рай

      В наших глазах закрытая дверь

      Что тебе нужно? Выбирай!

      

      Кино — «В наших глазах»

                    Прогуляться по городу решение хорошее — зимой Прага становится даже красивее, чем обычно.              Низенькие аккуратные домики, припорошённые тонким слоем снега, следствием недавней метели, светятся в вечернем сумраке огнями в окнах и яркой черепицей на крышах. Католические соборы над ними высятся темными громадами острых шпилей. И тонкие иглы башенок с ними вместе.              Еще одного любителя шпилей напоминает самую малость.              Прага и сама по себе такая, яркая и отзывчивая, но и уколоть, чуть что не по ее, может тоже, расслабляться не стоит.              Хотя попробуй тут расслабься. Союзников, стран-участниц нового договора, собрание, но легче от этого не становится.              Да и вообще, по работе приехал, не до того.              Но пока в переговорах объявлен перерыв, можно и пройтись, а то сколько можно уже кабинетной пылью покрываться? Да и недовольного шипения Миша уже наслушался, глава альянса, блин.              Ну или пани Стефания затыкаться не умеет вовремя — и откуда ведь столько наглости-то берется? — а угрожать ей нельзя, они, как-никак, союзники теперь. Но никаких нервов же с ней не останется!..              Потому, да, прогуляться, остыть чутка — мысль дельная. Не то, действительно, чего доброго, прибьет. Да и город красивый. Красочный после обычной январской хмари в Москве.              В Ленинграде, честно сказать, погода не лучше. Но там и свой плюс есть…              — Миша! — за спиной раздается неожиданно так, что он чуть не дергается. Даже шагов не слышно ведь! — Ты куда от нас сбежал?              Яна Влтава через секунду уже перед его носом объявляется, как будто здесь все время и была. Оно, конечно, от истины недалеко, собрание ее город принимает, но не ходить же за ним везде, в самом деле?              — Да куда уж я от вас денусь, — из-под ведь земли достанут. — Гуляю просто. У тебя здесь красиво.              Яна фыркает, выдыхая в воздух облачко пара, трет нос и плотнее заворачивается в шарф, подозрительно на него уставившись. Шатающийся по улицам в одном только расстегнутом зимнем пальто поверх костюма Михаил для нее выглядит, наверное, сумасшедшим.              Впрочем, его таковым многие считают. Уже, можно сказать, норма жизни. И зимой в Праге не сказать, что сильно холодно — где-то около нуля…              А Влтава его и вовсе знает сколько лет, могла бы и привыкнуть.              — Комплиментами-то не прикрывайся, — со всей серьезностью. — Сильно она тебя взбесила, а?              Сильно — это не то слово.              У пани талант такой — Московского бесить. И пол-Европы, в придачу. Вон, своего добилась, что они ей Польшу поделили, а обижается на это до сих пор. А когда он же с ней, Красной армией освобожденной, встретился, так и вовсе с таким лицом стояла, будто выбрать не может: то ли в рожу плюнуть, то ли спасибо сказать.              Подписания договоров у них потому спокойными и не обходятся никогда, это ритуал практически. Даже если о взаимопомощи — пока договорятся, кто кому, где и сколько должен, вечность пройдет, не меньше. О ненападении, кстати, тоже.              — Давно я такой наглости не видел… — честно.              — Ну вы же в случае агрессии со стороны поможете, не так ли, Михаил?.. А то, знаете ли, были прецеденты…              Выдала и на него, Московского, уставилась, мол, ну, что на это скажешь, любитель делить чужие территории? Тоном еще таким… странным.              Да ну нет… Вот уж… С… Шл…              Поляки!..              Ни страха, ни совести — лишнего ничего!              Мише дорого стоило не дать глазу дернуться — а что, по делу все вроде, не подкопаешься. И про себя потом надеяться, что перекосило его не слишком уж явно.              Мало того, что раздел недавний припомнить решила, видно, мало было, так еще и права какие-то качает. Зато потом на удобное место сразу, где тепло, хорошо, и чуть что — еще стран семь в войну вступят на их стороне, по условиям этой самой взаимопомощи. Ее-то подписать она точно не откажется.              Вот уж точно, что-то не меняется. И Варшава — не исключение.              — Да это у нее такое нормальное состояние, — хмыкает ядовито. Непропущенные поляками советские войска помнит, видать, хорошо. — То лезет, куда не просят, то к сильному соседу под крыло…              — Талант, не иначе, — соглашается.              — Или полное отсутствие гордости.              — Или и то, и другое, — и коротко оба со смеху прыскают.              Перемывать Варшаве кости оказывается весело.              Только договор им все еще подписать надо, а поднимающийся ветер грозит скорой метелью, под которую попасть не хочется совсем.              — Пойдем, — возвращаться им в самом деле пора. А то поляки без присмотра могут и пакость очередную совершить.              В конце концов, их союз против Америки с ее любимым НАТО еще надо закрепить.              Миша почти жалеет, что не может на лицо Вашингтона посмотреть. Уж как забавно того перекосило, когда Советский Союз предложил ему в этот их Северо-Атлантический альянс вступить…                            Москва его, из Чехословакии вечерним рейсом вернувшегося, встречает темнотой окон, спящими улицами и подъехавшей его забирать машиной — новой, недавно только появившейся, черной «Чайкой».              А еще зрелищем редким из-за извечных хмурых облаков над городом — ясным высоким небом с целой россыпью звезд, маленьких ярких точек где-то очень-очень далеко.              Миша на них даже засматривается — из окна машины видно плохо, но постоять около подъезда окна с сигаретой ему не мешает никто.              Да и планы на них наполеоновские, не меньше.              Звезды мерцают себе крохотными огоньками и даже не подозревают, что к ним гонку начинают, как обычно, ни на жизнь, а на смерть. Ну, справедливости ради, у них с Америкой по-другому и не бывает, так-то.              К тому же, утереть и в космосе Вашингтону нос будет, откровенно говоря, приятно.              И на Олимпиаде — тоже. Зимней, так тем более.              А звезды ему, если честно, всегда нравились. И не только свои, красные и Кремлевские. Хотя эти, конечно, ближе.              Но и до тех, что в небе, они тоже доберутся. Обязательно первыми. По-другому не могут.                            Секретное от всех, кого можно и нельзя, постановление «О создании искусственного спутника Земли» подписывают буквально на следующий же день после его возвращения.                            Документы, конечно, секретные. Но его, начальство высокостоящее, про то, куда он уносит свою копию технической документации, никто спросить не додумывается — еще бы, им свои кресла министров дороже.              Тем более, в этих бумажках они сами ничерта не смыслят. Чертежи какие-то, схемы, цифры и целая куча таблиц и трудновыговариваемых слов — кто ж в этом всем разбираться станет? Им примерно способ действия объяснили, и хорошо.              Миша, честно, полностью так и не вникает. Зато знает, кто не откажется точно. И утаскивает с собой всю эту кипу технической макулатуры.              Кирюша его разве что не под дверью ждет.              — Папа! — откуда-то из коридора вылетев. — Пап, ты принес? Ты обещал!              — Принес, принес, а то ж ты всю душу вытрясешь… — ворчит. Но так, для острастки только. А то еще привыкнет.              Бумаги с новым проектом он своему младшему действительно обещал, как только случайно про космическую тему при нем проболтался. А дальше все, ребенка было не заткнуть. Да и сейчас тоже.              Выглядывающие в коридор Максим с Борисом и Даня с Пашей смотрят почти что виновато, но мелкого еще тормозни.              Откуда в ребенке взялась вдруг такая любовь к технике — и к ракетам особенно — никто так и не понял. То ли с заводами на территории перебор случился, то ли у них тут новый наукоград растет, как Новосибирск… В общем, на воспитание отдали старшему брату, да и Мытищи там рядом совсем, а он хоть в теме разбирается.              Как у них потом, правда, ребенок чуть в НИИ не потерялся, история отдельная. Зато со всеми лаборантами переобщался и пару умных книжек в подарок получил, а потом только их и требовал. Максим за недосмотр тоже получил — по ушам.              А Кирюша потом в эти книжки зарылся по уши — и сейчас не вылезает тоже, понравилось уж очень.              — Спасибо, спасибо, спасибо! — заветную папку на руки получив. И в коридоре с ней тут же исчезает — читать.              — Твои дети, Миша… — из кухни раздается. — Меня однажды доведут.              — Ну дядь Саш, — тянут все четверо обиженно. — Мы ж неспециально.              — И двигатель старый, не пойми где, откопали и брату приволокли тоже неспециально? — иронично. — Не оторвать ведь… было.              — Мы… — в пол уставившись. За уши бы оттаскать, чтоб всякий хлам в квартиру не тащили, да несолидно. Пионеры все-таки. И дети свои же.              — Не хотели? — влезает Миша в воспитательный процесс. — Думается мне, совсем наоборот.              — Прости… — совсем уж виновато. Ну и что их теперь, ругать, что ли?              Они же как котята или Мишины министры — косяков много, а бить бесполезно.              — Чтоб выкинули завтра… — и часы проверяет. — Сегодня утром. А теперь спать шагом марш.              Дети ему чуть ли не честь отдают и за младшим братом убегают вслед.              — …Наконец-то, — и под руку подлезает, в еще холодную с улицы щеку целует приветственно. — Тебя долго не было.              — Да всего-то пару дней, — ну правда ведь. — Ты тут без меня тоже не скучал.              Саша ему на это куда-то в ухо фыркает возмущенно, мол, как это? Ты что? Без тебя да не скучать?              — В Галерее, конечно, есть чем заняться, — заявляет авторитетно. — Но с тобой по ней гулять интереснее. Ты же на выставку придешь?              В этой выставке, по Мишиному мнению, ничего сильно удивительного нет, но Саше важно. Да и… Ну не так часто у них собирают все творчество почти что за последние полвека в одном месте, даже в Третьяковке. А они целью задались, со всей страны собирали картины. И ленинградцев Сашиных не забыли, конечно.              А товарища Невского оттуда теперь тоже не вытащить, ему надо ж лично все проверить. Он ведь и сам рисует, только давно уже к краскам не прикасался, то времени нет, то вдохновения… Да и мало кто такими же познаниями, с искусством связанными, похвастаться может.              То, что ему периодически перепадает с мелкими сидеть, так это явно меньшее из зол. Перепутай музейщики какой холст — вот где трагедия бы случилась…              — Приду, конечно, — обещает. — Но после съезда.              А то уж больно с ними дел много, столько уважаемых людей в одном собрать. И времени мало.              Саша только глаза закатывает на это, нос гордо вздернув. Сам как будто не знает, как это бывает каждый раз              — Ну не ругайся… — темную прядь, из прически выбившуюся, за ухо заправляет. — Я честно схожу. А пока могу про переговоры рассказать. Не поверишь, что некоторые выкидывают…              С истории про потерявшую страх Варшаву Саша смеется долго. Потому что привычка влезать, куда ни попадя — это у поляков давно, еще столица Империи познакомиться тоже успел и Мише потом долго жаловался.                            Всесоюзный съезд — действо, на самом деле, масштабное. И весь зал Большого Кремлевского дворца так занять, чтоб мест свободных не было почти, редко когда случается.              А число красивое, как специально. Двадцатый по счету. Юбилей прям.              Темы для него подготовить тоже целое мероприятие. Хоть бы и потому, что Московского Хрущев к себе дергает чуть ли не через день. Потому что, а кого еще?              С кем еще свержение культа личности-то предыдущего правителя государства обсуждать, как не с этого самого государства столицей?              Миша, когда поставленный вопрос слышит, даже удивиться забывает, что кто-то его спросить подумал. Ну, кроме Ленина. Но тот вообще очень умным человеком был. Аж жалко, что умер.              А аресты бесконечные, вереницей сколько уже лет тянувшиеся, заканчивать действительно пора. Ходить ведь невозможно от взглядов косых, то подозревают… то подозревают, что донесет. Как вообще в такой обстановке работать?              Бывшее начальство, конечно, вообще вот ни разу не помогло ситуации, только «за». Ему-то как раз слово поперек скажи попробуй. Московскому, так-то, тоже, но он, справедливости ради, и не расстреливает всех подряд. За крайне редким исключением.              Потому, когда с трибуны зачитывают доклад об этого самого культа личности развенчании, Миша и не слушает практически, сам же его писать помогал, чуть ли не наизусть выучил, пока до ума довели.              Зато на торжествующе ухмыляющегося Сашу смотреть… интересно. Довольный ведь, разве что, как чайник начищенный, не сияет. Краем глаза взгляд торжествующий ловит.              «Вот, смотри, я же говорил! Говорил!»              Говорил, это точно. С пьяной прямо-таки настойчивостью. Каким чудом с этими разговорами на себя же в первую очередь весь НКВД с генсеком в придачу не натравил — загадка. И Мишины точно где-то поседевшие волосы. Может, не физически, но морально — точно.              Добился б своего… Черт его знает, как отмазывать потом его. И откуда доставать — расстрелять бы, может, и не посмели, все-таки воплощение, а терять город им было бы жалко… Но и проверять человеческую изобретательность и свои же предположения, гарантий у которых нет, Мише ой как не хотелось. Даже всех столичных связей в таком случае могло бы не хватить.              Город городом, а девять граммов свинца аккурат между глаз или в сердце куда-нибудь — смертельно. Они ведь не бессмертные, просто долго живут... Не дай бог, конечно.              Не признаваться же, сколько раз в тридцатых ему это виделось в путанных, мутных от перестройки и усталости снах, пусть и сменилось потом в кошмарах новыми сюжетами? Сколько раз потом пытался те от яви отличить, едва не срываясь на звонок среди ночи, пусть и послали бы его тогда по известному адресу?..              Не дошло до этого, и на том спасибо.              «Молодец», про себя отвечает кисло. «Гений прям». И обратно к сцене поворачивается, дослушивать выступление.              Так что уж лучше так, даром, что над экономикой они с Хрущевым теперь ругаются чуть ли не чаще, чем раньше — над внутренней безопасностью.              Уж лучше сменившийся режим, чем все время как на пороховой бочке жить, гадая, когда рванет и кого заденет. Так рисковать — спасибо, увольте. Мише этого риска хватило за глаза.              А режимы, в конце концов, меняются регулярно.                            В Третьяковку они все же идут — Миша обещал.              С Кадашёвской набережной несет холодом, загоняет людей внутрь противно промозглым февральским ветром. В здании, наверное, поэтому такая толпа. И выходной еще — самое время по галереям ходить.              Людей, конечно, не так много, как на открытии выставки, там-то точно не протолкнуться было. Зато недели две спустя после открытия хоть пройти можно.              Пройти и посмотреть, так чтоб не мешался никто и под ноги не лез.              Им, на самом деле, никто особо и не нужен, Саша с ролью экскурсовода почище некоторых справляется. Ходит кругом, за локоть поданный уцепившись, рассказывает, что да как. Он-то понятно, разбирается.              Саша картины с детства еще любит, а это с годами не поменялось от слова совсем. Да и до нынешнего Союза художников у себя, в Ленинграде, ему рукой подать — с Гороховой на Большую Морскую вовремя свернуть, и вот он. А то что Александр если не со всеми, то уж с половиной точно перезнакомиться лично успел, и вовсе неоспоримый факт. Уж, тем более, зная любовь некоторых к живописи…              И, если совсем уж честно говорить, то без него во всем этом разобраться было б сложно, то, в какое десятилетие какой стиль преобладал и почему все в итоге к соцреализму свелось, пальцами в цензуру не тыкая особо, поди еще пойми. Да и к чему бы еще сводиться-то?..              Саша разбирается. И какие-то свои истории про художников вставляет, как познакомились, как опытом иной раз обменивались… Его, темой загоревшегося, слушать удовольствие одно.              Когда до его собственных художников доходят прерывается вдруг, около одного из стендов останавливается, полотно разглядывая.              Миша рядом становится, на ту же картину смотрит и… Да черт его пойми, что с ней такого.              Ручей как ручей, обыкновенный самый. Вода, сугробы, лес веточками тонкими на дальнем плане. Ничего, вроде бы, особенного. Нарисовано только так, словно в книжке напечатано, с ровными линиями, границами цветов, на фоне реализма привычного по-новому смотрится.              Коричневый с белым. Прям как Москва по ранней весне, когда снег еще лежит, но талая вода уже ручейками собирается и сбегает по дорогам вниз. Скоро март, начнется оттепель — и картинка эта реальностью сделается. А там совсем чуть-чуть подождать, и теплый, солнечный май…              А Саша засматривается. Долго, внимательно осматривает, как будто выискивает что-то, только ему понятное, и своим мыслям улыбается. А потом дальше идет и про эту картину ничего не говорит.              И тут догадаться нетрудно, гением быть необязательно — что-то в ней такое, ценное и личное, есть. А может, не в ней, а в том, кто ее написал…              Миша, прежде чем его под локоть в сторону других стендов уводят, успевает заметить на золоченой табличке фамилию с инициалами. «И. Я. Билибин.» Запоминает на всякий случай.              Когда они всю выставку кругом обходят, идея у Московского в голове уже оформившаяся, им же самим гениальной признанная. Выполнимая, правда, с трудом. Но когда это его трудности останавливали?              Даже если потом с директором Третьяковки договариваться приходится, вызнавать, кто у них тут репродукции делает качественные? Такие, чтоб от оригинала не отличить, а деньги и время неважны совсем, заплатит и подождет?              Оригинал даже ему тут все равно никто не отдаст, а подарок и без того выйдет хороший.              Картину владельцу потом отвезти целой морокой оказывается, она немаленькая все-таки. Зато в итоге висит хорошо. Такой символ весны и оттепели. И память о чем-то — о ком-то — еще.              Саша на нем тоже надолго повисает, когда видит, что под рамкой оказывается. А благодарит потом еще дольше.              А Миша радуется, улыбку прячет в темных волосах. Потому что режимы меняются, они — остаются.