Красное солнце

      Он не помнит слова «да»

      И слова «нет»,

      Он не помнит ни чинов, ни имён.

      И способен дотянуться до звёзд,

      Не считая, что это сон.

      И упасть опалённым звездой

      По имени Солнце.

      

      Кино — «Звезда по имени Солнце»

                    Мише, если здраво рассудить, в Казахстан лететь совершенно не за чем. Ему и у себя есть чем заняться, и дел невпроворот, да и…              И ему, вообще-то, тоже интересно на это чудо посмотреть, да.              Там интересно всем поголовно. Где это видано? Человек в космосе! В буквальном смысле.              Конечно, еще как бы нет — пуск ракеты только на следующий день, на двенадцатое число назначили. Но в любом случае, это уже реально и официальнее некуда — уж сколько они подписей понаставили, со счёту сбились все.              А ему, столицы воплощению, места на этот самый пуск ракеты в первом ряду дают без разговоров даже. Ему — и всем, кого высокое начальство решит прихватить с собой.              Саша, возможно, с ним летит только потому, что Миша ему все, по его же словам, уши про этот свой космос прожужжал, еще года эдак с пятьдесят седьмого, когда они первый спутник на орбиту выводили. Первый — в смысле вот прям совсем первый, ни у кого такого больше не было. Так что, справедливости ради, повод у него был!              А тут… Новый виток развития как-никак.              Кирюшу же не то что уговаривать не приходится, его, каким-то боком перезнакомившегося с половиной собственного НИИ и с Королёвым, который всеми их разработками космическими руководит, за руку здоровающегося, разве что не за уши надо было от этого самого Королёва оттаскивать, чтоб он на этот космодром не рванул раньше времени.              А не пустить его посмотреть вживую на старт, когда родители сами-то туда едут, и вовсе в детских глазах выглядело бы кощунством.              Миша даже рад, что решил ребенка с собой взять — после обещания хорошо-хорошо себя вести и не таскать больше с антресолей варенье, пока никто не видит, вон сколько мелочи счастья. Хотя, когда тот вертеться начинает во все стороны, чуть ли себе шею не сворачивая — как будто самолётов не видел, честное слово! — почти начинает об этом жалеть.              Успокаивается он только в самолете. И то, потому что рейс ночной, и спать ему все-таки хочется.              Кирюша отрубается после взлёта прямо в соседнем кресле, уронив голову на Сашино плечо — и Саша вслед за ним. Им лететь все-таки прилично.              Мише эта картина видится почти идиллической.              Он сам, правда, уснуть не может от слова совсем.              То ли самолет гудит слишком громко, то ли кресло слишком уж неудобное… Сидит звезды в иллюминатор разглядывает — тех, правда, почти не видно, только бесконечный черный горизонт, хотя летят они совершенно точно над облаками.              Мало ли что там за ним скрываться может.              Что именно, он-то знает прекрасно, спасибо. Про ракеты в Турции — и ведь совсем не те, которые в космос летают, а ядерные. И что время подлета у них до доброй половины городов европейской части страны — минут десять, тоже. И они с Сашей в этот список, конечно, попадают.              Что из этого его взбесило больше — он так и не понял, был слишком занят тем, что популярно объяснял всем желающим, куда и как далеко американцы могут пойти вместе со своими ракетами. Разбитый графин было особенно жаль.              Без ответа они это, разумеется, не оставят. И ведь как в тему — социалистическая, ха! — революция на Кубе…              Ну и мимоходом можно в очередной раз утереть в космической гонке кое-кому чересчур уж самодовольный нос. А то распустились тут.              Миша своим же мыслям усмехается и от иллюминатора отворачивается: на Сашу со спящим на нем ребенком смотреть приятнее, а настроение перед мероприятием, тем более таким, портить совершенно не хочется. А потому просит у стюарда чай и все-таки засыпает до самого конца перелета.                            На космодроме ветрено — оно и понятно, стоит посреди степи.              Ракета-носитель — «Восток-1» — на солнце поблескивает свежими, недавно только несколько раз перебранными, во избежание, так сказать, частями, возвышается над газоотводным котлованом на добрых пятьдесят метров и выглядит более чем впечатляюще.              В конце концов, ситуации соответствует: что еще может поднять на земную орбиту человека, а после — вернуть обратно?              Даже если почти перед самым стартом, когда уже предзапусковое заседание комиссии кончилось несколько часов как, выясняется какая-то проблема не то с люком, не то еще с чем, которую спешно приходится решать — Королев нервный ходит, злой — на запуск команду таки отдают.              Когда ракета взлетает — кто-то, кажется, все же крестится, что без происшествий, — забывают, как дышать все, даже Кирюша, которого, едва ли не вибрирующего от предвкушения, до этого приходилось одергивать строгим «Не позорь меня!».              Забывают — на все сто восемь минут полёта.              Вспоминают только, когда приходит сообщение о благополучном приземлении — и весь их бункер, где они за запуском следили, криками «Ура! Получилось!!!» взрывается. С места своего подскакивает даже Саша: совершенно искренний восторг удержать не получается.              — Ты только что подпрыгнул или мне показалось? — такой повод для беззлобной шутки упустить просто нельзя.              Саша на него смотрит с каменным лицом, старательно эмоции приструнив.              — Тебе показалось.              — Да, да, конечно.              — Миша!..              Миша над его искренним возмущением смеется и идет оттаскивать улучившего момент и сбежавшего из-под надзора Кирюшу от Королёва. Тот, впрочем, и не против — стоит ребенка по светлой макушке треплет.              И это ему еще потом награждение устраивать — звездочки Героев за такое заслужили все.                            Потом и к делам возвращаться приходится — к международным, в том числе.              Позубоскалить посреди собрания столиц в сторону Вашингтона на тему нынешнего советского превосходства в гонке — приятный бонус. Бонус неприятный — это то, что он с собой приволок на какой-то черт Нью-Йорк — как его звать, Миша запомнить не удосужился.              И абсолютно всех раздражающих людей тот сдвинул в Мишином личном рейтинге и с большим отрывом устроился на первом месте, одним своим присутствием вызывая страшную мигрень.              — Michael!              Честное слово, если он еще раз это услышит…              — Michael! — повторяет, реакции сразу не заметив.              — Что? — очень стараться приходится, чтоб голос ровно звучал. И как назло рядом вьётся, ну чтоб его!..              — Don't you think that once you beated us, you will keep going?! Ha! After all, we can show other missiles!.. — и более дурацкой провокации Миша в жизни не слышал.              Вашингтон где-то сбоку прикрывает лицо рукой: то ли чтоб позора этого не видеть, то ли просто реакции лучше не придумывает.              — Анакост, — спокойно пока еще. — Убери от меня свою бешеную псину.              — What did you call me?! — возмущенно орёт Нью-Йорк. — How dare you! We can talk in another way, I'll watch you sing!..              Нет, ну это уже совершенно точно наглость.              — Это сейчас угроза была? — шипит зло, за воротник поймав. И неважно, что среди половины Европы столиц — пусть смотрят, им полезно в профилактических целях. — Угрожать нам вздумал? Совсем страх растерял?              Кто-то из зрителей нервно икает.              Миша даже догадывается, кто конкретно.              Открывший было снова рот Нью-Йорк вовремя затыкает очнувшийся Вашингтон — дело-то очень явственно запахло жаренным. И ничем хорошим.              — Be quiet, please, — на подчиненного рявкает и так же за ворот перехватывает из его, Московского, рук. И только потом в глаза смотрит настороженно. — I apologize for this unpleasant incident. I hope it won't happen again.              Миша про себя фыркает — надеется он, как же… Сам опасается, что даже вот это чучело приволок, чтоб только не на него накинулись, столица капиталистического мира, ну-ну…              А то, что повторится, никто не сомневается даже.              Они, в общем-то, из-за этого и собрались: только «неприятный инцидент» звать Берлин и с ним надо что-то решать. Стена стеной, а воплощение-то его куда девать?              Стену тоже из-за него придумали, чтоб западную с восточной зоны влияния с друг другом разделить. Буквально. Но есть нюанс.              Берлин на него косится еще так нервно, как будто согласен хоть сейчас из окна сигануть, лишь бы где подальше оказаться. Это у них, впрочем, взаимно: Миша после сороковых его лет пятнадцать не видел и с удовольствием бы не видел еще столько же.              Честно говоря, его бы воля — он бы и сюда не ехал, есть с кем выходные поприятнее провести. Но, опять же, распустились.              — Извинения приняты, — соглашается неохотно и на Берлин кивает. — А вот этого себе оставьте, он мне с моей стороны Стены не сдался вовсе.              Да и ручаться за его выживание в противном случае мало кто может — у кого там еще не все перегорело-то за двадцать лет? Бить, может, и не станут, но жить спокойно не дадут, там от Калининграда-то только недавно отстали.              А они ему и без того настроение испортили.                            Дома все же куда приятнее. Дома обнаруживается Саша, переехавшая от детей кошка-Москва, полное отсутствие этих самых детей в квартире — терроризируют кого-то из старших братьев, видимо, — а главное, никаких Нью-Йорков, Вашингтонов и прочих неприятных личностей.              И жить сразу становится значительно лучше.              Даже, когда шедевры полета мысли выдают уже свои. Да еще и прилюдно.              Миша про повестку двадцать второго Съезда партии в общих чертах в курсе, даже не смотря на то, столько всего на самом деле приходится одномоментно держать в уме. А потому и про будущие испытания водородной бомбы — интересно, Нью-Йорк будет так же выделываться после них?.. — и про все остальное.              — Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме! — радостно вещает с трибуны Хрущев. Добивает озвучиванием сроков: двадцать лет, мол, и все будет!              Рука к лицу тянется как будто сама.              На недоумевающий взгляд это же все с ним вместе слушающего Саши приходится кивнуть — да, он это серьёзно.              Коммунизм за двадцать лет построить… Отличная идея. И Миша никак придумать не может, как он оправдываться будет через эти самые двадцать лет, когда не построят они ни черта.              Идея-то действительно хорошая, только неосуществимая в ближайшем будущем. И если Хрущева предшественник это прекрасно понимал, увлеченно решая в целом выполнимую задачу построения социализма в отдельно взятой стране, то вот Никита Сергеевич в правоте своей страшно уверен.              А вместе с ним еще и полстраны.              Миша никогда не думал, что все-таки предпочтёт кому-то Сталина, но, видимо, все бывает в первый раз.              Задумывается и куда-то в пространство пялится, не замечает, как народ потихоньку начинает расходиться. И как подчиненные, люди и не только, его стороной обходят — решают, походу, что начальство так в свете новых директив им задач думает подкинуть, и исчезает с глаз, пока в самом деле не придумало.              Но тут на спине обретается чужая, теплая даже сквозь костюм, ладонь.              Саша рядом стоит и молчаливо поддерживает — эффект успокаивающий мгновенный, которого так критически не хватало на том собрании — и, подумав, цепляет за свободно лежащую на столе руку, тащит за собой вверх.              — Пойдем, — негромко. — После таких заявлений надо чаю выпить.              И это лучшее предложение за день.              — В самом деле, — отмирает и спорить даже не думает, поддаваясь Сашиным рукам. — Пойдем отсюда.              А с последствиями они, думает Миша, разберутся. В первый раз, что ли?                            А разбираться ему и сейчас есть с чем, хоть с той же Кубой. И с Гаваной. И с чересчур деятельным Фиделем Кастро.              Настолько деятельным, что переговоры с ним контролировать лучше лично. И прилететь за тридевять земель на другой конец планеты, в солнечную и яркую кубинскую столицу.              Она его так и встречает, стоит только из гостиницы ему выйти: почти по-летнему жарким воздухом, что пиджак остается в номере тут же в пользу рубашки с коротким рукавом — это в ноябре-то! — палящим солнцем и гулом моторов пролетевшего над островом остроносого, очевидно американского планера-разведчика, стрелой взрезавшего облака.              — ¡Están volando por aquí, demonios! — ругаются сбоку высоким голосом.              Миша с испанским знаком в общих чертах: в аэропорту, гостинице или ресторане объясниться сможет, а на большее его весьма ограниченного запаса обще полезных фраз обычно уже не хватает.              Но не отличить от чего-то другого искренне возмущенный тон и «demonios», что ничем иным, кроме как ругательством быть не может, довольно тяжело.              У высокого голоса приятное загорелое лицо, горящий взгляд и угрожающе уже скрывшемуся в облаках планеру поднятый вверх кулак. И его обладатель — Гавана собственной персоной.              Исабель Нереа Альегро-и-Лисаро, как дважды ее представляли ему дипломаты, первый раз, когда в тогда еще Петербурге открылось первое Кубинское посольство, и второй — когда после революции они торговые отношения налаживали, спасая экономику острова Свободы, тогда зависящую от Америки чуть больше, чем полностью, от полного развала, ему, Московскому очень даже рада.              — Михаиль! — и вот эта вариация его имени Мише нравится куда больше. — ¡Qué bueno verte!              — Buenos días, — хотя по его внутренним часам вообще-то вечер, и такая резкая смена часовых поясов ему не слишком-то приятна — спать хочется страшно. Но сначала дела.              Пока они идут от гостиницы к ожидающему встречи Кастро, Исабель проводит ему короткую экскурсию по городу, все-таки переключившись на английский — в русском она примерно так же хороша, как Миша — в испанском.              Гавана-город, полнящийся старинными узенькими улочками, пестрыми домиками с нет-нет да пробивающимися сквозь штукатурку трещинами и залитыми ярким южным солнцем стенами, и Гавана-человек, с карминовой юбкой и сережками-гроздьями, радостно подцепившей его под руку и увлеченно рассказывающей то об истории, то о недавних разговорах с Фиделем, приветствуют его одинаково радушно.              Кастро же не радует — сам-то он от такой встречи в восторге более чем, а вот его слишком буйная и деятельная натура, почувствовавшего успех и сверх меры им возгордившегося, что им, по его мнению, прям вот немедленно надо его, этот успех, продолжить, Мишу не восхищает вовсе.              Не так все просто, когда играть приходится ну очень крупными и тяжелыми игрушками — недавние испытания очень в тему. А если еще и размещать их на чужой территории, у идеологического противника под самым носом, когда этот самый противник в буквальном смысле целится в них, Москву и не только, ядерным оружием…              Кому-то стоит попридержать коней. И если Кастро этого пока не понял, то вот Исабель, на Мишино счастье, кажется, более чем.              — You want coffee? — по-английски спрашивает. — I know a good place here. And I also know how Fidel can tire with his… confidence.              И вот от кофе, а уж тем более хорошего, Миша точно отказываться не собирается.              Дома с хорошим кофе, честно сказать, большие проблемы — его нет. А очень своевременные подарки Катарины с приложенными рецептами очередной вариации сербского кофе надолго все же не задерживаются.              Это ведь даже иронично вышло: во времена Империи с тем проблем не было никаких и пили его все поголовно. А все потому что Петр, чтоб тому икалось, из Европы тащил все, что плохо лежало, а потом у них, в России, всем желающим — и не слишком — раздавал. От его поползновений увернуться удавалось только Саше, любимому парадизу, мол, горький, и все тут.              Мише, вот, везло сильно меньше. Они оттого и собачились каждый раз, потому что очень уж он не любит, когда ему что-то силой впихнуть пытаются. А уж после переноса столицы — так и вовсе иной раз их чуть не разнимали…              Хотя тут Миша, честно, сейчас желанием жаловаться не горит. И Петру за Сашу так-то очень благодарен. Услышал бы себя два века назад — засмеял бы, конечно…              А вот за кофе, тем более голландский, — не очень. Во-первых, Миша и без Петра про тот знал прекрасно, столько лет с османами торговать!.. Во-вторых, любил по-турецки, чтоб в турке и со специями, насыщенный, крепкий, а не эту пародию водянистую. И да, спорил с Петром из принципа.              Бодрящий эффект от кофе он тоже оценил.              А потому за предложение Миша благодарен искренне. Смена полушария, к тому же…              И за обещание, если что, революционера-активиста Кастро приструнить тоже большое спасибо — проблем им всем хватает и без того.              Кофе же в каком-то маленьком уютном кафе в стене жилого дома им приносят в небольших, аккуратных белых чашечках с такой же белой, почти переливающейся за край пенкой, источающей просто восхитительный густой аромат свежемолотых зерен и специй.              На вкус, впрочем, оказывается неожиданно крепким и еще более неожиданно сладким.              — It is mixed with whipped sugar paste, — поясняет Исабель, глядя на его удивленно вытянувшееся лицо. — That's why it's such a foam. And they put in a lot of coffee to make it strong. I think you also have cloves and nutmeg in there… and, no, they didn't add rum.              Миша последнему пункту списка почему-то не удивляется вовсе. Что, в самом деле, еще?              И думается ему, что такой кофе Саше бы понравился: он его сладкие версии еще с венского, с мёдом и сливками, полюбил — под Мишино непонимание, куда ж столько сахара-то?..              Спорили они тоже из принципа, разумеется.              — Oh, yeah, — руками всплеснув. — This variety is grown only here. Why don't you take a couple of packages with you? As a gift. In honor of our collaboration?              И из сумки действительно два пузатых запечатанных пакета вытаскивает с чем-то пересыпающимся внутри.              — Gracias, — таким подарком он в самом деле остается довольным.              — No, gracias a ti, — заявляет тут же. — And for helping with trade, and with America, and for coming. Honestly. Thank you.              Потом они засиживаются почти допоздна, когда Мише уже пора уезжать в аэропорт.              Ему лететь опять в ночь, двенадцать часов на восток — эти самые часы и нагонит, тоже к ночи домой вернется и, ну, он надеется, выспится.              И пока он еще здесь, разглядывает небо: оно здесь не такое, как в Москве, с совершенно чужими созвездиями.              А от близости экватора звезды на Кубе кажутся ярче.