Красное солнце

      Как не прочны стены наших квартир,

      Но кто-то один не подставит за всех плечо.

      Я вижу дом, я беру в руки мел,

      Нет замка, но я владею ключом.

      

      Кино — «Безъядерная зона»

                    На майские Саша приезжает, прихватив с собой чехол с формой. Не только потому что, собственно, парад, к двадцатилетию Победы приуроченный, но и длинные выходные, а не пользоваться такой восхитительной возможностью по их общему мнению — грех.              Даже если Мише в итоге приходится поработать немного швейцаром и вешалкой в одном лице, он таким положением вещей более чем доволен. Работа и семьсот километров расстояния — это все еще работа и семьсот километров расстояния, а тут, можно сказать, такой подарок.              Вряд ли заслуженный — если вспоминать, что у них тут происходило последние несколько лет.              — Не ругался тут ни с кем, пока меня не было? — беззлобно подкалывает его Саша, когда они вдвоем поднимаются к дверям Мишиной квартиры. — Или со мной интереснее?              — Ну как же, с тобой все интереснее, радость моя, — продолжает шутку и щелкает ключами в замке. — Ты со мной пойдешь? Там меня Брежнев видеть хотел, что-то про награждение, я не вдавался в подробности. Так что освобожусь скорее всего только к вечеру.              — Опять? Что на этот раз?              Начальство новое, да. Успело смениться — на этот раз без эксцессов в виде переименований и обмороков — а теперь вносит разнообразие.              — Не знаю пока, — только догадывается — дата-то соответствующая. Но и настроение портить неохота. А то еще, чего доброго, откажется — у них уже были такие прецеденты.              Но в адмиральской форме Саша все-таки непередаваемо хорош. Даже если от погонов отбивался, как от огня.              — Нет! И даже не думай! Звание города-героя выдали — и хватит!..              — Не отказывайся от того, что твое по праву.              — Так когда это было!..              — Будет сейчас.              Миша, послушав тогда некоторое время этот концерт, уже подумывал ему просто приказать — как маршал, мог. Пусть и адмиральское звание уровняло бы их в чине, чего он на самом деле и добивался, но до того — мог. Но рад, что не сделал и насилу смог уговорить так: ругаться не хотелось.              Тем более, по такому поводу.              Тем более, что Саша — чуть ли не один единственный, кто его раздраженное внешнеполитической и не только обстановкой состояние может выносить, и единственный, кто к Мише в кабинет заходить не боится, что на него половина служащих едва ли не молится. Не потому что согласен, а потому что понимает, откуда оно взялось, и бесился тогда, почти три года назад, ничуть не меньше.              А сейчас, да, не упускает шанса припомнить. Без обиды, но чтоб неповадно было.              Потому что стоило обостриться кризису — и по кабинету разве что стулья не летали. Не от желания спорить, а просто от нервов — под прицелом ядерных ракет как-то иначе не выходило.                            Ему, наверное, уже тогда стоило догадаться, что поганый день двадцать восьмого октября такого же поганого шестьдесят второго чем-то таким и закончится.              Пусть они и смогли не устроить ядерную войну, хоть и очень к тому стремились.              По уму, конечно, следовало бы вообще до этого не доводить, но они оба — Вашингтон и он сам — слишком принципиальны, чтобы отступить вовремя. Например, до того, как от глобальной мировой катастрофы весь мир не отделяло бы одно нажатие кнопки.              Столько лет все к этому шло — Холодная война набирала обороты. Вот и набрала.              Миша к тому моменту раз двадцать сплюнул, что не до конца.              Он вообще все те две недели только и делал, что зло шипел на подчинённых, пока сам пытался договориться с Вашингтоном и Хрущёвым одновременно. С переменным успехом.              И тут самолет этот сбили, вот надо ж было ему сунуться!..              К соглашению они в итоге пришли. Америка убрала наконец-то куда подальше свои ракеты из Турции, они отзвали с Кубы свои части. Фидель, конечно, обиделся, но Мише на него было абсолютно все равно.              Гавана его со временем тоже поймет, она дамочка сообразительная.              Зато не все равно было на заявившегося среди ночи Сашу. Злого, взвинченного, почти трясущегося от плохо сдерживаемого бешенства. Миша тогда сам только вернулся и уже хотел было возмутиться, но на него тогда первого накинулись.              — Какого чёрта вы устроили?! Совсем, что ли?!              — Какого надо. Если ты об этом приехал поговорить, то…              — Да, об этом! Ты хоть представляешь, что быть могло, что вы чуть не устроили, бараны упрямые! Что ты, что этот! Встретились два одиночества!              — Представляю! И даже получше твоего!              — Тогда с какого!.. Да ты вообще хоть представляешь, как я волновался, идиота ты кусок!              — Это за кого же, интересно?              — За тебя, придурка!              — Да ну?              Саша тогда замахнулся первым.              Его, честно, понять можно, Миша сам себе насилу самообладание вернул, а Саше-то, чтоб завестись, много не надо. А тут еще и повод такой!..              И драка — обыкновенная самая, по-человечески идиотская, — завязалась сама собой.              Они дрались так, что не пережила этого кухня — кошка от них сбежала сразу же. С грохотом сломался стол после второго же попадания в него — и Саша, должно быть, больно ударился об него спиной; карниз вместе со шторой повалился Мише на голову, стоило ему со всего маха в неё влететь; посуда в буфете, судя по звону, все-таки разбилась, а чашки, оставленные у раковины, разлетелись на осколки от неосторожного движения.              Остановились только, когда, споткнувшись об обломки стола, попадали на усеянный осколками пол. Друг на друга — так что ребра от удара об пол отбил себе только Миша — и, замерев, недоуменно таращились в глаза.              И неважно было, что кафель под спиной оказывается холодным, колким от битого фарфора-керамики-стекла. Что дышать через сломанный нос не получается и все губы в крови, что голова после падения на неё карниза порядком болит, и будет весьма приличная шишка, зато кости вроде целы и нигде ничего из суставов не выбито, а значит, жить будет.              Саше-то лучше — на него же свалился, случайно притянутый за одежду, — только дышал тяжело, сверкая наливающимся под опухшим глазом фингалом и кровь из разбитой губы слизывая. Попыток подняться и продолжить, впрочем, не предпринимал, на Мишу пялился. Выдохся, видимо. Миша, впрочем, тоже.              Лежать так оказалось удивительно умиротворяюще, когда только что дрались, как кошки дворовые за последний кусок мяса. Пусть надо было бы встать. За аптечкой, как минимум, обработать все. Масштаб разрушений оценить — Мише с пола не видно было, осталась ли целой хоть какая-то посуда.              Но холодный кафель, хоть и твердый, для пульсирующей головы казался решением лучшим. И наступившую идиллию портить не хотелось. Какой же грохот они, должно быть, устроили…              А главное — как спокойно стало. Где ещё только недавно горело и вспыхивало с новой силой на каждое неосторожное движение, осталась блаженная и тихая пустота. Никаких Вашингтонов, никаких ракет и угроз — их ведь уберут, договорились же. Конечно, обязательно, что-нибудь ещё нарисуется, но — потом.              Хорошо-то как…              — Успокоился?              — А ты?              — Вроде бы.              — И я.              — Как бы соседи милицию не вызвали…              — Такой погром среди ночи, конечно. Решат ещё, что у меня кого-то убивают.              — Ага. Страшное убиение ни в чем не повинного сервиза.              Смеялись они тогда долго — насколько позволяли разбитые лица — и снова напугали кошку, к ним рискнувшую подойти, стоило закончить громить кухню. Которую и так только ремонтировать — одни обои целы остались.              Потом с пола подняться все-таки пришлось — в морозилке, правда, одни только пельмени и оказались, — чтоб приложить к уже начавшей появляться шишке от карниза, пришлось куски льда со стенок выколупывать. Пельмени он честно отдал Саше с его фингалом.              За новыми, взамен разбитых в драке, очками ходили вместе.                            Вместе, как, в общем-то и сейчас, — поинтересоваться, что там на этот раз начальство придумало. Миша, честно, даже не удивляется, когда тот речь про города-герои заводит.              Двадцать лет все-таки, вместе с тем — новая партия орденов, медалей и прочего, что сыпется после любой войны пачками. И десятилетия спустя — тоже.              Уж тем более после войны такой.              А уж о том, что ко званию героев ещё и медали полагаются, давно у него мысль была, да повода никак не было.              Двадцатилетие Победы чем не повод?              И если с награждениями пяти городов, которые еще в приказах от первого мая сорок пятого и двадцать первого июня шестьдесят первого как города-герои фигурировали, понятно всё, то вот когда в приказе семь позиций оказываются, всё-таки удивляется.              Миша аж тормозит об собственное название в списке.              Генсек его замешательства не замечает даже, вторым приказом сверху добивает.              — Раз уж медали городам присваиваются, то логично было бы их и воплощениям этих городов вручить, не так ли? — вторую бумагу ему подает на изучение.              И да, «Московский, Михаил Юрьевич» там тоже фигурирует.              — Я подумал, это награждение, как столице, стоит провести вам, — из ящика стола стопкой семь красных коробочек вытаскивает — как раз такие, что под медали — и к нему ближе двигает. — Приказ, как видите, мной уже подписан, так что дело осталось только за вашей подпись и, собственно, исполнением. Озаботьтесь в ближайшее время.              «Подписан» — а значит спорить бесполезно. Он не то что бы собирался, конечно, но…              Миша только кивает все так же озадаченно.              — Будет сделано, — и, подхватив с собой приказ и все семь медалей — что там именно Золотые звёзды, сомневаться теперь не приходится — выходит из кабинета, к себе возвращается.              А в своём кабинете как обычно оккупировавший половину Мишиного стола Саша ждёт и на принесенные бумаги смотрит с интересом. С еще большим — на то, что Миша с ними приносит.              — Медали? — любопытствует тут же и всю стопку из рук перехватывает и на стол ставит, донести помогает, а то неудобно же. — Кому?              — Нам, — и больше не комментирует.              Коробочку одну Саша все же открывает и, ближе подойдя, чтоб видно было, к Мише разворачивает с немым вопросом. Мол, а подробнее?              Он ему приказы новые показывает.              — Я одного не понял, — говорит все же. — Мне-то за какие заслуги перед Родиной?..              Саша на него смотрит, как на идиота полнейшего. Молча и, кажется, не мигая: Мише даже чуть-чуть интересно: не повторится ли ситуация, как с погонами?              — Скажешь ещё одну такую глупость и, я клянусь, я тебя ударю.              А вот это неожиданный поворот: он-то думал, что на него возмутятся, но совсем за другое.              — Нет, ты серьёзно? — и видя не изменившееся выражение лица, возмущается только больше. — Серьёзно?!              Мише даже послушать интересно. Он-то справедливо считал тогда и считает сейчас — что должен был, делал, и никто ему за это ничем не обязан.              — Поздравляю, Миша, ты балбес, — даже без иронии, просто как факт. — То есть мало того, что в стране главный город, ответственности выше крыши — не спорь, я сам прекрасно знаю, как это! Что из кабинета не вылезал сутками, а уж тем более, пока меня тут не было! Что победа первая у тебя!..              Замолкает только чтобы дыхание перевести.              — И раз уж на то пошло… Тридцать километров — это не много. Вот совсем.              Миша бы возразил — кому тридцать, а кому шестнадцать, а у кого вообще посреди улиц бои. Но с таким Сашей, взвинченным и недовольным, спорить себе дороже — не то правда, чего доброго, по шапке получить можно. А рука тяжелая, хоть по нему и не скажешь.              — А сам-то? — интересно все-таки. — Помнится мне, за звание адмирала скандал весь Кремль слышал.              Честное слово, больше него, отбивался только Смоленск. Вот спелись на его голову!..              — Это другое вообще!.. — возмущенно. Но и поясняет сразу же: — Я адмиралом был в Империи. Думал, что это в прошлом. Что мне оно уже не надо. Хотя не скрою, приятно было и, Господи, да, заслуженно. Ты сам меня это заставил признать, помнишь? И, Миш?..              — М? — продолжать побуждая.              — Если бы не ты, меня бы здесь не было. Ты меня оттуда забрал, если помнишь.              Это даже иронично: примерно такими же формулировками Миша сам Сашу принять звание уламывал. Начало — слово в слово. Теперь согласиться только и остается, ручку в ящик лезет искать.              — Ох ты ж, горе луковое, — ворчит и из стопки верхнюю открытую коробочку берет. — Иди сюда. Я, правда, думал этим генсек заниматься будет…              — Он с тем же успехом мне это и делегировал, — и подпись свою на обоих приказах ставит, только потом к уже выудившему Звёздочку Саше поворачивается. — Награждения тогда сегодня-завтра и устроим… Как раз все на парад соберутся.              На повелительный жест свободной руки из-за стола встает. На оставшуюся стопку смотрит.              — Тебе сейчас или потом? — интересуется.              — А? — так напротив и застывает с медалью в одной руке.              — Тебе твою Звезду сейчас вручить или официального награждения подождёшь, а, город-герой Ленинград? — и ухмыляется довольно. Кому заслуженно уж точно, так это ему — уж это-то они уже выяснили.              — Как хочешь, — плечами пожимает.              А Миша думает, что хочет сейчас — выйдет символично — и за другой медалью тянется.              Так, наверное, не положено, но им, честно, все равно. И золотые Звёзды друг другу крепят, приглаживают, пальцами пройдясь по прохладному металлу.              — Теперь хорошо, — удовлетворённо.              — Да, теперь хорошо.              А награждение официальное завтра устроят, после парада.