Красное солнце

      А вокруг благодать — ни черта не видать,

      А вокруг красота — не видать ни черта.

      И все кричат «Ура!», и все бегут вперед,

      И над этим всем новый день встает.

      

      Кино — «Печаль»

                    В Дрездене мартовская погода такая же гадкая, как и в Москве.              По крайней мере, совершенно такой же гадкий лёд, прикрытый подтаявшим снегом, а от того ещё более скользкий. Из-за него ходить по выложенной брусчаткой набережной Эльбы и то сложно, не говоря уж о том, чтобы разглядывать старую немецкую архитектуру.              Саша только этим и оправдывается, всё-таки подцепив Мишу под локоть. Падать, так вдвоём.              Не признается, что так ему самому нравится. Да и скрываться особо не от кого — кто вообще гуляет в семь утра? А у них такой неудачный рейс. Ну или удачный, тут с какой стороны посмотреть.              До собрания компартий времени у них достаточно.              У них, потому что Саша накануне отъезда его удивил и предложил поехать вместе. Вспомнил, наверное, что они в последний раз куда-то за границу выезжали году так в сорок седьмом. И лучше уж опыт обновить.              Занавес занавесом, но они тут все-таки по работе.              Даже если до этой самой работы Саша утягивает его в картинную галерею, которая скоро, вообще-то, откроется, и это куда предпочтительнее, чем мёрзнуть несколько часов на улице под промозглым ветром с Эльбы.              Тем более, что популярности той не занимать. Как же, Галерея старых мастеров в Цвингерском замке, если дословно. «Миша, там Вермеер в оригинале, естественно, она будет знаменитой!»              Миша же почти не сомневается, что только ради него Саша сюда хотел.              Так что он даже и не спорит. Заодно и приятное сделает известным любителям искусства. И возьмёт себе дефицитный в Союзе кофе — в ГДР-то с ним всё хорошо.              Вот и гуляют по галерее, картины разглядывая, и не только там Вермеер в оригинале, но и Рафаэль, и много кто ещё. А ещё что-то из этого Миша совершенно точно видел. И не только потому что мог когда-то давно и зайти, а потому что хранилось оно в Пушкинском музее на реставрации и, надо сказать, отреставрировано хорошо.              Саша ему то же самое и говорит. Он, пока с той выставкой в Третьяковке носился, наверное, все крупные музеи облазил, вот и нашёл своего Вермеера в оригинале.              А оказались они там вообще как трофей. Потому что лежало, очевидно, плохо.              — Надо было не возвращать, — ворчит Миша. — Хоть бы и из вредности. Даром что союзники.              — Ну и зачем нам столько? Своё девать некуда, — Саша в душе с ним, конечно, согласен, но поспорить — первым делом. — Будешь ворчать, я тебя в следующий раз поведу на ещё одну выставку у себя.              Угроза-то страшная. Прям очень, да.              — Я факт констатирую! — Справедливости ради, у них тоже много чего украли и много чего не вернули. — И скажи ещё, что я не прав.              — Может и прав, — что и требовалось доказать. — Но всё равно не ворчи. У тебя лицо такое серьёзное делается, как будто тебя уже сейчас в кабинет к Варшаве с Прагой засунули.              — Не напоминай…              — Тогда не ворчи.              — Всё-всё, молчу! — руки поднимает в примирительном жесте. На обратном пути, когда нагуляются, их было бы неплохо занять еще чашечкой кофе — день обещает быть долгим.              И таковым, разумеется, оказывается. Потому что к причине своего появления там вернуться приходится, а именно, к собранию шести коммунистических партий. Столиц, правда, только пять — на собрании роль оставшегося на отведенной ФРГ части Берлина отходит Дрездену. Тот, впрочем, тоже столица Саксонии.              А теперь едва ли не громче Варшавы выступает на тему реформ в Чехословакии.              — Это попрание всех принципов коммунизма! Из-за ваших действий компартия в стране утрачивает авторитет!..              — Ползучая контрреволюция, — поддакивает сбоку Стефания.              Катарина посылает Мише через стол сочувствующий взгляд: ей тоже этот цирк надоел, едва начавшись. Но что делать — работа такая. Неблагодарная, да. Настолько, что не высовываются только София, Бухарест и Будапешт.              Причем из лучших побуждений только первая: София их, русских, еще со времен Империи уважает, когда за нее в том числе освободительные войны велись на Балканах. А двое других сидят тише воды, ниже травы, чтоб им самим ничего не вспомнили: одному — давнее союзничество с немцами, второму — недавнее восстание, подавленное жестче некуда.              С очень, надо сказать, похожими лозунгами, что сейчас по Праге гуляют.              Мише это всё видится ироничным. Как на подписании договора о взаимопомощи они с Прагой перемывали кости Варшаве, так и сейчас эта самая Варшава на пару с Дрезденом накидывается на Яну, едва ли не брызгая слюной от возмущения. Кто-то сам не так давно в его, Москвы, сторону плевался, нет?..              Хотя если так подумать, говорит-то эта парочка правильно. И раз уж так захотелось Чехословакии реформ, то надо было сначала головой думать, а потом уже допускать такое неприкрытое попустительство антисоциалистических взглядов в стране.              «Социализм с человеческим лицом», как же. Свобода слова, свобода передвижения и ослабление централизации власти и цензуры. Где-то они уже это все слышали.              Миша этими либералами-демократами сыт по горло. И, честно говоря, чья-то такая же, сугубо демократически приложенная рука, ему здесь тоже видится.              А потому с каждым словом все мрачнее и мрачнее становится.              Пока не чувствует осторожное касание под столом, такое, чтоб точно не заметил никто.              — У вас тут всегда такие представления?.. — тихо интересуется Саша, наклонившись к его самому уху.              — Это они только начали, — отвечает так же. — Ягодки будут впереди.              А представление — это точно. И Миша его негласный руководитель, потому что все вокруг него и вертится. И перед ним же Варшава с Дрезденом так выслужиться пытаются.              Прага на их фоне смотрится выгоднее и честнее, потому что действий своих не отрицает и с критикой тоже соглашаться не спешит. Но не тогда же, когда занимается не пойми чем со своим новым первым секретарём!              Об этом они с ней ещё поговорят.              — Теперь понятно, чего ты с этих собраний злой, как собака, возвращаешься… — и успокаивающе гладит по колену. — Терпи. Тебе здесь только день высидеть, потом обратно поедем…              — Это, конечно, обнадёживает… — а еще обнадёживает, что есть тут сейчас кто-то, с кем это всё можно обсудить и не получить разъярённого шипения в ответ.              Тем более, что понять-то его хотя бы могут. Политика за полвека не изменилась слишком принципиально…              Надо почаще Сашу на такие собрания брать. Очень помогает нервы в целости сохранять.              Особенно, когда за поднявшимся гвалтом никто особо не замечает, как две русские столицы планируют зайти в местную галерею снова — а то сколько же там осталось неосмотренных залов?                            Наверное, поэтому Миша возвращается домой в куда более добром расположении духа, чем если бы он съездил один.              Потому что остальные залы очень немаленькой выставки они всё-таки вместе обходят. И Мише, честно, куда приятней послушать полуторачасовую лекцию про искусство, чем бесконечные разборы чьих-то реформ и чьего-то недовольства.              К ним же всё равно возвращаться приходится. Потому что вопрос с первого раза оказывается не закрыт.              Как минимум, потому что реформы никуда не делись — раз. Пленум КПЧ выбирает тех, кто готов их продолжать — два.              А потому к чехословацкой делегации, к началу мая нарисовавшейся в Москве, присматривается ну очень внимательно. Как и Мишино непосредственное начальство.              Особенно, пока это самое начальство в пух и прах разносит все эти реформы.              И особенно пристально вглядывается в сдержанно-недовольное этим лицо Праги. Уж она-то, небось, искренне уверена, что дело у неё благое и вообще всем на пользу, а они тут ничего в этой жизни не понимают.              — Влтава, — зовет, стоит только официальной части встречи закончиться. — Пойдем, поговорим.              Яна на него смотрит почти что удивлённо и разве что не с вызовом. Мишу это не то чтобы останавливает: он уводит её подальше, под тень только-только начавших распускаться кустов. От хорошего настроения, нагулянного в Дрездене, не остаётся ни следа.              — Будь добра, объясни мне, чем таким ты, по-твоему, занимаешься?              — Ну чего ты так всполошился? Ничего твоему социализму не сделается от парочки реформ. — Что, собственно, и требовалось доказать. — Тем более, ему давно нужно было это обновление, согласись.              Миша же соглашаться не собирается и молчит, ожидая дальнейших аргументов.              — Не все мои люди согласны жить по твоим правилам, Миш, — продолжает уверенно. — И я буду отстаивать их интересы в этом вопросе.               Это, конечно, правильно. Да и вообще первостепенная задача любой столицы — забота о своих гражданах и своей стране. Миша это знает, как никто.              Только масштаб уже несколько увеличился и за размеры одной страны давно вышел. И Варшавский договор — лишнее этому подтверждение. Который Прага подписывала со всеми вместе.              — Пока я глава альянса, будете, — строго.              — Это?..              — Предупреждение.              — Хоть не угроза.              — Пока что нет.              Праге такой его ответ, разумеется, не нравится, и улыбается она ему льдисто-скованно.              — Не делай глупостей, очень тебя прошу, — честно. — Я не хочу повторять Будапешт.              — Но повторишь.              — Но повторю. Если потребуется.              И это ей не нравится ещё больше.              — Я запомню, — чуть ли не шипит. И, развернувшись на каблуках, как специально, хлестнув длинным рыжим хвостом Мишу по лицу, бросает через плечо: — Всё-таки ты гад, Московский.              Так и исчезает куда-то в сторону своей делегации и обожаемого первого секретаря.              Миша ничего другого от этого разговора и не ожидает, но о намерениях своих честно предупредил. И остаётся только надеяться, что послушают его по-хорошему. А быть гадом, сволочью и далее по тексту ему не привыкать.              Идею о вводе в Чехословакию войск Варшавского договора они все равно имеют в виду.                            Чего, конечно, никто делать даже не собирается. Сначала.              Только вот протесты в Праге начинают приобретать какой-то совсем уж феерический размах. И не против реформ, а очень даже за них, кто бы мог подумать.              Когда перед Московским ложатся поочередно отчёты о выступлениях на улицах с очень явным посылом к межнациональным распрям, а после и о выходе Чехословакии из ОВД, ждать дальше просто перестало иметь смысл.              Раз добро и очень очевидные предупреждения они сами помнить не желают, то способ заставить найдётся.              Операцию они называют «Дунай».              Результаты у неё, конечно, ожидаемые, только ночью поспать ему из-за неё опять не дают — к полпятому утра объединённые войска Варшавского договора уже берут под арест и срочно собравшихся членов КПЧ, и первого секретаря партии. К десяти утра их всех отправляют в Москву.              Яна Влтава ожидаемо оказывается вместе с ними.              Миша их не то чтобы собирается встречать, но попадают они почти сразу прямиком к нему, и оскорблённая Прага наверняка бы расцарапала ему лицо. Если бы, конечно, не наручники. Кто-то был очень сильно против идеи идти куда-то с сотрудниками КГБ — и добился своего.              А так только прожигает его злобным взглядом. Можно было бы им испепелять — лежать бы Московскому уже горсткой пепла, не иначе.              Миша ей в ответ смотрит почти снисходительно: «Только не говори мне, что я тебя не предупреждал».              Объединённые войска к концу дня берут все важные объекты. А чехословацкая армия не оказывает им никакого сопротивления.                            Неприятное чувство, правда, остается все равно.              — Вот ты как думаешь, я правильно поступил? — Миша развёрнутого ответа не ожидает, просто интересуется и по стулу поудобнее сползает, потому что его рабочий день по времени уже закончен, когда в дверь вдруг стучатся. И гадать, кого в такое время могло принести, не приходится.              Саша, разумеется, объявляется следом за такими новостями, и даже время не тратит, чтоб в квартиру зайти. Знает же, что на работе найдет его быстрее. И над вопросом задумывается.              — Вот тебе как ответить?.. — сбившийся в дороге воротник летнего пиджака поправляя. Смотрит непонимающе — он таких вопросов прямо с порога не ожидал.              А Мише тут разве что волосы выдирать не полезли от возмущения, что свои же кагэбэшники оттаскивали. Ему не то чтобы в первый раз, но вот чтоб Прага такое выкинула… Знакомы всё-таки не первый век.              А потому и такое жёсткое подавление едва ли одобряет. Но и не подавить нельзя было.              — Честно, желательно, — потому что честностью — у него же, Московского, научившись — тут отличается только Саша и не стесняется высказывать всё, что думает. Иногда в ущерб себе и окружающим. Но хоть всегда по делу.              Остальные же или подчинённые, или начальство, или, вон, как Варшава с Дрезденом.              — В таком случае, скажу, что раз ты это уже сделал, значит решение принял и отказываться от него не собираешься, я тебя знаю, — и, осторожно сдвинув подальше недавние отчёты, опирается бедром о его стол. — А верное оно или нет, время покажет.              — Я тебе когда-то тоже самое говорил, — и было это очень давно, ещё в прошлом веке.              — Ты приказал повесить пятнадцать человек.              — Они готовили теракт! И в том сознались! Мне надо было оставить этого Ульянова, как есть?!              — Нет, конечно. Но меру надо знать.              — Я и знаю! Еще скажи, что я неправ!..              — Время покажет.              — Говорил, — подтверждает. — И оказался прав. А с тем, что оно принесет и какие будут последствия, мы разберемся. Вместе, ладно? Так что не забивай сейчас этим себе голову, пожалуйста.              Не забивать голову звучит хорошо. Она и так скоро, наверное, отвалится. Или спать надо нормально, или…              — Тебе бы отдохнуть, привидение, — и под строгим изучающим взглядом как-то и хочется уже собраться, сесть подобающе, мол, да нормально все, и впервые за день становится действительно спокойно. — Ты когда спал последний раз?              И вот это уже действительно сложный вопрос. Мише вот, в самом деле, было чем заняться последние несколько суток точно…              Как же он уже от этого всего устал… Надо было валить звание столицы на Новгород, надо было. Святослав, правда, ему бы такого предательства не простил…              — Не помню?              — Неправильный ответ.              Другого у него нет все равно.              — Так, знаешь, что, — и оттолкнувшись от стола, к двери уходит. — Подожди здесь, я сейчас вернусь.              Миша, честно, никуда и не собирается уходить. Только глаза прикрывает, едва расслышав, как Саша за стенкой о чем-то спорит с его, Московского, секретарём.              Просыпается от того, что его осторожно за плечо трясут.              — Я обо всем договорился, — говорит ему Саша. — Отпуска, правда, всего две недели дали, но зато клялись, что разберутся сами и дёргать тебя не будут ни по телефону, ни по почте, будь там хоть пожар, потоп или Третья мировая.              Миша спросонья даже не сразу понимает, о чем ему вещают.              — Саш, — когда всё-таки смысл доходит. — Ты волшебный.              — Да-да, определённо, — смеётся. — А теперь давай, вставай. У нас через два часа самолет, ещё поесть успеем.              — Какой самолет?.. — недоумённо.              — Ко мне, конечно. Не могу же я тебя оставить тут на растерзание Праге? Она какая-то очень злая. — И добавляет со значением: — Тем более, я нам с тобой новую выставку присмотрел в Союзе художников…              И это, думает Миша, с кресла поднимаясь, всё-таки куда предпочтительнее.