Красное солнце

      Но я верю, что ты

      Снова скажешь эти несколько слов,

      И тогда я готов оставить след на этом снегу.

      И я знаю, что мне

      Недолго осталось ждать,

      Чтобы снова увидеть сосны на морском берегу.

      

      Кино — «Сосны на морском берегу»

                    Саша тихонько ругается себе под нос, сдувает лезущие в лицо волосы, забавно морщась, и прикусывает кончик кисточки. Тянуть все в рот — дурная привычка еще с детства, хотя перья грызть, наверное, все-таки поприятнее, чем деревянную ручку. Миша-то не в курсе, он не проверял.              И вообще, ему есть, чем заняться.              Но наблюдать за рисующим Сашей, заявившимся на эти выходные в Москву, интереснее. Даже если из-за холста его не то чтобы хорошо видно, а сам будущий шедевр не показывают тем более. Как же! Незаконченную работу да показывать, еще потом испортит!              Ну, Саша именно так на него и шипел, отворачивая подальше холст, когда Миша пытался в неизвестное художество из интереса залезть.              Что именно так старательно изображает, уткнувшись едва ли не носом в мольберт, только иногда отвлекаясь, чтобы глянуть куда-то в сторону, тоже не признаётся. Вариантов, сказать честно, немного — у Миши в рабочем кабинете, где они вдвоем засели, не то чтобы есть что рисовать. Вид из окна разве что. Там сейчас как раз Горького вся закатным солнцем залита, должно быть красиво.              — Черт!.. — ругается и парой раздраженных движений пытается заправить длинные волосы за уши, не замечая, как случайно проводит по ним измазанной в краске кистью. А ведь масло так плохо отмывается…              Это, конечно, ситуацию не особо спасает — пряди-то длинные, в свежую краску так или иначе лезут, стоит над холстом неудачно склониться, и концы у них уже давно испачкались.              Что на Сашу нашло, что тот внезапно решил вернуть себе свой восемнадцатый век и вместо парика отпустил собственные волосы, он не признается, зато рисовать стал чаще. И потом от краски отмываться.              Со стороны выглядит, конечно, забавно. Миша, если б сам был художником, даже, наверное, зарисовал бы — на память.              Саша же, видимо, решает, что так дело дальше не пойдет, и начинает сворачивать волосы в тугой жгут, а потом и вовсе, скрутив в неаккуратный пучок, закалывает кистью на манер китайской шпильки. Ими как-то раз светил на собраниях один из подчиненных Пекина. Ну, до того, как они с ним не сошлись во мнениях на тему того, как правильно строить коммунизм.              Саша же запомнил и на практику технику переложил.              Подарить ему, что ли, этих шпилек, чтоб не совал в волосы кисти, которые в искреннем душевном порыве забывает даже промыть?..              Кисточку он потом, разумеется, теряет.              — Да куда ж она делась-то?.. — с полнейшим недоумением. — Миш, ты случайно не видел, куда я скошенную пятерку положил?..              Миша прячет улыбку за договором, который ему надо бы изучить, на самом деле, эту сделку ему еще подписывать на неделе, и изображает полное недоумение:              — Понятия не имею, о чем ты, — ну, какая кисть какого размера он, правда, на глаз не определит…              — Странно… — тянет задумчиво. — Но ладно.              И возвращается к работе.              Когда все на своих местах так и остается, Миша все-таки не выдерживает — встает, идет на кухню, чтобы поменять давно остывший чай у обоих, и на обратном пути, честно стараясь не смотреть в незаконченный шедевр, жестом фокусника вытаскивает из пучка кисть.              — Миша! — возмущенно. — Зачем так-то?!              — Зато нашлась, — и смеется, ретируясь поскорее к своему столу. А то от праведного гнева и участи быть этой самой кистью побитым его спасает только всученный в руки чай.              И под недовольное сопение утыкается-таки в договор.              Тот вообще-то про нефть, и цифры в нем совсем немаленькие. А главное, подписываться тот будет с американцами.              Конечно, сначала, когда на Западе только грянул нефтяной кризис от объявленного основными странами-поставщиками эмбарго, им, идеологическим противникам, нефть из нового, только недавно найденного месторождения никто продавать не собирался. Но здравый смысл верх над идеологией все-таки одержал, и вот результат.              Миша-то, честно, только за. Особенно если бы подписывалось это все хоть на неделю позже. А то на этой ему выдумали новую инициативу, в которой непременно он, Московский, должен поучаствовать. Конечно, день города, двести пятьдесят лет, да еще и первый за историю, вручение Ордена Ленина в придачу, а главное — Свердловску.              Был бы кто поменьше, его б, столицу, и напрягать не стали, но тут город — областной центр — большой, промышленный и для страны сильно полезный. И дату выбрали историческую, как назло, прям под подписание!..              И что же ему прикажете, разорваться?..              Решение-то на поверхности, понятно. Не успевает сам — придется кого-то посылать. И, ну, вариантов, кого именно, не так уж и много.              Не послали бы его сейчас куда подальше с такими-то просьбами…              — Саш?.. — зовет задумчиво. — Слетаешь в Свердловск?              Тот так и застывает с кистью в руках, на него из-за холста уставившись.              — Зачем? — интересуется ровно.              — Ему там день города выдумали и Орден собрались вручать, надо бы поздравить, а я не успеваю, — поясняет. — Поучаствуешь?              Саша — и Миша это точно знает, уж сколько выслушивал про свою бесконечную работу и как следовало бы кому-то хоть часть, да делегировать — будь это кто угодно еще, согласился бы, не раздумывая. А дни города — так и вовсе его инициатива. Правда, распространялась та только на Москву сначала, как раз кто-то вычислил, что с Москвы первого упоминания восемьсот лет прошло. Хотя и там — слышать надо было, как он на Сталина ругался.              — В смысле, Москва красивее всего в сентябре? Да что он вообще понимает! Ты у нас красивый всегда, а не только осенью! Тоже мне, эксперт!..              Миша тогда посмеялся и отправил его организацией праздника заниматься. Да и вообще, Саша давно хотел — даже как-то раз не слишком удачно пытался — а дорвался только тогда, в сентябре сорок седьмого.              Но тут… Не так все просто.              Или наоборот, легко — они с Ураловым года с восемнадцатого не разговаривают, а только ругаются. Хотя, казалось бы, сколько лет прошло…              Миша в их разборки особо не лезет, только на собраниях одергивает, чтоб работать не мешали своими перебранками. Вне — пожалуйста. Ему не жалко.              На него самого-то сколько смотрели косо! Вот надо ему еще дополнительно, будто мало было ссор!..              Сейчас потому и кажется самому себе, если не на минном поле, то сапером с кусачками точно.              — Это на три дня всего, — поясняет. — Вручишь орден, восемнадцатого поздравишь администрацию и можешь возвращаться. А я, если Вашингтон не станет слишком сильно клевать мне мозг, к празднику сам прилечу.              Хотя это очень маловероятно. Но попытаться стоит.              Саша на него смотрит, даже не мигая. И молча.              Ладно, с другой стороны попробует зайти.              — Побудешь недолго моим доверенным лицом, а? — Саша им, на самом деле, и без того бывает периодически, когда Московскому куда-то надолго надо слетать, и более чем доволен, что он, а не кто-то еще.              А то было дело, заладили, Куйбышев, Куйбышев…              Да и не привыкать Саше с ним по работе мотаться хоть в ту же Америку: только в этом году летом уже успели, соглашения о предотвращении ядерной войны подписывать — повторения кризиса шестьдесят второго не хотелось всем.              — И малышню можешь с собой на праздник прихватить, они по уральским детям соскучились. А одних их кто отправит? — аргументы почти на ходу выдумывает. Денис с Даней очень уж успели с Магнитогорском спеться. Кирюша же периодически упрашивает отпустить его в Снежинск — там встретились два одиночества, любителей ракет.              Что в первый раз их туда всей толпой с парочкой сопровождающих их людей и выгнали, так это вынужденная мера была.              Саша молчит долго. Думает.              И медленно кивает.              — Хорошо.              — Хорошо? — аж переспрашивает от такого неожиданно быстрого согласия. Он-то уже приготовился в лучшем случае к спору.              — Хорошо, я слетаю в Свердловск вместо тебя, — проговаривает полностью, отмерев и обратно к холсту вернувшись. И, подумав, добавляет: — Детей тоже возьму, пусть проветрятся.              Какой из двух аргументов сработал, Саша так и не признается. Но главное же, сработал.              Так что пару дней спустя Миша в Америку улетает почти спокойным.              Почти, потому что, зная их обоих, неизвестно, чем дело кончится. Если это в их далекой юности они возвращались всклокоченными, как будто за обоими собаки гнались, а сейчас?.. Что Саша за словом в карман не полезет, что Уралов, хоть и адекватный с виду, но приложить может.              Сашины сухие ответы в телефон на вопрос «Как все прошло с орденом?..» не то чтобы особо успокаивают.              Потому и Вашингтон едва ли не подгоняет быстрее уже подписывать несчастный договор — деваться ему все равно некуда, нефть нужна всем, — присоединиться к Саше не успеет, но и сидеть на другом конце планеты не слишком-то хочется. И как только они руки друг другу пожимают, сразу же уезжает в аэропорт.              Про то, что все официальные мероприятия прошли — и прошли успешно — он узнает, уже пролетая над Атлантикой.                            Шереметьево его по прилете погодой встречает совершенно отвратительной и совершенно типично ноябрьской — мокрым снегом и холодным ветром. Как они вообще что-то там в таких условиях праздновали, ведь на Урале не слишком-то лучше?..              Ну перенесли бы куда, было бы сильно проще!..              Перед выходом оглядывает критично себя в оконном отражении и, как получается, приглаживает всклокоченные после перелета волосы — машину ему уже должны были подогнать. Поспать едва ли вышло за двенадцать-то часов через океан, а выглядит все равно черт знает, как!..              И это ему еще и на работу завтра же, но и прилетает он, к своему же счастью, не в ночи, а ранним вечером. Значит, время у него будет, вот и посмотрит заодно, что у них там «нормально прошло».              Тем более, что Саша-то из Свердловска возвращается раньше и его уже ждет, прислонившись бедром к черному лакированному боку Мишиной рабочей «Чайки».              — Привет тебе, — здоровается. И коротко кивнув водителю, оба в машину садятся. Саша, впрочем, особо довольным от встречи не выглядит.              Ага. Приехали…              — Нормально, говоришь?.. — интересуется не без иронии.              — Потом, — шипит недовольно. Но руку в Мишин карман все равно засовывает, сплетаясь ледяными пальцами — замерз, видать, пока ждал, а так теплее. А на их костяшках вдруг чувствуются свежие затянувшиеся корочками ранки.              Это ж как бить-то надо было, а?..              — А это откуда? — тихо, к самому Сашиному уху наклонившись.              — А это я промахнулся и в стену попал, — поясняет все-таки. — Все, не лезь. Хочешь послушать про дела — расскажу. А это потом.              Ехать им долго, так что Саша про уральские дела и говорит: и про орден, и про отчеты, с собой привезенные, и про праздник. Там как раз в новом Историческом сквере капсулу времени на ближайшие лет пятьдесят закладывали.              Идея не самая новая — в прошлом десятилетии в честь годовщины Октября этим не занялся только ленивый — и людям-то актуальная. Они-то по несколько веков не живут, чтоб своими глазами все видеть.              Но и понаблюдать, как под чугунный люк помещают большую, почти с человеческий рост капсулу, по Сашиным же словам, ради разнообразия можно. Даже если стоять в ноябре холодно.              В квартире зато тепло. И можно наконец никуда не идти — Мишу на что-то серьезнее перемещения из ванной на диван в гостиную не хватает после двух перелетов через океан меньше, чем за неделю — а окончание командировок отметить завалявшейся с нового года бутылкой шампанского.              — Ну и кому ж из вас ума хватило первым в драку-то полезть?.. — спрашивает, разливая его по фужерам, один Саше протягивая, едва оседает пена.              И, недолго думая, садится прямо на пол у дивана, головой уложившись к нему на колени.              Тот к поданному подозрительно принюхивается, отпивает и морщится — то ли от того, что шампанское — кислятина жуткая, то ли от вопроса.              — Сам виноват, — выдает-таки после минутного молчания. Миша уже почти решил, что так без ответа и останется. — У них там в Доме пионеров вчера репетиция концерта была, он меня и позвал. Что вам, говорит, в четырех-то стенах сидеть. А там прям напротив колокольня. Высокая такая, захочешь — не пропустишь.              — Колокольня? — Мише это, честно, ни о чем не говорит. Он сам-то не помнит, когда в Свердловске был в последний раз, куда еще и местные достопримечательности осматривать?..              Хотя, если так подумать, ответ-то очевидный. Только проблема тут тоже, как капсула времени, на пятьдесят лет уже. Даже чуть больше.              Потому что эта тема, как была больной, так и осталось. Миша ее просто не поднимал. По той же причине.              — Ага, — и обратно молчит.              — И что с ней? — как клещами, честное слово. Но лучше из него это вытащить сейчас, чем оно потом выскочит, когда не надо…              — А ничего, — залпом допивая шампанское. — Просто я на эту колокольню четыре месяца смотрел. До того, как перестал видеть хоть что-то вообще.              Ну, что и требовалось доказать…              — Понятно, — и, забрав фужер, по сбитым костяшкам гладит. — Константин, я так понимаю, попал под горячую руку?              — Выходит, что так, — со вздохом. И запускает пальцы в Мишины волосы.              Так и сидят рядом, чтоб удобно и тепло — и не мешал никто. Сдвигаются только, чтобы подальше отставить стекло, еще не хватало разбить.              — Может и не надо было тебя просить… — задумчиво.              — Надо было, — перебивает вдруг. — Мне.              — Тебе?              — Сам удивился, — честно совершенно. — Я же его убить был готов тогда. За предательство, за… Сам понимаешь. И сколько лет эту злость в себе носил, уже полвека с лишним, получается?..              Миша не слишком понимает, но верит на слово — семья из смертных, пожелай такое городу бессмертному, конечно. А Романовы Саше ей и были. Давно, еще с Петра, отца-основателя.              То-то по нему их расстрел так и ударил, что помнит до сих пор — да и вряд ли когда забудет.              И главное, кем. Не везет Саше с друзьями как-то…              — А сейчас?.. — на продолжение мысли намекая.              — А сейчас как… отпустило вроде. Даже странно — я уже к этой злости почти привык.              — Это же хорошо?              — Ну… да, наверное. — И, еще подумав, добавляет: — Легче.                            — Дядь Саш! — хлопает в прихожей дверь. — Ты дома?              Миша, едва задремав, почти дергается. И на нарушителя спокойствия косится — ну вот кого там принесло?..              — Дядь Саш! — и в гостиную заглядывает Подольск. Даже странно, что только он — дети в Мишину квартиру обычно вваливаются кучкой цыплят — один Денис с темными, в Сашу, кудрями выделяется. — О, привет, пап. Уже вернулся?              — Как видишь, — честно стараясь не зевнуть. И с пола даже не подумав встать. — Ты чего хотел-то?              — Да я это… — в дверях мнется, неловко почесав в затылке. — Мы там у дядь Юры гитару нашли, а он нам сказал, что дядь Саша тоже умеет и с просьбами научить лучше сразу к нему.              Миша удивляется. Искренне и сильно — неделю назад Саша за такими способностями замечен не был. Малышня же — хотя по Паше так и не скажешь, в свои человеческие шестнадцать его, Московского, всего на полголовы ниже — новую игрушку оценила и пожелала себе. А музыкой у них здесь не так много народу увлекается…              — Ты когда успел?.. — поворачивается так, чтобы лицо видно — тот, впрочем, таким запросом удивленным вообще не выглядит.              — Да два дня назад буквально, там не сложнее скрипки или рояля. — И договаривает уже Паше: — Давай попозже. Я к ней пока сам не особо привык.              — А, ладно, позвонишь тогда?.. — и, получив утвердительный ответ, исчезает за дверью. — Я закрою. Пока!              — Мне теперь действительно интересно, — стоит только щелкнуть ключу в замке. — У тебя и гитара есть?              Саша чуть слышно фыркает, улыбаясь его недоумевающим видом.              — Досталась как трофей. Имел неосторожность при Татищеве заявить, что хороший музыкант сыграет на всем. Ну, до драки еще…              Миша про себя смеется: зная Сашу, мог.              — А он что?              — А он принес откуда-то гитару, обозвал Шуриком… — О, это страшное дело. Саша очень, очень не любит, когда его пытаются назвать Шурой. Или Шуриком. Или еще кем в таком же духе. И ругается каждый раз, мол, наснимали фильмов, а страдает от этого кто?.. — И, после моих слов о том, что я-то на ней никогда играть не пробовал, показал, что да как. Аргументировал это и вовсе гениально: так, понимаешь ли, «пианину» таскать не надо. А после и вовсе с концами отдал.              — Серьезно? — Миша только после этого замечает в углу черный чехол. — Просто так, что ли?              — Ну как же, «чтоб навыки не растерял». Зато могу на ней тебе сыграть. Как-нибудь.              — Не откажусь послушать.                            Уралова Миша потом отлавливает на первом же собрании городов и просит задержаться.              — Про драку уже знаете, как я понимаю? — и даже не спрашивает, зачем оставили его, надо же, молодец какой. — Справедливости ради, бил первым не я.              Ну еще бы он — премии бы не видел, сколько свою капсулу.              — Хочу послушать твою версию событий, — надо же, в самом деле, что-то с ними решать. Или сами наконец разберутся?..              — Да там нечего рассказывать — получил пару раз по зубам. — И, подумав, договаривает: — Не сказать, что совсем уж за просто так.              Миша бы так тоже не сказал. Было бы у него в восемнадцатом чуть больше времени в сутках — а то с этими переносами столицы, ослепшим Сашей, собственной обнаглевшей канцелярией, партией, гражданкой и страной, которую после революции только так штормило, некогда было даже спать — разобрался бы с ними лично. Но им тогда повезло.              Повезет ли сейчас — от ответов зависит.              — Хотя он меня бы и слушать не стал.              А вот это почему-то кажется до неприятного знакомым.              С Сашей такое бывает: если правым считает себя, надо очень постараться, чтоб хотя бы послушал. Упрямый же, гордый. И Миша не сказать, что лучше, да еще и какими методами пользовался, чтоб правоту свою доказать.              Вот и нашла коса на камень. Так что помирились только перед угрозой мировой войны.              Два идиота, если честно.              Эта парочка и того хлеще. Полвека прошло, а чуть что — в спор. Сами не надоело?..              — Я тоже как-то думал, что меня не послушали бы, — хотя почему думал, так и было.              — И что сделали? — а, все-таки надоело. Вопрос, правда, лучше не придумаешь. Вот и что тебе отвечать, скажи на милость?              Но Миша на память не жалуется. Ответ этот только ему мало чем поможет. Да и слова — тоже. Тут же делать что-то надо.              В его случае — признать свою неправоту. И постараться исправить. Да, не воскресить мертвых, но и отношение к ним человеческое — те все же его друга, пусть бывшего, семья. А не как он, что тел даже не нашли.              — Повоевал за него с Финляндией. К слову, не советую повторять: еще раз увижу, как Хельсинки к нему свои ручонки тянет, — оторву с головой вместе.                            Уралову об этом знать, конечно, не полагается, но со всеми их этими разборками Мише кое-что да напоминает. Хотя вырыть нужную коробку из-под завалов в кладовке со всем, что со старой, еще до перестройки использовавшейся квартиры осталось — та еще задача.              Ладно, что у городов, вроде как не может быть аллергии на пыль…              А на новые, только выпущенные книжки тем более.              Что самому роману уже лет тридцать — это детали. Рано тогда было его в печать пускать: и тематика религиозная, и на власть карикатура… Ну кто бы это пустил-то?              Зато «Мастера и Маргариту» выпускают сейчас. С правками, с оценкой текста, но — целиком.              А про Булгакова Саша ему тоже все уши прожужжал — до того, как они переругались, понятное дело, — да и вообще про многих тогдашних писателей, наполовину запрещенных и только сейчас частями пущенными в тираж, большую часть которых от ума собрал у себя же.              Миша-то изъял — от греха подальше. И книги, и письма, которые в них нашел. А вот сейчас пора бы им к владельцу-то вернуться. И Саше, можно сказать, моральная компенсация.              Тот, правда, едва ли дар речи не теряет — «Ты их сохранил!..» — Миша и новых парочку от себя добавил, да.              А Саше, оказывается, тоже, чем ответить, есть — за почти что месяц масляные краски успевают просохнуть. И на ранее спрятанном от любопытных глаз холсте обнаруживается Мишин же портрет: за работой, уткнувшегося в свои бумаги. С залитой солнцем Москвой в окне позади себя.