Красное солнце

      Переулки молчат,

      Под ногами усталый асфальт,

      Но под крышами город продолжает жить.

      И пускай фонари,

      Светят дальше далеких звезд,

      Фонари все погаснут, а звезды будут светить.

      

      Кино — «Сосны на морском берегу»

                    Машина — новенький, только с конвейера, красный «Москвич» — на мартовской наледи проскальзывает, но под урчание мотора все равно послушно разгоняется. Гнать, наверное, не стоит, но Мише уж больно нравится.              Водить самому оказывается удивительно приятно. Особенно, если ехать на предельно допустимых скоростях, сбрасывая только на поворотах, чтоб ни в какую канаву на обочине не улететь — Саша ему этого не простит.              — Ну куда ты разогнался опять, нормально же ехали? — бубнит с пассажирского сидения.              Он, надо сказать, вообще был против этой идеи. Мол, тебе что, служебной машины с водителем мало?              — Дорога пустая, почему нет? — встали ведь специально пораньше, чтоб доехать, нигде не встряв.              — А когда ты в дерево впишешься, так же говорить будешь?              — А вот и не впишусь, — и улыбается нахально. Ну, Саша так явно считает — вздыхает и говорит об этом регулярно. Что ухмылка-то у него, Московского, совершенно шальная, как у черта самого настоящего. Впрочем, он и не жалуется.              Кроме как на то, что Миша променял «Чайку» на «Москвича» и этим неприлично доволен.              Мише так-то ее достаточно, но не всегда удобно — при людях-то обо всем не поговоришь. Водитель — не его секретари, которые при вступлении в должность о сущности своего нового начальства оповещаются под договор о неразглашении, а потому не удивляются всяким разговорам о событиях, имевших место быть лет так сто-двести назад, как будто это самое начальство все видел лично.              Да и вообще, собственная машина — очень полезная в хозяйстве вещь. Сел себе и поехал, куда вздумается.              Ну, на права только все равно сдавать пришлось, а с Мишиной занятостью мероприятие на полгода вышло.              Зато, вырулив на кольцевую и посильнее вдавив газ в пол, думает, что это все совершенно точно не зря.              Скорость ему, в конце концов, всегда нравилась. Что бы там ни ворчали с самым интеллигентным видом всякие пассажиры, мол, куда он вечно бежит?              — На дорогу смотри, — фыркают на него, стоит только голову чуть-чуть повернуть, чтоб на Сашу посмотреть — и сразу же обратно вернуться под строгим взглядом.              Обязательно вид сделать, что не заметил он, как приподнялись в ласковой улыбке Сашины губы.              И что не помнит он, как в самом начале века, в первом десятилетии, кто-то настойчиво его звал покататься на новом чуде техники. Миша тогда, правда, отбивался долго, мол, ну и что это такое ты сюда приволок?.. Кто ж знал тогда, что дойдет до того, что у него машина будет и не одна?              Да и съездить за Камалией проще и быстрее самому. Там до Казанского ехать-то всего ничего. А встретить надо — к нему же заявились.              — Смотрю я, смотрю!.. — Попробуй тут не смотри — он сам себе не простит, если вместе с Сашей в одной машине куда-то правда впишется. Как будто бы мало того, что уже случилось!..              Ему самому тоже, впрочем, хватает. Камалия из-за того в Москве и оказывается — к прибытию ее поезда они приезжают почти минута в минуту.              И на Мише она не виснет, как обычно любит, а только обнимает как-то подозрительно осторожно, стоит в поле ее зрения попасть, как раз потому что что-то да случилось.              Пожар в «России», например.              Не так все страшно, на самом деле. Гостиница хоть и большая, и с Кремлем рядом, но горела все-таки она одна. Никак не полгорода с башнями Кремлевскими в придачу, да так, что по колокольне Ивана Великого трещина пошла…              Саше почему-то этот аргумент не слишком понравился — он даже в лице поменялся и зашипел в ответ, а откопанная коробочка с анальгетиком почти полетела Мише в голову. Чтоб чушь всякую говорил поменьше, если дословно.              И вот Камалия сейчас туда же.              — Да нормально все со мной, чего вы так всполошились? — под взглядами двух пар глаз, как под перекрестным огнем, честное слово. И, для верности, подхватывает Камалию сам, закружив воздухе. В конце-то концов! Он подругу давно уже не видел. А это их общее переживание надо срочно исправлять — никаких нервов ведь не напасешься. — Видишь? Порядок.              — Поставь меня на землю!.. — вырываться, впрочем, не торопится. — Мы за тебя волнуемся, между прочим, дурак!              — Не стоит, — объяснять им это он уже замучался.              — Стоит, стоит, — бурчит Саша сбоку. — Если не мы, то кто?              — Сам?.. — нет, ну правда, им бесполезно объяснять… И Мише, если честно, это где-то в душе нравится. Но лучше уж не тратить нервы по пустякам.              — Мы заметили! — хором. Камалия на него внимание после этого и переключает, едва Миша ее отпускает. И коротко, по-дружески чмокнув в щеку обоих, так что помада остается, конечно — отмывайся еще потом! — тащит их к машине быстрей.              Отсутствие водителя замечает не сразу. Зато догадывается мгновенно, кто вместо него.              — Ты как его за руль-то пустил? — на Сашу ворчит.              — Так поди останови!              Ну все, спелись. Откуда такое рвение, понятно, конечно, но Мише все равно иной раз удивительно. Ладно еще Саша, ему ближе, чем от Казани. Тот, Камалию, правда, все равно переплюнул и, потребовав организовать себе телефон и рабочее место, остался в Москве на какой-то неопределенный срок.              Хотел-то вообще с января, когда им новогодние праздники подпортили тремя взрывами подряд, но там с работы документы надо было забрать, да и вообще обрадовать их всех своей внезапной и относительно длительной командировкой. И пригрозить, чтоб по пустякам не дергали!              Миша потом долго шутил, что счастливее всех окажется Сашино же начальство — он-то их теперь не будет лично допрашивать за криво отреставрированный фасад.              А еще очень оценил то, как часть его иногда кажущейся неподъемной кипы бумаг перекочевала на соседний стол, к некоторым документам начали прилагаться записки с кратким изложением их содержания, а к докладным — черновики.              В итоге, Камалию они встречают вместе, а про необходимость водителя на него ворчат уже вдвоем. Миша и не против — даже забавно слушать их, когда проблема-то в какой-то ерунде.              — Ну ладно, — лишний раз на него, Московского, строго взглянув, Камалия на сидение усаживается, пока они с Сашей ее чемодан в багажник заталкивают. — Давай, показывай свою обновку, я знаю, тебе хочется, кадерле.              А похвастаться новой машиной Миша никогда против не будет.                            Камалия приезжает рано утром — и все оставшиеся выходные в их полном распоряжении. И чем заняться придумывается как-то само.              — Ты же так и не посмотрел тот фильм, җаным? — интересуется, и Миша понимает, что не помнит даже, когда она ему успела что-то насоветовать.              — Это который?.. — не сказать, что ему их в последнее время мало советовали, но про все не вспомнишь.              — Которой тебе понравиться должен, — и веселится над его непонимающим лицом. — «Иван Васильевич».              — Грозный, что ли?              — Он самый! — Ладно, теперь вопросы у него правда есть.              — И советуешь мне его ты? А то, помнится мне, четыре века назад…              Ругали его тогда последними словами с царем вместе за взятие-то крепости. Как это переросло в то, во что переросло, Миша иногда сам не понимает.              — Ой, нашел, что вспомнить! Саш, включай!              Фильм они, конечно, включают. И смеются с него потом так, что Камалия почти сползает с дивана, обняв подлокотник, а Миша утыкается Саше в мелко подрагивающее от хохота плечо, потому что еще немного — и со смеху он просто задохнется. Крест животворящий он запомнит надолго… И Галочку, и боярыню. С кабинетом. Отдельным.              — Напомни мне сказать Новосибирску, чтобы он никогда не пытался изобрести машину времени!.. — а то он такого шоу может не пережить.              — Да ладно тебе, — выдает вдруг сбоку Саша. — Я бы посмотрел. На тебя, например. Спорить готов, ты был милым ребенком.              — Это лишнее! — придумал тоже. Миша-то себя на весь мир обиженным помнит, что от него царь в Александровскую слободу уехал, еле вернули — про подставу от Петра он тогда и подумать не мог. Да и вообще, что там интересного, война со шведами? Или как они с Казанью волосы друг другу выдирали, по царским палатам катаясь кувырком?..              — Ты правда милым был! — поддакивает с другого боку Камалия. — И ершистым. Как ежик. В руки не давался совершенно.              И тянется к нему рукой — явно с целью его, как когда-то, по волосам потрепать. Миша уворачивается — еще чего! И так уже взъерошенный, как воробей, наверное, куда еще больше-то?              Нечего ему тут авторитет портить!.. Что сам на Сашу почти падает, от нее отшатнувшись, так случайно вышло.              — Кто-то меня вообще прирезать пытался!..              — Не прирезала же!..              — Как у вас все сложно-то…              Что лежать ему так как-то слишком удобно — детали. Саше бы еще ничего не отдавить, так заваливаясь…              Камалия, когда до него не дотягивается, фыркает деланно-обиженно и сбегает на кухню от ответных действий подальше. И Миша просто не может удержаться, чтоб не пошутить ей вслед:              — Нам, царям, молоко за вредность давать надо!              — За твою вредность, газиз, ты его нальешь себе сам! — смеется из коридора.              — И мне тоже, — прибавляет Саша. — Только чаю, не молока.              И тут уже Миша отказать не может.              Там его, правда, уже поджидают.              — Какой же из тебя царь, — продолжает шутку Камалия, роясь в холодильнике — там своего часа с утра поджидает привезенный специально чак-чак. — Ты у нас теперь прямо-таки образцовый гражданин. Машину, вон, купил. Разве что в Ялту отдыхать не ездишь.              — Ага, где же в таком случае мои жена и трое детей? — хмыкает, заварку в чайник насыпая. — А в Ялту я не хочу, насмотрелся. Да и некогда особо мне по всяким круизам кататься.              — А, то есть этот фильм ты смотрел? — и всовывает упакованный чак-чак Мише в руки. — Тарелку дай.              — На новогодних скучно было, — они с Сашей и развлекались, как могли. — Да и детей у меня больше, если так подумать. А вот с женой накладка вышла, представляешь?              И, не сдержавшись, тыкает ее под ребро запрошенной тарелкой. То, что между ними два века назад было, сейчас бы назвали гражданским браком — венчаться в церкви их, благо, никто не потащил. А что они однажды перешли от выдирания волос клочьями до нахального дерганья за косы — никто не учил Мишу, как правильно с девушками, которые нравятся, обращаться, все пришлось пробовать самому — а после и до полноценных отношений, действительно имело место быть. Да и разошлись после полюбовно, друзьями оставшись, когда каждый в ком-то другом себе счастье нашел.              — Какой кошмар! — наигранно удивляется она. — Действительно, не представляю, как бы я тебя отговаривала от убийства императора, окажись Саша девочкой!..              Миша от такой наглости только смеется. Правда же, его после переноса столицы очень малое число людей могло вытерпеть. Камалия вот могла.              И сейчас на него смотрит отчего-то совершенно серьезно.              — Я рада, что все с этим пожаром обошлось. И что тут, с тобой рядом, есть он — тоже, — по плечу проведя. — Потеряешь — будешь дураком.              И с этим, поспорить он никак не может — действительно, будет полным дураком.                            Миша же терять не собирается, тем более, что Саша действительно остается надолго. Стоило ему только про экспедицию «Арктики» услышать — и все.              Атомный ледокол-то у них второй уже, но планы на него впечатляющие — из наземных судов никто еще до Северного полюса не доплывал, а Саша еще с того, первого, который Миша в шутку в честь него назвал, темой заинтересовался и сейчас, выцепив себе Мурманск в помощники и министра флота заодно, за подготовкой похода следит.              А стоит ледоколу выйти из порта, так про него и вовсе не затыкается.              Так что первые они не только в космосе, но и в Арктике. А Вашингтон пусть удавится от зависти.              Даже если телефон звонит в какую-то рань — Миша, как может, аккуратно выпутывается из-под уснувшего на нем Саши, спросонья отмечает занявшийся за окном рассвет и, только трубку сняв, смотрит на часы. Вот правда, сколько еще ему будут названивать в пятом часу утра?..              — Да?.. — стараясь, чтоб голос не слишком сонно звучал.              — Прибыли! — восторженно докладывается голос из телефона. — Мы радиограмму только что получили!..              — Это… — пару секунд тратит, чтоб вникнуть, кто и куда прибыл — вариантов, благо, немного. — Отличная новость!..              И сам в улыбке расползается — ради таких новостей можно и с утра пораньше подорваться.              Добралась «Арктика» до полюса!..              Собеседник, коротко извинившись, что разбудил, прощается — ему еще много кому надо сообщить — и отключается. Мише, стоит ему трубку повесить, тут же кто-то звонит, а потом тут же оказывается, что позвонить кому-то надо уже ему — и так по кругу.              Это так долго продолжается, что солнце успевает встать из-за крыш и засветить ему, к выходящему на восточную сторону окну опрометчиво развернувшемуся, прямо в глаза. Ярко, конечно, но по-летнему тепло и совсем не хочется отворачиваться.              Он, наверное, поэтому не сразу замечает появившегося в дверях Сашу.              — Ты чего вскочил, м-м?.. — интересуется тот, не зевнуть пытаясь. Щурится — то ли от солнца, то ли от того, что очки надеть забыл. Хотя еще немного, и совсем без них сможет ходить, но очень уж к ним привык.              — До Северного полюса дошли, — рукой прикрыв трубку, чтоб не прерывать крайне увлекательный доклад об установке флага и ближайших планах ученых с их пробами. — А ты-то чего встал?              — От пустоты под боком, — отшучивается — и, рядом встав, тот же доклад подслушивает. — С чем нас и поздравляю?              — Поздравляю, — довольно подтверждает Миша и приобнимает свободной рукой. С видом совершенно невинным — будто не видит он, как смотрят на него во все глаза.              А Саша смотрит и вдруг к себе притягивает, ладони на обе щеки уложив. И за поцелуем тянется первым.              Телефон убирать подальше приходится спешно — вот вообще не до него становится, когда целуют так нежно, что колени подгибаться начинают и приходится опереться бедром об стол. И самому пальцами в длинные, на ночь затянутые лентой кудри зарыться, чуть назад оттянуть, голову заставить откинуть, чтоб удобней было. За губу прикусить — из вредности.              Саша смеется прямо в поцелуй и в отместку кусает за язык, до того неожиданно, что зубами стукаются.              И на ближайшее окружение приходится внимание обратить — хоть бы и на подозрительную тишину в трубке. И на, наверное, не в первый раз повторенный вопрос, хорошо ли слышно.              — Да-да, я слушаю, — поспешно отвечает Миша и с Сашей переглядывается — и кто тут еще черт настоящий после этого? Целый демон-искуситель, право слово. Только и остается надеяться, что не поняли на том конце провода, что это не связь у начальства барахлит.              Впрочем, даже если и поняли — их проблемы. И совершенно не их дело.              То-то и отключаются так поспешно, видно, к тому же выводу пришли.              А Саша в его объятиях так и остается и носом куда-то под скулу утыкается.              — Красивый такой, — урчит. — Особенно, когда улыбаешься.              — И только? — Миша от подколки беззлобной удержаться не может. За что и получает чувствительный укус в шею.              — Всегда, — и не врет ведь — правда так считает. — Люблю тебя.              — Я тебя тоже. — И ведь можно было бы и продолжить… Телефон, как издевается, звонит снова именно в этот момент, а Мишу ну очень хотят в горкоме видеть — идти приходится. — Мы вернемся к этому разговору.                            Они возвращаются, правда. К концу долгого и утомительного дня, пусть и праздничного, когда с большей частью дел покончено. Только теперь Мишина очередь Саше мешать с Мурманском разговаривать — порядочный и скромный мальчик постеснялся адмиралу с утра звонить. Тем более, что кому рассказать, нашлось.              — Да, конечно, награждение будет, — заявляет Баренцеву он и к подошедшему Москве на всякий случай поворачивается: — Будет же?              — Будет, еще бы нет. Заслужили! — и, не сдержавшись, притягивает к себе. Упершуюся в грудь в протестующем жесте ладонь игнорирует и улыбается хитро: — А мы с тобой тоже что-то да заслужили, м? Вроде вечернего променада, что скажешь?              Саша пытается на него строго посмотреть, но сдается быстро — его вообще-то тоже прервали на самом интересном!              — Да-да, конечно, — и, Мурманску ответив, с предложением соглашается: — Можем даже твою машину взять покататься, хотя я почти уверен, что за день на солнце в ней невыносимо жарко. И гитару, я к той песне из фильма аккорды подобрал.              — О, тогда обязательно!.. — Сашины личные концерты в традицию вошли быстро, а Челябинский подарок пригодился и пришелся к месту. Даже если над какой-то песней приходится целыми днями сидеть, переслушивая и разбираясь. И записывать, что получилось, к себе в тетрадь — у него, скрипача, слух идеальный, который очень к месту пришелся. Да и гитара та у них на московской квартире осталась, в Ленинграде Саша просто купил себе еще одну, чтоб не таскать каждый раз с собой.              Так что за ней остается только зайти — и поехать кататься по Садовому. А когда надоест — припарковать машину где-нибудь в тени и просто слушать. Столько, что успевает догореть поздний летний закат, на улицах — включиться фонари, а в небе — появиться звезды.              Хороший музыкант правда сыграет на всем.              Миша слушает и, повинуясь спонтанному порыву, подрезает с чьей-то клумбы белые хризантемы, больше на ромашки похожие. Саше, с гитарой усевшемуся прямо на нагретый красный капот, вручает вместо аплодисментов.              — Ругаться будут, — не слишком-то уверенно ворчит он. — Но спасибо.              — Ну и пусть ругаются, — вон, зато, на него с каким видом довольным смотрят.              Права была Камалия: счастье у них где-то столько лет носило. Но главное, что сейчас нашлось.              Остается его, в самом деле, не упустить, чтоб не ловить потом еще столько же.