Красное солнце

      Это наш день, мы узнали его по расположению звезд,

      Знаки огня и воды, взгляды богов.

      И вот мы делаем шаг на недостроенный мост,

      Мы поверили звездам,

      И каждый кричит: «Я готов!»

      

      Кино — «Попробуй спеть вместе со мной»

                    В Москве жарко.              Лето, начало августа — и солнце за целый день прогревает город целиком: от обжигающе горячей брусчатки до самых шпилей сестер-высоток.              И в квартире не сказать, что лучше, греются бетонные стены — и как в парилке. Саша, вон, и вовсе утреннюю газету под опахало приспосабливает. Собравшийся уже, только пиджак накинуть, пока Миша в шкафу пытается галстук свой откопать. Несолидно ведь, в пиджаке, да без галстука.              Мишина бы воля, выбрал б, что полегче. Ему и так жарко — и как человеку, и как городу. Может, это от раскаленных улиц такой эффект?.. Но, как лицо официальное, соответствовать этому самому лицу должен, пиджаком с галстуком в том числе, даже если рубашка, едва надетая, к спине липнет неприятно и куда-то на Северный полюс от этого пекла хочется.              — На тебя помахать? — вопрошают из-за плеча почти что сочувствующе: Саше-то хорошо, он в квартире с доступом к холодильнику и запасам холодной газировки просидел полдня, а Миша на работе, только и пришел, чтоб переодеться. И неважно никому, что воскресенье, организация почти целиком на нем. Последние проверки готовности уж точно. Можно было бы вдвоем, но в такую жару с собой тащить — издевательство.              — Ага, — не слишком внятно выходит, но в спину легкий ветерок сразу прилетает. — Спасибо.              — Да не за что, — действия своего не прекращая. — Это не он вон там на вешалке?              — А?.. — Миша разгибается так, что почти прилетает головой в верхнюю полку, но галстук — насыщенно-красное пятно — на вешалке и правда висит. — Нашлась пропажа.              Саша где-то рядом совсем фыркает — и пугает так, что чуть несчастной тряпкой не получает по нахальной ухмылке. А вот нечего! Подкрадывается ведь, как мышь, не видно-не слышно!              — Завязать помочь? — на одним махом в его сторону развернувшегося Мишу смотрит, смех явно сдерживая — над ним, паразит, смеется. И доволен ведь собой!..              Ладно, сам напросился.              — А давай, — голову приглашающе запрокинув, мол, на, тебе и карты в руки.              Саша, к его чести, галстук правда повязывает аккуратно и красиво, еще и с узлом что-то там намудрил. Мише особо не видно, но не самый простой и скучный уж точно. А еще руки убирать не торопится, так и стоит, не отпуская. И на него смотрит.              Провокатор несчастный: скучно ему тут сидеть было, вот, развлекается теперь, как может.              Только в это можно и вдвоем играть, думает Миша — и целует Сашу, к себе за воротник рубашки притянув.              И пусть спасибо скажет, что ни одну пуговицу не отрывает, стягивая ее секундой позже!              Саша ему потом, правда, не то что спасибо не говорит, Саша, спешно одеваясь заново и прикрывая рукой все-таки виднеющийся из-под воротника выразительно краснеющий след на шее, его едва не материт:              — Мне как, по-твоему, сейчас идти?! Да и вообще, мы из-за тебя можем опоздать!..              — Ты что, давно Брежнева не видел?.. — иронизирует. В самом деле, не пропустят они ничего сверх важного — Миша время проверяет, еще пока они до машины спускаются.              — Пробки сейчас у стадиона жуткие, мало ли желающих!..              — Да и вообще, так ли из-за меня? — и очень ожидаемо легонько получает по плечу, в шутку, конечно. И дверь ему галантно придерживает, чтоб ругался поменьше. — Кто-то первым начал.              — Заводи уже!.. — шипит привычно и шею трет, на сидение пассажирское усевшись.              — Никто и не заметит, если не будешь трогать, — советует искренне. Саша смотрит на него неодобрительно, к окну, к украшенным праздничными флагами улицам отворачивается, но руку убирает. И чуть улыбается — не дурак ведь на такую мелочь злиться, да и желание спонтанное было обоюдное точно.              А настроение Миша ему подправит. Цветами, рестораном или еще как, он потом решит — сейчас и в самом деле надо успеть.              Закрытие Олимпиады пропускать не хочет никто.              Эту Олимпиаду ждали. Еще с семьдесят четвёртого, стоило только Комитету столицей будущих Игр Москву назвать. К ней готовились, кучу спортивных объектов перестроили и сколько новых построили, несколько раз все почти переругались и действительно переругались — с бойкотировавшими эти Игры с подачи США странами.              Шутка ли, первые Олимпийские игры не только в СССР, но и вообще в социалистической стране? Говорят, конечно, что они к политике отношения не имеют, но…              В любом случае, пройти все должно было — и прошло уже — не просто хорошо, а отлично. Чтоб не возникало желания у кого-то лишний раз рот открыть, как минимум.              Да и сколько сил в это дело вложено было — быть иначе и не может.              Про то, с каким воодушевлением к Играм отнеслись свои же граждане и города, и говорить нечего, так понятно. Да и проведение не только Москве досталось: Ленинград, Киев, Минск, Таллин…              Так и вышло, что они с Сашей вместе оказались — носились с подготовкой вдвоем не один месяц, а потом и по соревнованиям ездили по возможности. Даже Мишины мелкие и те себе выпросили возможность поучаствовать: двум самым ответственным, Подольску и Мытищам, достались кусок эстафеты Олимпийского огня и проведение некоторой части у себя на территории, соответственно.              Поэтому, да, опоздать — ну никак.                            Они, правда, все равно к своим местам поднимаются к самому параду спортсменов-участников, тем, что единым маршем — мира и дружбы символ. Кто бы что ни говорил.              На обоих оборачиваются, конечно. Явились ведь вместе и почти впритык — Миша, пожимая руки коллегам-столицам республик, ловит на себе парочку любопытных взглядов, но задать дурацкий вопрос, благо, не додумывается никто. Настроение портить не хотелось бы.              Есть от этого бойкота польза все-таки, а то желающие их выдать бы точно явились. И зачем Вашингтон каждый раз таскает с собой Нью-Йорк?..              Но сейчас нет ни их, ни Лондона с Парижем. Зато с другого конца выделенной городам ложи Мише радостно машет Гавана, приветственно улыбается Белград и вежливо кивает Прага. На большее ее, не так давно пытавшуюся его одним взглядом спалить, уже не хватает, но никто не устраивает скандала — и на том спасибо.              Церемонию можно посмотреть спокойно, на гаснущий в темнеющем небе Олимпийский огонь, на фейерверк последующий. И порадоваться про себя: несколько месяцев тяжелой, утомительной работы с организацией, с приемом гостей и самими Играми были совершенно точно даром не прошли. А теперь — подходят к концу.              Да и тем более приятно оно, когда у СССР в общем медальном зачете под две сотни медалей, из которых восемьдесят — золотые. И от соседнего второго места это — большой отрыв.              Впрочем, явившийся от ГДР Дрезден не слишком-то и жалуется.              Вокруг оглядевшись, Миша думает, что не он один.              Хотя, недовольные все же нашлись. Что забыли тут — хороший вопрос.              Хельсинки, едва с Московским взглядами пересекается, отворачивается спешно, вид делает, будто не при делах он тут и не пялился на них, Москву и Ленинград, с самого появления. И ведь затеряться в самом начале смог, что не заметил его никто, а теперь вот он, пожалуйста.              Вот сидел же Миша себе спокойно, никого не трогал, разве что примус не починял — да, Саша с избранными цитатами очень старательно знакомил, настойчиво отправляя почитать самому, — что на него вытаращился?.. А главный вопрос, чего хочет?              Его ж даже не трогал никто!..              Миша ведь не злопамятный и за одно и то же дважды мстить не станет, даже если очень хочется. Впрочем, особо желающих тоже останавливать не будет, если те своими разборками, мол, кто виноват, не мешают никакому важному мероприятию.              Во-первых, потому что ответ тут очевидный.              Во-вторых, оно ему не надо: нечего по темным переулкам ночами шататься. А за собственные действия, простите, отвечает каждый сам.              В-третьих, никто ему ничего не забыл. Да, просто память хорошая. Настроение — опционально.              Сейчас же Хельсинки обратно поворачивается с тем же кислым видом и, наткнувшись на прямой вопросительный взгляд, отшатывается в сторону так, что заваливается на соседнее кресло.              — Лицо попроще сделай, — прилетает сбоку с тычком локтем под ребра вместе. — От тебя уже люди шарахаются.              Миша на это только иронично фыркает.              — Не фырчи, ты знаешь, что я прав, — продолжает Саша свою тираду страшным шепотом. — А этот пусть там удавится от зависти. Хоть какая-то польза будет.              — Ты думаешь, все еще?..              Про то, как на Сашу — или на них обоих, такие тоже были, — кто-то вешался, пытаясь о чем-то там страшно важном поведать, можно книги писать, количество желающих соответствует. Париж и тот отметился, куда там какому-то Хельсинки!.. И если в прошлом веке даже забавно было за этим наблюдать, особенно прекрасно понимая, что шансов-то у них всех нет, то теперь они скорее раздражают.              Нет, и все тут, место занято, руки прочь. Тем более, кто-то права на любые посягательства потерял давно и с концами. А пожелает оспорить — ну, Миша ему как-то уже объяснял.              — Если да, то большего идиота в жизни не видел, — и опять к шее тянется, воротник рубашки приподнимает. — Да и надо сказать, он там не особо скучает. Полюбуйся на эту парочку.              — О, у Лондона с Парижем появятся конкуренты?.. — за рукав поймать бы, но не на виду же. А Стокгольм даже удивленным не выглядит, что свалились на него.              — Скорее новый повод для сплетен в этом европейском гадюшнике, — и, ухмылками обменявшись, церемонию закрытия досматривают.              Там ведь есть на что посмотреть: завершение, он помнит, должно быть красивым.              Идею Мишку Олимпийского — символ двадцать вторых Игр — на воздушных шарах поднять при планировании одобрили — более в тему не придумать.              Только смотреть на то, как под песню тот в уже совсем темном небе исчезает, почему-то почти грустно.              Намек такой ненавязчивый, что хорошее все рано или поздно проходит. Мир, спокойствие, Олимпиада — все. А у них и правда как-то слишком долго уже не случилось никакого катаклизма. Право слово, впору ожидать стихийное бедствие, не меньше. Просто чтоб не расслаблялись.              Конечно, не так все радужно, как показаться могло бы: один ввод советских войск в Афганистан, из-за которого этот бойкот-то и случился, чего стоит. И то, как мировое сообщество чуть слюной не захлебывалось от возмущения по этому поводу с Америкой во главе. Сами они будто сильно лучше!..              Если бы проблемы на том заканчивались.              Падение темпов роста экономики и так называемый «застой», дефицит необходимой продукции и набившая людям оскомину однообразность на полках. А ведь это еще надо как-то исправлять…              И как некстати вспоминаются слова бывшего генерального секретаря на памятном Съезде, те самые, про коммунизм за двадцать лет.              До двадцати лет остался год с небольшим — а коммунизмом даже не пахнет. Говорили же, что идея утопичная. Но кто слушать станет? И кому и сколько за это все придется платить?              Вопросы тоже, один другого лучше. И хоть бы один ответ.                            Все проходит — и церемония тоже. Миша замечает это только, когда Саша тянет его за руку с насиженного места на свежий воздух. После дневной жары и душного от толпы стадиона — почти подарок.              — Красиво сделали, — комментирует по дороге. — Не зря старались все-таки.              — А то ж, — еще бы, только так.              — И главное, ты теперь будешь свободнее. — Это точно. Все эти масштабные мероприятия времени отнимают львиную долю, какая уж там личная жизнь?              — Мы, тогда уж, — Саша-то не так и не сильно меньше его работает, особенно в такие моменты.              Правда, покой им, как всегда, только снится. На самом выходе Сашу окликает Калининград — и тот с немым извинением в глазах испаряется в его сторону. Надо же поинтересоваться, чего произошло такого, что прям не могло подождать.              Ждать приходится его Мише. Закурить бы, но вспоминает вовремя, что Саше запах его сигарет не нравится, а потому — потом. И от нечего делать и нежелания прокручивать в голове дела — ему и так уже завтра слушать разбор полетов о прошедшей Олимпиаде — окрестности взглядом сканирует: вон, шумная толпа туристов, двинувшаяся к улице, вон, гудящая машинами и уже появившимся затором дорога, вон, ларек с сувенирами и мороженным…              Это, в целом, мысль.              — Здравствуйте, два «Ленинградских», пожалуйста, — и, посмотрев на одиноко сидящего плюшевого медведя — уменьшенную копию в небо полчаса назад улетевшего, — добавляет: — И вот его. Сколько с меня?              — Последнего забираете, молодой человек, — отзывается продавщица, выкладывая перед ним игрушку и два эскимо. — Один рубль шестьдесят копеек.              — Значит, он меня дождался, — ну, или своего нового хозяина, когда тот наговорится про Канта или кого они там еще с Твангсте обсуждают. — Сдачи не надо.              Благо, этот самый хозяин как раз появляется в зоне видимости и его, Миши, сразу не заметив, оглядывается. Так что, он протягивает продавщице сразу два рубля и, прихватив покупки, к Саше подходит.              — На, — и торжественно ему протягивает медведя с одним мороженным. — Это тебе.              — Спасибо, — озадачено игрушку в руках повертев. — А в честь чего?              — Да просто так, — захотелось и все. И карму свою в чужих глазах поднять, конечно. — Чтоб не скучно было, когда от меня уедешь. Чего хотел Калининград?              — Предлагал помощь с реставрацией, — зубами вскрывая обертку от мороженного, руки-то заняты. — Помещение Янтарной комнаты только в этом году закончат восстанавливать, а облицовку еще даже не начинали. А где еще брать столько янтаря, если не в Калининграде? Вот и предложил свое посильное содействие. Говорит, мой подарок, мне и возвращать, кто что разворовал.              — Надо же, порядочный какой, — и, даже не сняв до конца фольгу с мороженного, откусывает сразу приличный такой кусок, хрустнув шоколадом и орешками.              Не то чтобы его никто не думал к этому делу припрячь специально, но, что сам — сам! — вызвался, похвально.              — Очень, — и сквозь толпу в сторону оставленной недалеко машины идут. Там, конечно, людей не меньше, попробуй-ка вырули. — Мда. Пойдем гулять лучше, а?              — Ну сейчас мы отсюда точно не выедем, — Миша их общую мысль озвучивает. Да и в самом-то деле, что еще делать после утомительно жаркого дня?.. — Пойдем. На Воробьевы?..              Тут до них идти-то всего ничего, и смотровая площадка с удобными перилами, а вид красивый. И город весь как на ладони — большой, шумный, весь огнями сияющий в ночной темноте. За смотровой с МГУ дальше районами продолжающийся.              А Миша ведь помнит, что было и наоборот. И с Воробьевых гор Москву видно было всю целиком. Она и умещалась в пределах Садового кольца нынешнего — век назад оно называлось Земляным городом.              И даже если от перестройки сталинской у него голова отваливалась, а окружающие, как специально, пытались до ручки довести, пусть хоть кто скажет, что вышло плохо. Миша в город свой слишком многое вложил, а отдал и того больше, чтоб не любить его всей душой и не стараться для него же. Ровно, как и для своей страны.              Ну, ему не привыкать, получается?              Где-то под боком шумно вздыхает Саша, чуть приваливается к плечу и, за руку приобняв с плюшевым медведем вместе, интересуется:              — О чем думаешь?              — Да так, ни о чем. — Делиться мыслями отчего-то не хочется — может, у него, правда, уже паранойя развилась. Зачем зря нервировать? — А ты?              Саша, если чего и замечает, то виду не подает.              — Уезжать не хочу, — бурчит. И чуть смеется себе под нос, пригладив медведя между больших, как у Чебурашки, ушей: — Хотя теперь у меня будет приятная компания.              Две недели, почти полностью вместе проведенные, тоже заканчиваются, кому-то уже утром улетать к себе. Потом снова только по выходным встречи редкие, вот уж где действительно проблема.              — А вообще, знаешь, что? — к Саше поворачивается, едва ему мысль эта в голову приходит. — Пошли по Садовому круг навернем. Еще мороженного возьмем, рассвет встретим. Давай? Я тебя потом в аэропорт отвезу, как раз они отсюда все расползутся.              — Тебе же на работу завтра!.. — возражает как-то все равно не слишком активно. Самому-то ведь хочется. — Не выспишься ведь совсем! Кто мне жаловался, что ему еще целое совещание по итогам проводить?..              — Один раз обойдутся без меня. Да и что я там не слышал, ну?              Потом они правда полный круг проходят — все местные ларьки на них, наверное, озолотились. И, думает Миша, не в последний же раз. Даже если кому-то опять куда-то улетать, а ему, получившему на прощание быстрый поцелуй в щеку, стоять и курить у здания аэропорта, а потом-таки ехать на работу.              Самолеты все-таки летают в обе стороны.