Красное солнце

      Хочешь ли ты изменить этот мир?

      Сможешь ли ты принять как есть?

      Встать и выйти из ряда вон?

      Сесть на электрический стул или трон?

      

      Кино — «Песня без слов»

                    — Да чтоб тебя!..              Зажигалка на ветру работать не хочет совершенно — и у Миши уже с пятого раза сигарету поджечь не получается.              Нет, он бы, конечно, мог, наверное, плюнуть и зайти в подъезд — он почти слышит, как шипит на него Саша, что не подъезд, а парадная, — и покурить у форточки, но на него же потом весь оставшийся вечер за это ворчать будут. Из квартиры с сигаретами Мишу, опрометчиво решившего покурить, пока закипает чайник на плите, уже выгнали прятаться от мелкой мороси под козырьком входной двери, так что лучше уж так.              Саша Мишины сигареты терпеть не может, вот и выгоняет. Но тут и вовсе на новый уровень перешел: в Ленинграде ветер — и даже не зажечь.              Да, климат морской и Финский залив рядом, с которого и что похуже приносит иной раз, благо, дамбу они недавно все-таки начали строить, а неприятно все равно.              Вот как будто бы и без того редкий в последнее время неплохой день нужно сделать хуже.              А ведь начинался-то он правда хорошо — против внезапной командировки в Ленинград с новым генсеком Миша вообще ничего против не имел!..              Особенно, если учитывать, что смена руководства у них уже третья за четыре года, что, сказать честно, перебор. А дел с этими пленумами и выборами выше крыши, а самое обидное, что им, Москве и Ленинграду, обоим. Настолько, что приехать друг к другу получилось только на парад — сороковая годовщина Победы и открытие обелиска на Восстания за день до него им тут очень оказались в тему — спустя два месяца после назначения Горбачева на пост генсека этим самым пленумом партии: их почти сразу загрузили организацией следующего, уже про изменения в экономике.              А потому за перспективную возможность встретиться схватился тут же.              И, разглядывая проплывающие за окном машины, знакомые до последнего столба улицы, скорую встречу почти предвкушал. Да, увиделись бы сначала на работе, конечно, но потом-то можно завалиться в Сашину квартиру под уютно-теплые руки и за закрытой дверью наглядно показать, как он, Миша, на самом деле скучал.              За два месяца телефонными звонками с одним только парадом сыт не будешь, так-то.              Пусть даже на него бы потом снова ворчали и выуживали из шкафа кофты с высоким воротом. Все равно весной в Ленинграде еще достаточно для них холодно. Ну и ветер, да.              И скорее всего бы пригрозили в ближайшее же время потащить на очередную выставку — в виде компенсации и за ворох дел, и за то, что долго не приезжал. А если у Саши будет настроение, то и вовсе ему самому позировать.              Не ожидал только того, что на полпути остановится едущая впереди горбачевская «Чайка» на людном перекрестке Невского и Лиговского и что, собственно, Горбачев под недоуменными взглядами охраны, водителей и Миши самого из нее выйдет в самую толпу и будет ей вдохновленно что-то вещать.              — Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем.              Из приоткрытой щелки окна слышно его было даже через галдеж собравшегося народа. Не то чтобы в первый раз он эту идею слышал и даже не в первый раз во всеуслышание, но откровенно злить та начала именно после этого. Вот до завтра подождать не мог?..              Задержки по дороге в Мишин распорядок не входили вообще.              Горбачев ведь Московского в свои планы как-то уже посвящал. Как же это, воплощению столицы да не выдать на суд свои гениальные идеи? Вот-вот.              Планы эти, правда, ожидаемой реакции не вызвали, а Мише так и вовсе совершенно не понравились — у него от одной внешней политики глаз задергался.              Да и вообще, общение у них не заладилось с самого начала, когда Андропов — пока не генеральный секретарь, а председатель КГБ — его, Москву, представлял тогда еще губернатору Ставрополья.              — В тайну воплощений городов вы уже посвящены, так что стоит вас познакомить и, непосредственно, с Москвой.              — Москва?.. Я как-то по-другому вас себе представлял… Ну, вы меня понимаете.              С, собственно, Ставрополем тот уже был знаком и, видимо, ожидал увидеть кого-то вроде известной ему скромной южной девочки. Ну, как минимум, девушку. А напоролся на Мишу.              Великих трудов стоило ему тогда сдержаться и не закатить глаза. Не он первый, не он последний, конечно… Но Миша, пусть и сильно давно это было, звался град Москов, а сейчас люди в большинстве своем его представляют девушкой. Хотя далеко не все осмеливаются свои предположения выдать. Горбачев вот смог.              И после назначения на пост генсека Миша с ним тоже пообщался, и впечатление от того разговора…              Да, перемены нужны, и назревали они давно. И не только в «омоложении» членов партии.              Но лучше бы вместо того, чтобы заниматься этой своей антиалкогольной кампанией, снял бы страну с нефти, а то только на ее продажах и держится еще экономика на плаву. Зерно у США закупают, и это они, когда-то первые в мире по его экспорту!..              Так будто того мало — новый курс внешней политики. Дружба с западом. Демократические реформы. Гласность. Социализм с человеческим лицом!              Слышал он уже это — и чем кончилось?..              Миша так и видит, как шипит на него взбешенная Прага: «Что, как же это так, мне, значит, нельзя, а тебе можно все?..»              Да как будто бы Мише самому это все так нравится!..              А еще — издевательскую ухмылочку Нью-Йорка. После моратория на ядерное вооружение она другой быть и не может…              — Да не за предложение мира они это примут, а за ослабление Восточного блока!..              — А иначе мы не продвинемся в поисках правильных решений!..              Мише после этого разговора очень захотелось побиться головой обо что-нибудь твердое. Да и до сих пор хочется, если честно.              Надо, надо перестраиваться, кто ж спорит-то. Да не так и не туда!..              Сзади хлопает входная дверь, и с прохода приходится сдвинуться в сторону, плечом подставляясь под капли с козырька. И зажигалка все еще не работает. Газ в ней кончился, что ли?.. И ведь ни пальто не взял, ни зонт, за новой до магазина если идти, то мокнуть…              Спичка чиркает совсем рядом и, прикрытая от ветра чужой тонкой ладонью, оказывается у Миши под носом.              — Поджигай уже, — бубнит Саша, сигарета наконец загорается, и хоть как-то возвращаются расшатанные нервы в нормальное состояние. Что именно повлияло: привычное действие или Сашин голос — Миша точно не знает.              — Тебе же не нравится? — интересуется. Его сначала, значит, выгнал, а потом?..              — Не нравится, — соглашается. — Но тебя переубеждать бесполезно. А ждать долго. И пальто надень, сколько тут уже без него стоишь.              Его Саша тоже, оказывается, принес и, реакции не дожидаясь, накидывает Мише на плечи. Смотрит на него с минуту и, все-таки не удержавшись, осторожно спрашивает:              — Совсем плохо?..              Хороший, конечно, вопрос. Саша такие часто задает — хорошие, правильные, со стороны логичные. Знать бы еще, как на них ответить…              — Не решил пока.              То, что Мишина интуиция разве что с ума не сходит и тревогу бьет, так это, очевидно, только его проблемы — и никого другого они касаться не должны. А Сашу — уж тем более. Вряд ли тому сильно понравится новость, что все, что они тут годами строили, пошло кривыми и некрасивыми трещинами. Особенно, когда такое — не в первый раз.              Может, он все-таки ошибается?.. С начала года ведь крутится, как белка в колесе, вот и результат?..              Да и Съезду ведь не скажешь, что план провальный, просто потому что ему так кажется. И многовековой опыт не поможет, тут доказательства нужны. А откуда их брать, спрашивается, до того, как случится уже все?..              Саше ответ его, правда, не слишком-то нравится, судя по едва слышному вздоху за спиной.              — Чайник, к слову, вскипел, — говорит и вдруг чихает, громко так, звучно. В подтверждение, можно сказать. — И чем дольше мы тут стоим, тем сильнее он остывает.              Мише в этом слышится завуалированное: «Не думай об этом хоть сейчас, и так с трудом вырвали себе эти несколько дней. Я тоже по тебе целых два месяца скучал, хватит тут стоять!..»              — Будь здоров. — И, оглядев того целиком, от покрасневших кончиков ушей до натянутых до самых пальцев рукавов свитера, констатирует: — Пошли-ка домой. Не хватало тебе еще замерзнуть…              Болеть они, может, и не совсем, как люди, болеют, но зато с насморком ходить — всегда пожалуйста…              — Да не мерзну я, — спорит только по привычке. Вот не видно как будто, да. — Кто из нас в одной рубашке на ветру стоит?..              — А чихаю тут я, видимо? Давай, заодно варенье то попробуем, ты говорил.              — Которое Петрозаводск прислал?              — Его, да. Хотя настойки были бы предпочтительнее…              — А как же «трезвость — норма жизни»?              — Ой, молчи!..                            Жаль, что сказать тоже самое Горбачеву он не может.              Нет, может, на самом деле, за ним-то дело не встанет. Просто раньше надо было. Сильно. До того, как его наслушались и тем воодушевились — а он умеет подкупать своей непрошибаемой уверенностью! — как же, все ж на пользу только и ее одной для!..              Тот ведь, правда, ничего плохого не хочет — в теории. Методы не те выбирает, или те, просто они Мише не нравятся. Что поделить не может их со своей столицей, это мало кто знает.              Что эта самая столица, третий день кряду за генсеком по Ленинграду мотаясь — благо, с приезда Саша с ним! Хоть как-то скрашивает это мероприятие… — и слушая про план, наполеоновский почти, экономического развития на ближайшие пятнадцать лет до самого двухтысячного года, гадает, будет ли у них что развивать, — так вообще никто.              — Михаил Юрьевич? — из-за спины зовут, стоит им расходиться начать.              Зато кто-то явно считает, что лучше всех знает все остальное, — и очень этим Мишу раздражает. Понимает это, правда, только Саша и с сочувствующим видом уходит их машину отлавливать, мол, тем быстрее уедем — от всех подальше.              — Да? — переспрашивает раздраженно и уже напрягается, стоит Раисе Максимовне только начать его осматривать знакомым оценивающим взглядом, выискивая, к чему бы прицепиться. В какой-то очередной раз.              И если с Горбачевым они просто друг друга не понимают, то тут случай и вовсе запущенный: человек свято в свою правоту верит и доказывать бесполезно. Совсем.              — Вам совершенно не идет красный, — тоном менторским. — Вам бы лучше подошло что-то спокойное…              Что от ее слов коробит, вообще не замечает. И на него смотрит, ответа ожидая.              Миша же с толикой тоски понимает, что после целого утомительного дня — какого-то там по счету за год — никаких сил, моральных или физических, у него на спор еще и с ней не остается, и почти ощущает, как приклеивается к лицу вежливая пародия на улыбку — единственная возможная защита.              Только бы Саша им уже нашел машину, чтоб уехали они отсюда!..              — Я учту, — припечатывает с ледяным спокойствием и, на пятках развернувшись, к выходу уходит. Не быстро, чтоб не бежать. Даже если хочется.              Никак не потому что чувствует: еще немного — и нервы все-таки сдадут.              Одно радует — пятница, а значит, он полное право остаться имеет. И до рабочей недели он их всех больше не увидит.              — Что?.. — Саша спросить хочет, но на протестующе поднятую ладонь замолкает и — золото просто! — открывает ему заднюю дверь.              — Не сейчас, — обрывает, возражения не принимая. Излишне резко, наверное, но Саша его понимает — должен понять. И почти сразу же рядом на сидении оказывается.              В следующий раз он приедет на своей, зря, что ли, на права сдавал?.. И неважно, что семьсот километров трассы — зато сколько пользы!..              В своей машине хоть извиняться за грубость было бы не так неловко.              И разогнаться можно, и нервное напряжение сбросить, пусть и пришлось бы за город вырулить. Но съездить покататься — это вполне себе за свидание считается. Или как минимум один приятно проведенный вечер.              А не как сейчас, когда он от раздражения на совершенно чужих ему людей вдруг начинает огрызаться на тех, кого любит. До квартиры едут в молчании едва ли не гробовом. У него все так же молча перехватывают сумку с документами, около двери поставив, а после, чай заваривая и его на кухне за стол усадив, выуживают кем-то подаренный травяной сбор. Успокаивающий.              Миша же про себя думает: уже не поможет.              Как меры по изменению экономики, преступно запоздавшие. И почему понимает это только он?..              — Так что она тебе сказала?.. — Саша, пока ехали, явно о чем-то еще думал. Но разговор начинает даже слишком издалека.              — Вам совершенно не идет красный, — цитирует, очень похоже пародируя, усмехается криво. И для себя же неожиданно смехом заходится. Горьким и совершенно невеселым.              В любое другое время он бы ведь и внимания на подобное замечание не обратил — много чести! Он первым щеголем в Москве был, когда ни Раисы, ни мужа ее, ни их родственников до седьмого колена еще не было, чтоб ему указывать! Уж тем более по поводу любимого красного галстука!..              А сейчас просто становится очень смешно. Конечно! У них же сколько лет все красное было: красные звезды на кремлевских башнях, Красная армия, красный флаг…              И «не идет» теперь.              Как смешно, как иронично, как пугающе в тему всем его недавним мыслям!..              Сашу он своим приступом веселья не к месту, наверное, все-таки пугает. Понимает это, когда, насилу отсмеявшись, видит, что тот сидит, на него смотрит, не отрываясь, во все глаза.              Уж не решил бы, что Миша тут умом тронулся на нервах!..              Саша, правда, не решает. Только молчит так же. И вдруг, через стол прямо ловит его еще подрагивающую от смеха ладонь обеими своими. И, в глаза посмотрев из-под ресниц, к губам тянет, оставляет на костяшке каждой по легкому, едва заметному поцелую.              Миша от удивления даже придумать не может, как прокомментировать.              — Миша, — говорит спокойно, но возражений не примет точно. — Рассказывай.              Легко сказать!..              И его не изменившееся выражение лица увидев, Саша продолжает сам:              — Я, наверное, не с того начал, — и задумывается, слова подбирая. — Я же вижу, что не так что-то. Ты нервничаешь, начальство мое нервничает. И никто из вас мне ничего не говорит. Нет, я понимаю, там гостайна или еще что, но я ж все равно узнаю. Лучше уж рано, чем поздно, и потом снова ночью к тебе в квартиру вламываться и стол по частям собирать.              Ну да, Вашингтону они это вместе вспоминали.              — И, Миш, — руку его все еще не выпускает — и взгляд отвести никак. — Я могу… я хочу что-то сделать. Только если ты мне позволишь. И расскажешь, что случилось.              Невысказанное «я могу помочь» неудобно повисает в воздухе внутренним протестом: он и сам с ними со всеми разберется, нечего тут!..              — Я знаю, что ты сам справишься со всем, — как мысли читает, честное слово!.. — Но, давай честно, ты очень много на себя берешь, а в мою картину мира не вписывается задерганный и сомневающийся Михаил Московский. Скажешь «нет», конечно, я лезть не стану, но… Просто сейчас, если позволишь, ты не один. Ты же… ты мне доверяешь?              Доверяет.              И рассказывает. Как есть, все. И что сделано уже, и куда оно скорее всего приведет, и что только планируется. И домыслы свои все до последнего.              Он выговаривается — и становится легче. По крайней мере, мысли все по полочкам стройными рядами встают, вместо того путаного клубка раздражения осторожно формируется зыбкий план, где и кого стоит притормозить, а где наоборот ускорить…              Саша его слушает внимательно, не перебивая и не комментируя, — тонкие брови иногда поднимаются то ли в удивлении, то ли в возмущении. Отвлекается только раз, чтобы после очередного откровения вместо чая им в чашки коньяку из заначки долить.              Миша его честно понимает — он-то с марта это все слышал, только выпить не с кем было. И неважно, что тот закон новый с сегодняшнего дня в силу вступает…              Допивают молча — рассказывать ему уже нечего.              — Ладно, — комментирует Саша наконец. — Хорошо.              — Что ж хорошего-то?..              — Пока еще ничего плохого не случилось. Или непоправимого.              И почему-то очень хочется спросить: «А если нет?..»              — А если нет и что-то все-таки произойдет, то постараемся исправить. Не выйдет — так никто не сделает лучше, — и улыбается. Да как он это делает?.. — Ты просто не замечаешь, когда вслух говоришь. Что лишний раз подтверждает мои слова.              И нет, не возьмет он себе отпуск. Сейчас — точно нет.              А Саша так-то, конечно, прав. И похуже бывало уж точно. Да что такого вообще произойти может, что они еще не видели? С чем вдвоем бы не справились?              Пусть и никому не хочется повторять. Но сейчас он и правда не один.              — Ничто в мире не существует напрасно: если у нас две столицы… — цитата к слову приходится.              Семьсот километров трассы — не помеха давно. Хоть и кажется иной раз, что два часа в самолете — это непозволительно долго. И с этим они тоже со временем что-нибудь да решат.              — Значит, каждая из них необходима, — Саша Белинского помнит прекрасно, сам сколько раз цитировал, стоило только выйти той статье, и договаривает тут же.              Правда ведь необходимы — городам своим, стране и друг другу. Даже если ждет их что-то малопонятное. Сейчас оно хоть не выглядит таким абстрактно мрачным.                            Саша его потом с кухни утаскивает к телевизору, намешав по второй порции чая, на диване на него укладывается. Мол, после целого дня работы — и всяких разговоров после — можно чего и посмотреть. Как раз там фильм новый вышел, даром, что конец последней серии.              Миша смутно вспоминает, что кто-то из мелких ему про «Гостью из будущего» все уши прожужжал. Слушает про «ты отвлекаешь Алису, а я забираю детей» и про какой-то миелофон — что это вообще?.. — и понимает, что выбор не велик. По научной фантастике у них только один специалист. По фантастике и по ракетам.              Но и, если фильм того не стоит, Кирюша не стал бы и советовать.              Саша по ходу дела поясняет — сам ведь успел посмотреть, хоть и так же урывками, — что миелофон для чтения мыслей, а пиратам космическим он нужен, чтобы вселенной править. И соглашается, что надо как-нибудь посмотреть целиком.              С песней из конца самого вместе. Издеваются они над ним сегодня все, что ли?..              В прекрасное далеко я начинаю путь!.. Да только сколько и по каким колдобинам до этого прекрасного далека идти?              Вниз к двери подъездной спускаются вместе. Со спичками: зажигалку купить забыли оба. Поднявшийся ветер с угрожающе темными тучами, наползающими на насыщенно-голубое пока еще небо откуда-то с моря не мешает, за домами не до них.              Саша ему как-то говорит, что оно такое на Мишу похоже. И цвет — совсем как его глаза.              Он тогда отшучивается, мол, ну твои тогда — вечные серые облака над городом. Саша в ответ только смеется, на правду ведь не обижаются.              Как и на глупые случайности.              — Прости, я забыл, что она там есть, — извиняется. Хотя за что?.. Не он же Мише нервы расшатал, скорее, наоборот, усиленно восстанавливает. — Но если хочешь, могу сыграть и кое-что еще.              И улыбается хитро, что догадаться нетрудно, откуда это «кое-что».              Под «Александру», оказывается, можно танцевать вальс — ну или старательно вид делать, уютно друг к другу прижавшись посреди просторной гостиной.              Что она им обоим понравится не сомневался почему-то никто.              А гитара здесь есть, Миша только что буквально мимо прошел. Новая, по сравнению с той, подаренной, черная, лакированная, рядом с футляром со старой, что только не видевшей скрипкой висящая. Плюшевый медведь с большими, как у Чебурашки, ушами тоже тут. И заложенная на нужной странице тетрадь с записанными аккордами — вот уж от чего как-то пришлось оттаскивать детей.              Вспоминает и думает, что надо будет как-нибудь подарить к этому всему Саше рояль. И квартиру его старую у квартирантов отобрать — там как раз есть подходящий для него зал…              Над городом сверкает хорошо видная в темнеющем небе молния, освещает купола Спаса на Крови. Далеко, но ярко, так сразу и не поймешь, пройдет ли стороной…              Но он способ проверить знает, научился еще когда-то в детстве: если между молнией и громом сократится время, значит, гроза к ним идет, — и считает про себя.              Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.              На десятой секунде звучит гром, прокатываясь эхом от самого залива.              — А знаешь, что? Хочу, — отвечает. — Мне нравится, как ты играешь.              И много что еще. Хоть бы и та строчка про Садовое, обручальным ставшее кольцо. Мысль-то дельная…              Он так-то думал уже об этом. Не мог не думать. Не после всего что было и сколько вместе прошли — тут и, правда, в пору уже замуж звать. Что сам больше жизни любит, так то и вовсе истина неоспоримая. И, знает точно, что взаимно.              Им просто никак не к месту. Не вовремя! Не сейчас!.. Он с уверенностью-то сказать не может, что через пару лет случится, а тут предложения какие-то. Вот как-нибудь потом… Когда не будет перед носом маячить черная грозовая туча с ее неопределенностью, да.              Туча ведь большая, зловещая. Какие у него часто в середине лета бывают. И грозы такие, чтоб ливень стеной и ураганный ветер, деревья вековые с корнем выворачивающий, чтоб потоп потом на улицах.              И если Саша на это предложение согласится, конечно. Хотя попробуй тут усомнись после такой-то речи…              Да и стоит ведь здесь, в пальто замотавшись, к плечу прислонившись с ветреной стороны, чтоб дым на него не шел.              И все же — не время!..              — Тогда не стой здесь долго, мне ее настроить надо. И хотелось бы сегодня еще спать лечь.              — У нас все выходные впереди, выспимся.              — Или нет?..              — Заметь, ты сам это сказал!..                            Следующая молния появляется, когда они в квартиру возвращаются — и высвечивает в окне их мутные отражения.              Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.