8
15 октября 2022 г., 19:33
— Офицер Кагами, — надрывно спросила девушка, вытирая любезно предоставленным платком не желающие останавливаться слезы. — Вы что, правда думаете, что я вам сейчас чем-то еще помогу?
Истерика, закончившаяся буквально пять минут назад, не произвела на офицера Хоши Кагами никакого впечатления. Подобное в участке было не редкостью — он бы даже не вспомнил точное количество мамочек, рыдающих за своих отпрысков только на этой неделе.
Допросная уже второй час сотрясалась женскими рыданиями, но ничего существенного узнать так и не удалось, а история, рассказанная девушкой, почему-то абсолютно не вписывалась в рамки логики.
— Прошу вас, — черноволосая заглянула в его глаза, — поверьте, я бы никогда не стала врать полиции. Я не такой человек. Пожалуйста, — она отвернулась на мгновение, вытирая слезы, и вновь уперлась в него взглядом, — позвольте мне быть рядом с братом, когда он очнется. Если он очнется.
Ее захлестнула новая волна слез.
С Эйкой Баджи было тяжело — ее личное дело насчитывало только пару штрафов за превышение скорости, но сейчас она оказалась втянута в массовые разборки с двумя потерпевшими с огнестрельными ранениями, а кроме всего прочего ее брат — нынче покойный Кейске Баджи — имел не менее семи приводов за драки и мелкое хулиганство. И, к тому же, состоял в банде, в ходе стычки с которой и погиб.
— Насколько я знаю, у вас с Курокавой Изаной нет кровного родства, — офицер вновь посмотрел на лежащее на столе досье на парня. — И он два раза отсидел в колонии за приличные статьи. Не удивительно, что он получил подобные ранения.
— Мы выросли вместе, господин Кагами. — Она понемногу успокаивалась, но сбитое дыхание все никак не приходило в норму. — Его опекун, Шиничиро Сано, был мне близок. После его смерти у Изаны начались проблемы с головой, но я даю слово, что я найду любые деньги и оплачу ему терапию. Я готова поставить свою жизнь на кон, если это гарантирует, что он будет в порядке и в безопасности.
Хоши тяжело вздохнул и запустил руку в черные с уже видимой проседью волосы, раздумывая, что со всей этой ситуацией делать. Почему-то цельная картина все никак не хотела складываться.
— Я вот чего не могу понять, — начал он, — вы утверждаете, что в Курокаву и Какуче стрелял Кисаки Тетта. Но по всем бумагам он примерный школьник, ни разу не замеченный ни в чем незаконном. Не потрудитесь объяснить мне это?
— Ублюдок был тем, кто промыл мозги больному Ханемии и подговорил его пырнуть брата, — Эйка сменила печать на злость. — И тем, кто утром дал битой по руке Эмме Сано, целясь в голову, тоже был он. И поверьте, офицер Кагами, если бы его не остановили, на его руках была бы кровь еще двух пусть и не святых, но все же людей.
Мужчина откинулся на стуле, смотря в потолок. А может ли быть, что...?
— Офицер Кагами, — позвали его из-за приоткрытой двери. — Парни приехали с трупом с пистолетом, который мы искали.
Он обернулся на молодой женский голос, ожидая продолжения.
— Тетту Кисаки сбил грузовик. Насмерть. При нем находился пистолет, из которого стреляли в тех двоих, — она помедлила, вчитываясь в короткий отчет. — И в нем не хватало ровно трех пуль.
Хоши возложил локти на стол и опрокинул лицо в ладони.
— Можете идти, Баджи, — устало прохрипел он. — Подпишите бумаги на пункте и мы свяжемся с вами позже, — девушка все еще не могла переварить информацию, но благодарно закивала. — Хорошей дороги.
***
— Их должны были привезти несколько часов назад, посмотрите, пожалуйста, — Эйка наклеила на скулу любезно предоставленный медсестрой пластырь и оперлась руками на стойку, внимательно наблюдая за махинациями старшей сестры в большом стационарном компьютере. — Двое парней с огнестрельными. Первый смуглый блондин, у второго шрам на пол лица. Одного ранили в район ключицы, второго — в грудь. — А вы, собственно, кем обоим приходитесь? — спросила пухлая женщина, тоже сидевшая рядом со старшей за стойкой. — Сводная сестра Курокавы. Блондина, — ответила уже почти трое суток не спавшая Баджи. — Я была там, когда все случилось, и очень за них обоих боюсь, — она подняла на собеседницу красные заплаканные глаза, которые говорили больше, чем любые письменные подтверждения кровного родства. — Пожалуйста, хотя бы скажите, живы ли они. — Один прооперирован и отходит от наркоза, лежит в пятьсот шестой, — ответила вторая. — Ваш брат все еще на операции, других сведений не поступало, — и дополнила, чуть помедлив, — в двести первом. Эйка рванула к лестницам быстрее, чем женщины успели сказать что-то еще. В голове крутилось обнадеживающее "жив", и она, всю свою жизнь не верящая ни в одного из общепринятых богов, про себя молилась сразу всем. Если они существуют, то хоть бы уберегли, хоть бы послали чудо и спасли, дав ему возможность дышать и жить, не страдая от чужих и собственных ошибок. Она была уверена, что сорвется и умрет от неизвестности прямо там, у кабинета под номером двести один, но горящая табличка "идет операция" давала ей надежду и силы держаться. Чтобы отвлечься, он вспоминала события прошлого, связанные с раненым парнем, убеждая себя в том, что это ни за что не будут последние хорошие воспоминания о нем. Да, он сильно изменился. Да, у него конкретные беды с головой. Но сейчас же двадцать первый век, ведь так? Научились лечить даже шизофрению и в какой-то степени рак, так какие проблемы могут возникнуть с вербальной агрессией и обсессивным синдромом(девушка почему-то была свято уверена, что это именно он)? Он сильный, он со всем справится. Даже если ему будет тяжело, она не оставит его. Больше никогда. — И что это? — недовольно спросил парень с глазами цвета радиантовой орхидеи, видя на своем пороге неугомонную Баджи с внушительных размеров картонной коробкой в руках и улыбкой до ушей. — А вот распакуй и увидишь! — она бесцеремонно прошла внутрь все той же маленькой квартиры-коробки, в которой Курокава жил последние несколько лет, и не разуваясь села прямо на пол, положив картонное сооружение перед собой. — Тебе же интересно? Нож в руки и вперед. Она была права — парню было ужасно интересно, что чудище притащило с собой, и поэтому спустя минуту он открыл верхнюю часть коробки, откинув ее назад, и так и застыл, глядя на гитарный корпус из лакированной ели с примесями красного дерева. — Это ямаховский "Дредноут", — объяснила она. — Крутой, да? Еле достала. На куске ровного картона, наполовину утыканного обрезками пенопласта, лежала светло-бежевая акустическая вестерн-гитара, сверкая своей новизной. Та, старая, в углу, была похожа на нее так же, как нищий походил бы на короля. Тонкий гриф, ослабленные железные струны, замысловатый орнамент и темно-коричневая окантовка вместо классической светлой захватили его внимание полностью. Но у него все еще был один вопрос: — Зачем? — он поднял искренне удивленные глаза на девушку, ожидая объяснений. — Она твоя, Нана, — Эйка не переставала улыбаться, смотря на смесь эмоций на его лице, — а я заберу твою. Будешь учить меня. Баджи видела, как ему понравился подарок. Чтобы набрать нужное количество денег, она, семнадцатилетняя, вынуждена была пару недель устраивать перфомансы на улицах — не менее двух в день разных местах. Со временем все получилось, и сейчас главное — чтобы Изана не дал заднюю. Ей уже не так сильно хотелось научиться играть, как просто провести с ним побольше времени. Ему сейчас это было очень нужно. — Учить тебя... чему? — переспросил он, проводя по деке пальцами, так и не решаясь вытащить инструмент из плена синтетической упаковки. — Играть, конечно же! — удивилась она его непониманию. — Давай, доставай, настраивай и забацай что-нибудь из классики! Знаешь Queen? Когда из кабинета вышел человек в белом халате, держащий в руках заполненные бланки, расфокусированный взгляд Эйки сосредоточился на нем позже, чем она успела к нему подскочить с вопросами "Что с ним?". — Два сломанных пальца, семь ребер, пулевое ранение в легкое с последующим внутренним кровотечением, — прочитал молодой мужчина с листа, слегка щурясь, — Прооперирован, сделана трахеотомия, пульс стабилен, фиксацией костей и дальнейшим лечением будет заниматься Минато Хираеги. Можете выдохнуть, но навещать разрешат не раньше, чем переведут из реанимации, это минимум пара дней. И Эйка действительно выдохнула с облегчением. И тут же упала на рядом стоящий стул, расслабляясь и позволяя себе немного задремать.***
За эти двое суток, пока Курокаву не перевели из реанимации, девушка ездила домой лишь раз — сходить в душ, переодеться и в итоге уснуть на двадцать часов — и то с подачи Манджиро. Состояние Эммы стабилизировалось — она уже приходила в сознание и могла недолго разговаривать, но пока только с врачом, даже родных еще не пускали. В руке у нее находились четыре титановые пластины, призванные снова подарить ей возможность когда-нибудь самостоятельно ей управлять. Радовало, что все обошлось и удар не пришелся на голову — тогда последствия были бы непоправимыми. Когда она вернулась в окружную больницу спустя почти сутки компенсации сна, Изану уже перевели в палату. Видимо, не без помощи кого-то из их знакомых при деньгах, они с Какуче лежали вдвоем в двухместной платной. Она кинулась туда, как только узнала, где та находится, но было уже по факту бессмысленно — посещения после семи были запрещены, а это предвещало еще одну бессонную ночь в больнице. К счастью, та прошла гладко и все так же в тоскливой полудреме. Увидеть Курокаву, хоть и до шеи замотанного в бинты и с многочисленными гипсовыми пластами, было счастьем. Он еще спал, когда пришла Баджи, но зато бодрствовал Хитто. Они несколько минут шептались об исходе битвы и проблемах с полицией (если быть точнее, их удивительного отсутствия), после чего она присела к койке беловолосого. Просто так, молча наблюдать, что он все-таки жив и дышит — пусть и через трахеальную трубку, но все же жив и все же дышит. — Это называется «гармонии», и если ты их выучишь, то легко сможешь подбирать взаимозвучащие аккорды в любой последовательности, — объяснял Изана черноволосой. — Поищи справочники и потренируйся дома, у тебя уже неплохо получается. А девушка пыталась повторять за ним движения пальцев, невероятно злясь на его природно длинные в противовес своим пока еще коротковатым. А может, дело в проблемах с мелкой моторикой? Шел уже четвертый месяц их «обучения», и Эйка действительно делала успехи, а Курокава не забывал тыкать ее носом в ошибки и помогать с их исправлением. Он действительно был неплохим учителям — даже при том, что периодически ощутимо лупил ее по рукам. Он раскрылся для нее с другой стороны: пусть и был младше на пару лет, с музыкой Изана был на «ты». Это, неоспоримо, был самый настоящий природный талант. И, к удивлению Баджи, во время игры он был спокоен, как удав, словно медитировал: закрывал глаза, опускался в нее по полной, потряхивал головой в такт и в принципе выглядел, как нормальный человек, без привычной агрессии и злобного огонька в глазах. — Я хочу написать песню, — сказала девушка, уперевшись в него взглядом. — Я не знаю, с чего начать, но я очень хочу это сделать. У меня даже есть мелодия в голове, но я не знаю, как ее подобрать. Научи меня. — Писать или подбирать? — получив в ответ кивок, парень закатил глаза и попросил: — напой. Спустя несколько минут бесконечных повторений он подобрал ее с первого раза. — Эй, маленький брат, — шептала Эйка спокойно спящему Изане, так и не решившись положить ладонь на его здоровую руку. — Все обязательно будет хорошо.***
Когда Изана очнулся, его первыми словами было "уебывай". И не сказать, что Баджи ожидала от него чего-то другого. Но уходить совсем не собиралась. Курокава никогда не был добрым и вежливым, чаще всего от него можно было услышать только холодные упреки или насмешки. Но девушка знала, видела, что он просто маленький сломленный человек. Эта его одержимость семьей всегда была ей понятна — он, выросший в одиночестве, вдали от бессовестно отказавшихся от него родителей, мечтал о большом доме, любящих и любимых людях и простом тихом счастье. Но путь к этому самому счастью был слишком тяжел и абсолютно непонятен — и, кажется, он неосознанно перепутал его с путем к жестокой власти. Пока блондин не приходил в сознание, они много разговаривали с Хитто — о прошлом в детдоме, о Черных Драконах, разговор заходил даже об искусстве и литературе. Эйка пообещала при возможности принести из дома пару томов "Саги о Форсайтах" Голсуорси, которую она упорно расхваливала как "отличное чтиво для скучных больничных дней". А потом проснулся Нана. — Ты вряд ли ненавидишь меня сильнее, чем я сама, — говорила ему Баджи, смотря прямо в сияющие яростью глаза. — Я объяснюсь позже, если ты позволишь. А сейчас отдыхай. Я вернусь завтра. Она бы, наверное, даже не ушла, если бы манипуляционная сестра два раза подряд не послала ее домой прямым текстом. "У нас есть часы посещения" — говорила она, — "И это касается всех без исключения. Больным надо отдыхать". Да и ей, собственно, тоже не мешало бы. — Что это было? — спросил блондин, как только пальцы девушки остановили перебор струн, а голос затих. — Это та мелодия, которую я подбирал? Ты сама написала текст? — Да, — отвечала девушка, — я хочу спеть ее Шину. В этот момент все встало на свои места. Весь год, что он знал Баджи, он замечал эти ее взгляды в сторону Шиничиро, которые тот то ли не замечал, то ли намеренно игнорировал. Сано был настоящим идиотом, чтобы не заметить подобное. — Ты влюблена в него. Это, определенно, было утверждением. — Я бы не стала несколько недель сидеть над текстом, чтобы просто порадовать обычного друга, — съязвила девушка. — Да. Очень давно. — Надеюсь, он хоть на пять минут перестанет быть тупым идиотом. — Курокава закатил глаза и подтолкнул собирающуюся Баджи в плечо. — Уебывай, Чудище. — Пока-пока, маленький брат! — рассмеялась черноволосая. — Если он опять пошутит что-то про сигаретные заводы, я откажусь от идеи мирить вас и признаю, что он хуила! — Ты когда-нибудь обязательно отъебешься от меня, да? — Никогда!***
Так пролетали дни. Эйка отсиживала в палате парней все часы посещений, в основном разговаривая с Какуче о литературе, а с Изаной — в одну сторону — обо всем, что происходило в ее жизни тогда и происходит сейчас на улицах. Казалось, ему было абсолютно плевать, но первую неделю даже просто говорить ему удавалось с огромным трудом, так что приходилось терпеть все эти бессмысленные, по его мнению, монологи. Но постепенно защита пробивалась. Из раза в раз, слыша на свое "уходи" твердое "больше никогда", помимо злости на свою беспомощность и ситуацию в принципе он начал чувствовать облегчение. Это, наверное, сыграл очередной закрытый гештальт — Курокава наконец увидел полную картину случившегося в две тысячи третьем, на которую так усердно закрывал глаза все это время, не ставя во внимание болезненную привязанность чудища к брату. Она так старательно терлась вокруг него, искала, пыталась исправить ошибки прошлого, и до сих пор отказывалась уходить навсегда, хоть их со смертью Шина фактически больше ничего уже не связывало. И этот факт почему-то согревал, мелькая чем-то, отдаленно напоминающим давно забытую надежду, хоть он и принципиально отказывался это признавать. Спустя еще две недели Хитто выписали, а Изане только-только вытащили трубку из горла и провели срединные анализы (к счастью, динамика была положительной), так что ему предстояло валяться еще примерно столько же — но, если повезет, к началу апреля он уже сможет выписаться самостоятельно под свою ответственность. Какуче навещал его так же — каждый день, с самого начала и до самого конца приемных часов. Они втроем сидели и говорили о чем-то отвлеченном (правда, чаще всего говорили именно Баджи с Каку), обсуждали новости или играли в карты. Изана свыкся с ее присутствием. Снова. А Эйка потихоньку начала ощущать себя живой.
