протянув руку сквозь время

С каждым днём становится холоднее, уже конец ноября. Всё вокруг меняется, время течёт, и только в школе оно как будто застыло. Прошла неделя с тех пор, как мы с Минчаном виделись. СынУ, что удивительно, даже не думает смотреть в мою сторону. Наверное, потому что ощутил исходящую от меня опасность и решил пока не трогать, не знаю… В любом случае, для нас обоих лучше будет сделать вид, что ничего не было, и тот парень, которого я тогда приложил об стену, сейчас с нами в классе. В реальности же было так — он находится в тяжёлом состоянии в больнице. СынУ в ту ночь написал мне, и сон пропал совершенно, как и желание идти в школу утром. «Он чуть не умер. Ты отлично постарался.» Я сглотнул, сел на кровати, продолжая сверлить взглядом экран телефона. «В этом виноват ты и твои игры, разве нет? Тому парню тоже досталось.» «Так он отсосал тебе?» Я скривился. «Не неси чушь. Просто оставь меня в покое, если не хочешь проблем.» «Это не конец, Ёнсын-а. Обещаю, что следующий раз понравится тебе ещё больше ;)» С тех пор он игнорирует моё присутствие. Даже не толкает, когда проходит мимо, и после тех сообщений мне кажется это максимально странно, ведь поганец точно что-то задумал. Ломать голову бесполезно, и потому каждый день проживаю так, будто ничего не было, и всё идёт своим чередом. Дома так же появляюсь с некоторой неохотой, но борюсь с желанием вновь уйти к Ёнхо и позволяю маме обнять меня. Отец по-прежнему не собирается обращать никакого внимания на происходящее вокруг, потому просто коротко здоровается со мной, когда я захожу на кухню. Там я не позволяю себе находиться слишком долго и практически сразу ухожу к себе, но однажды звук захлопнувшейся книги заставляет остановиться. Я поворачиваюсь к отцу. — В гостиной тебя ожидает подарок. Не забудь забрать. — Подарок? Он коротко кивает и старается улыбнуться. Но, видать, мой вопросительный, даже непонимающий взгляд сумел вывести его из себя, потому он эти попытки бросает и небрежно кидает книгу на столешницу барной стойки, вздыхая. — Мы с мамой должны улететь в командировку на два месяца. Это подарок на Рождество. — Вот оно как… — Надеюсь тебе понравится. А теперь иди. Его вечное безразличие — это уже что-то обыденное, но, когда я увидел его попытку показаться хоть немного мягче и добрее, в сердце больно кольнуло. Я ухожу в гостиную почти сразу, чтобы он не заметил мои слёзы, и забираю чёрную коробку с журнального столика. Мне заведомо известно, что в ней, но я всё равно радуюсь так, словно обнаружу внутри нечто необыкновенное и совершенно завораживающее. В какой-то степени, так и есть. Я захожу в спальню, сажусь на кровать и тут же достаю из маленькой коробки сферу на деревянной подставке. Лишь потом получается разглядеть, что в ней какой-то цветок — хрупкий, с прозрачными лепестками, такой маленький, что толком и не поймёшь сразу, что он вообще есть. Я некоторое время изучаю крохотное создание перед тем, как поставить сферу на полку, к остальным, и затем, перед этой же полкой замираю. Что-то неясное, мутное мне удаётся различить на самом крупном шаре. Оказывается, скол, и это выводит из равновесия. Ничего особенного, конечно, но для меня это сравнимо с катастрофой — образ идеального искажается, он теперь запятнан. Стоит сказать маме уволить ту молоденькую горничную. Скорее всего, она всё-таки нарушила запрет и побывала в моей комнате. *** В какой-то из особо противных, пасмурных дней СынУ не выдерживает. Он не стесняется задирать меня прямо при учителях и затем зажимать со своей свитой за школой, и это совершенно не играет мне на руку. Уже не получится изловчиться, как в прошлый раз. Мы не в тёмной подворотне, и запутать сбившихся в кучку полудурков оказывается в разы сложнее. Теперь пришла моя очередь получать по заслугам. СынУ не говорит прямо, что это месть за одного из них, но своими ударами и силой, которую он в них вкладывает, явно это показывает. Я бы поступил так же… — Я лишь выполняю просьбу друга, окей? Смысл произнесённых слов доходит не сразу, он вообще пропадает из разума с каждым новым ударом, потому что, кажись, я отказываюсь воспринимать даже голос СынУ, чего уж говорить о его существовании. Друг… Как он вообще посмел назвать меня своим другом? Не было ни единого намёка на то, что мы в принципе способны с ним поладить, он ведь сам дал это понять. Возможно, я ошибся лишь раз — не стоило вестись на провокацию и идти куда-то по первому же зову. Но тогда ведь… — Минчан… — Что? СынУ жестом останавливает избивающих меня, садится на корточки и склоняется ближе. Я не слышу биения собственного сердца, не замечаю уже даже, что давным-давно валяюсь беспомощной тушей на асфальте. Его шёпот обволакивает меня, и я ухмыляюсь, нахожу каким-то чудом силы подняться на колени. СынУ, как обычно, равнодушный и только готовится в любую секунду напасть. — Я тоже выполнял просьбу друга… Хон Минчан хотел, чтобы я смог защититься от подобных тебе уродов. — Ты о том ушлёпке? Нет смысла ему что-то объяснять, надо было ещё тогда это понять и просто игнорировать. Медленно расти, учиться, чтобы в итоге действительно была хоть какая-то защита и возможность дать сдачи. Отец был неправ, когда говорил о моей хилости и непригодности. Я правда способен на многое. Я это чувствую. Но мне страшно ранить чувства мамы — она в жизни не переживёт, если я ещё раз посмею прийти домой избитым. В доме тогда наступит хаос, виной ему будет её истерика и причитания. В тот раз мне удалось избежать запрета закрывать дверь в мою спальню, потому что, скорее всего, маму вразумил отец. Его слово всегда было для неё значимее, чем чьё-либо ещё. Это удивительно — не думал, что он настолько мне доверяет… — Ушлёпок, не знающий меры, здесь только ты. Я рывком поднимаюсь на ноги и бегу на него, припечатывая затем к земле. Почему-то его верные друзья не торопятся оттаскивать меня, совершенно потерявшего разум и разъярённого, от своего самого главного и лучшего друга, и только смотрят, как я нещадно бью СынУ по лицу. А когда из его носа начинает течь кровь, мои руки обхватывают его шею, и я сжимаю её, сдавливаю с каждой секундой всё сильнее. Он уже не сопротивляется, его помутневший взгляд направлен неизвестно куда. И только после этого я наконец расслабляюсь и отпускаю СынУ, слезая с него и падая рядом. В висках гремит сердце, трудно сосредоточиться на происходящем вокруг. Краем глаза я замечаю, как один из шайки СынУ подходит к нему, наклоняется и проверяет, жив ли тот. Конечно, жив, что с ним сделается. На меня по какой-то причине совершенно не обращают внимания. Мне только и остаётся, что закрыть лицо руками — солнечный свет, рассеянный вуалью плотных облаков, как будто становился ярче. Спину обжигает холод асфальта, но так в разы спокойнее — надеюсь, хоть он сумеет утихомирить весь тот ураган, что успел разбушеваться за эти несчастные пятнадцать минут. Вскоре становится совсем тихо. Голоса затухают, я с трудом поднимаюсь на ноги и обнаруживаю, что СынУ и его компании уже нет — наверное, решили отвести беднягу в лазарет. Мне бы тоже надо, но повернуться к выходу из подворотни я не успеваю. Меня окликает знакомый голос. — Ким Ёнсын! Хочу наконец сказать ему спасибо. А ещё, чтобы он отстал от меня, ведь я определённо выиграл спор. Только что. Доказал не только ему, но и самому себе, что способен защититься. Пошатываясь, я оборачиваюсь и с улыбкой встречаю Минчана — мне не видно его лица, он стоит слишком далеко. Добровольно он навряд ли бы подошёл ближе, потому приходится идти на хитрость. Стоило мне только мелко вздрогнуть, прикрыть глаза и вновь опуститься на колени, он вмиг оказался рядом. Его ладони мягко ложатся на мои плечи, сам он склоняется надо мной и хмурится. Но молчит. Думаю, это идеальный момент. — Хон Минчан, я выиграл. — Что-то не видно. — И всё благодаря тебе. — О чём ты? Его растерянность заставляет меня усмехнуться и мысленно дать себе подзатыльник — всё должно было произойти не так. Эта благодарность направлена совсем не на то, но объяснить это невозможно, и это злит. Но затем становится плевать — пусть сейчас это звучит так, словно я благодарю его вообще за всё, что он успел сделать для меня. На самом-то деле, он всегда был рядом. Я чувствовал его присутствие каждый раз, когда проходил по узеньким улочкам, но пытался это игнорировать и только еле улыбался — сам не понимаю, чему именно. Либо от ощущения того, что я нужен ему, либо просто потому, что я пренебрегал им и считал надзор с его стороны нелепым. Всё-таки, ощущение нужности больше греет сердце, позволяет цветку самолюбия вновь распуститься и зацвести. Оно как будто самое правильное, что могло возникнуть в душе, и потому я полностью проникаюсь им, беру Минчана за руку и приближаюсь к его уху. — Спасибо. Выходит сипло, слишком неловко, однако я продолжаю. — Я хотел сказать это в нашу первую встречу, а возможности не было. Прости… Он отстраняется, смотрит на меня, как на придурка, но это только сперва. Если честно, эмоции на его лице мне всё труднее различать, потому что сохранять сознание чистым невероятно тяжело — ещё немного, и оно совсем затуманится. — Знаешь, как это звучит? Он обнимает меня, жмётся ближе и даёт положить голову на своё плечо. Так немного легче, и я наконец прикрываю глаза. — Как? — Звучит так, будто ты помирать собрался. — Я не хочу умирать… Но и жить так, как жил раньше, не хочу. — Правда? Я облизываю губы. По моей спине ползёт неприятный холодок, но у меня получается побороть лёгкую дрожь в теле. Сейчас снова придётся вернуться в тот день, пережить его и потерять, а затем испытать такой силы ненависть к самому себе, что выть охота. — Да, это правда. Я всегда прятался за чужими спинами, и всё было в порядке. — Что изменилось? Хоть я и часто прокручиваю те дни в памяти, говорить о них всегда в тысячи раз сложнее. Особенно с кем-то, кто так сильно похож на него. — Нет, я не могу… — Почему? Ты не хочешь говорить? — Да. Очень больно. И тогда Минчан обхватывает моё лицо ладонями. Смотрит с таким недоверием, словно сомневается в каждой мысли, что проскальзывает у меня в голове. Словно то, в чём я был убеждён всё время, неправда, чистой воды обман и не имеет никакого веса в реальности. — Расскажи мне. — Я никогда не считал нашу дружбу чем-то ценным. Именно поэтому он умер. Из-за меня, ведь тогда я мог всё поменять. Большим пальцем Минчан стирает кровь с моей губы. Тепло его рук успокаивает, вместе с тем становится горько просто от его присутствия — мне сложно найти причину смерти Юнсона в чём-то, кроме собственного равнодушия. И Минчан это видит. Должно быть, даже злится из-за этого, потому что и близко не думает, что я способен на что-то плохое. — Ты ничего бы не поменял. — Нет, я мог хотя бы попытаться, но и этого не сделал. Он теряет терпение. Резко выдыхает, поднимает меня на ноги и вдруг смотрит на крышу школы. Моё сердце замирает, когда он совершенно спокойно, даже холодно произносит то, чего бы мне никогда и ни от кого не хотелось бы услышать. — Я тоже этого хочу. Просто взять и исчезнуть, потому что всё бессмысленно. Как ты посмеешь остановить меня? Я молчу, раздумываю, но придумать ответ не успеваю. Он усмехается, должно быть, потому что замечает растерянность на моём лице, и отворачивается. Достаёт из кармана сигареты с зажигалкой и закуривает. — Ладно, не отвечай. Прощай, Господин. Теперь можешь вдоволь насладиться победой. — Ты нужен мне. Он выдыхает дым и вновь оказывается рядом. Меня окутывает едкий запах, исходящий от него, но так даже лучше. Мне нравится, что он стал таким жестоким. Нравится, что ведёт себя иначе. Он не Юнсон, он другой, и потому во мне словно что-то меняется. Сам не до конца понимаю, каким образом, но я повторяю уже шёпотом: — Нужен.