Очень приятно, Роза

      – Это конец.       Роза вскакивает с кровати, потирая сонные глаза рукой, трясет огненной головой и озирается вокруг, щуря глаза от света. На кровати, мерно читая журнал, аристократически-надменно закинув ногу на ногу, скользит по длиннющим строчкам Малфой. Очки немного спадают на острый бледный нос, совсем белая, кристально чистая оправа и ядовито-зеленый галстук вовсе не контрастируют с приторно-красными махровыми занавесками сбоку. Ужас-то какой.       – А ты что здесь делаешь?       Скорпиус совсем чуть-чуть приоткрывает рот, вскинув тоненькие белёсые брови, пытается выдать что-то чёткое и отрывистое, дабы, нет, не оправдаться, чисто удовлетворить любопытство, странное такое, неосознанное. Как-то не совсем выходит.       – Если через окно влетел, то тебя скоро поймают и накажут, – Уизли скрещивает руки на груди, расслабленно откидываясь на твердую ребристую спинку кровати, ощущая нездоровый холод железных прутьев горячей спиной.       – МакГонагалл впустила, – он еще на секунду отрывается от чисто гриффиндорского, слишком наполненного всякой довольно-таки стереотипной чушью журнала, снимает очки, собственнически подсаживается рядом, вынимая аккуратно и медленно из старой сумки, увенчанной Слизеринским гербом, апельсин.       Роза отрешенно потупляет взгляд, начиная то ли от смущения, то ли от чего-то еще более важного разглядывать пол, не по-женски, не по-гриффиндорски отводя внимание.       Все видели, понятно тебе?       Они всё видели.       Уизли прикрывает глаза, силясь выдавить хоть одну-несчастную слезиночку в доказательство безмерному своему горю вперемешку со всей абсурдностью ситуации, но, черт его дери, внутреннее расстройство является только внутренним, да к тому же никак не может найти должной значимости аргументов и потому нервно курит в сторонке, не то чтобы не давая, но не веля давиться пафосной и в какой-то степени вредной проблемой собственного комфорта.       – Есть и хорошие стороны, ясно? Можно вместе ходить, – Малфой растянул действительно аристократически худой рот в приветливой и в должной степени обольстительной улыбке, не по-малфоевски, вовсе не цинично и не грубо объясняя плюсы.       Он тоже заботится. Ему тоже не всё равно.

***

      Это поначалу казалось вовсе не хорошей идеей: расхаживать, взволнованно схватив друг друга за руки, стесняясь в это время не только любопытной публики – себя самих.       Чертовым матово-прозрачным светом горят и переливаются впереди огни длинных толстеньких свечек, мелькают десятки пар и троек копошащихся студентов, шум, бесконечные разговоры, чавканье, всё сразу — бьёт в уши, нервирует, совсем не так, как раньше.       Рука, холодная и мокрая, неловко, глупо, по-детски сжимающая бархатный идеально отглаженный рукав платинового джемпера, сильнее дёргает, безжалостно добивая несчастные пятнадцать сантиметров ткани.       – Не забудь, что нам к разным столам.       Скорее дружеское предупреждение, нежели издёвка.       – Я не дура, Скорпиус.       Морщится от страха и непривычки. Десятки глаз.       Сердце как бешеное колотится о грудную клетку, прошибая рёбра, перехватывая сбившееся с обыденного ритма дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох.       Снова вдох.       – Спокойнее, Роза. Мы не на войну – на завтрак.       Роза фыркает. Сдавленно, некрасиво, сдувая огненную прядь с мокрого лба.       Отцепляйся. Отпускай, черт возьми. Отпускай.       Миранда за Слизеринским столом открывает рот и чуть не падает в обморок, так и не донеся ложку, полную тягучей сладкой каши, до рта в алой рамке фирменной помады.       Уизли смотрит в наиболее безопасное место, выпрямляя осанку и стараясь придать себе гордый вид, чуть более величественный, чем обычно, ищет спасенья в улыбке Минеры МакГонагалл, выцепившей их двоих среди сотни студентов. Она даже одобрительно кивает, заметив неловкое смущение, и продолжает разговор в Флитвиком.       – Верно, мы сошли с ума, – Роза ухмыляется, растекаясь буквально по плечу друга, сдерживая озноб, пробивающий её изнутри.       Тёплая, абсолютно спокойная рука обхватывает ее плечо. До стола Гриффиндора – пару шагов, пора сдавать назад.       – Я хочу ходить вместе каждый день, – Скорпиус отстраняется и собственнически утыкается носом во вьющиеся длиннющие волосы, закрывающие щёку; улыбается и шепчет что-то совсем непонятное, откуда выпирает лишь «только представь, о чём нас сейчас спросят».       Эрреро сплёвывает, шепча Миранде прямо в пурпурно-алое ухо: «Это он что… поцеловал её?», она в свою очередь отворачивается, процеживая сквозь сплошную полосу сцепленных зубов:       – Мне нет до этого дела.       Маркес ещё твердит что-то подозрительно-смазливое Скорпиусу, а Лили на противоположном конце Большого Зала громко объявляет Альбусу, что «им» не хватало только фанфар и огромного цветочного поля.       Переглядываются они смущенно и бегло, через метры отмечая то ли печаль, то ли нежданную победу в глазах обоих.

***

      – Господи, Джеймс, что мне с ней делать?       Длинные аккуратные ветки плакучей ивы свисают вниз, на темно-изумрудную траву, и тянутся к прозрачной воде гладкого спящего озера. Две новенькие метлы валяются у самых её корней, выпирающих на несколько дюймов из-под земли, и оба их хозяина, забравшись повыше на сваленные беспорядочно в одну кучу коряги, болтают о всякой ненужной ерунде.       – Если бы мы решили всем объявить о нашей дружбе, тебе было бы стыдно идти со мной вместе на завтрак? – Скорпиус потерянно подкидывает снитч и ухмыляется как-то по-особенному горько. Горечь жжет, ездит по ушам, путается в ветках и застревает в головах.       – О-о-о, нет. Перед тем как подойди в Гриффиндорскому столу, я бы просто врезал тебе хорошенько, чтобы смыть пятна со своей чистейшей репутации, не подлежащей никакого рода осквернениям, – Джеймс смеется, хрюкая через слово, и треплет ниже сидящего Скорпиуса по взлохмаченной от ветра голове. – За то, что Лили назвала вас «женихом и невестой», Роза объявила, что не будет говорить с ней, насколько её хватит.       В темноте не видно красного лица, не слышно, как сглатывают слюну, не чувствуется, как потеют руки.

***

      – Это нормально, что мне разрешают?       Голос врезается в необъяснимую тишину, в крохотные алые уши, теплые, горячие от смущения и чего-то ещё непонятного, странного. Она вздрагивает от звука его голоса, не в Выручай-комнате за шахматами, не в тайной каморке Хогсмида с кружкой сливочного пива на столе, с общей трубочкой и теплыми губами, по очереди, до хрипоты в одиноких смешках. Это её комната, и она пустая. Её наполняют два пылающих тела, сгорающих в собственном соку, в собственных эмоциях.       Что с тобой, Роза? Что с тобой после того случая? После того, как все видели?       – Ничего сказать не хочешь?       Это рвётся наружу. Это не держится внутри больше. И Альбус, слушающий каждый вздох и обрывистое молчанье, прерываемое стонами, всхлипами, только утешать и может; она ведь не плакала, ревела, потому что никому, ни единой душе за пять лет не могла ничего рассказать. Выдавить из себя хоть крупицу здравого смысла, признаться самой себе.       Я не хочу ничего скрывать. Ни слова.       – Джеймс чисто сработал, Скорпиус. Я почти не догадалась, – победный выдох.       – С самого начала ведь знала, кто ступеньку заколдовал, да? – и сожаление почти отсутствует. – Роза, тебе же тоже надоело. Пожалуйста, скажи, что надоело.       Они уже сидят молча, и напряжение натягивается на резные зубья кровати, отрастает от дубовых основ длинными басовыми струнами. Роза прокусывает нижнюю губу до крови, тянет худые пальцы ко рту и готовится грызть ногти в темноте, для чего? Снять напряжение.       – Боже, перестань!       Малфой срывается первым. Несётся через три кровати, перескакивает, садится рядом и жмёт влажную руку своей, идеально сухой, трясёт её за плечи, пытается одним взглядом выровнять дыхание.       Ты же не смотришь мне в глаза, Роза.       Посмотри.       – Мы дружим пять лет.       Звучит, Боже, как лирическое отступление перед скучной лекцией учителя. Совсем скучной, до боли в бронхах, до скрипа в изувеченном сердце.       – Я не говорила этого никогда. Пора, наверное.       Твою мать.       Кончики пальцев ползут по плечу, цепляют за спину, одним рывком заставляют согнуться под тяжестью сильных рук. Сверху нависает чёткая, ощутимая тень. Он не даст ей договорить.       – Я очень сильно люблю тебя, Скорпиус.       Все органы – наружу. Это не адреналин: изумление, яркое, видное, оно бьет через глаза, уши, нос, через все отверстия в голове, оно осязаемо, оно висит между ними обоими.       Роза просто не договорила. Она хотела сказать «как друга».       За пять лет общения ты узнаёшь человека, как облупленного. Знаешь, куда он положит ложку после того, как вытрет рот салфеткой, знаешь, какое перо он задумчиво выберет перед тем, как записать нудный и длинный конспект, знаешь, каким образом он волнуется, прокусывая пухлые губы, ногти, скрещивая тощие ноги в ярко-алом кресле, под цвет галстука.       Она не сердится.       Она никогда и ни за что не сердилась на него.       – Я тоже люблю тебя, Роза.       И это выбешивает, выводит из себя, заставляет задыхаться от недоделанных, наскоро слепленных и неоправданных эмоций, таких ещё детских.       Малфой не чувствовал себя ребенком. Он понимает больше, видит картины полнее и срывает перед выходом «в свет» розовые очки, через которые его верная спутница обычно видит такой прозаичный, обычный совершенно мир, наскоро склеенный из обломком чьих-то воспоминаний и представлений о прекрасном.       Бетти медленно закроет дверь, стараясь не шумно хлопнуть о косяк и не задеть шторы, шурша толстоватыми ногами, сразу же после того, как заметит две тёмные фигуры у дырчатого прозрачного окна медленно задыхающимися в объятьях друг друга.       – Твой… отец, – Скорпиус по слогам выговаривает последнее слово, стараясь не встретиться с подругой взглядом. – …разрешит тебе посетить Малфой-мэнор на это Рождество?       Уизли молчит, чертя что-то пальцем на вспотевшем окне.