На безрыбье и пират лекарство

— Видел что-нибудь? — спрашивает придерживающий верёвки Сапёр, как только Арсений спрыгивает на палубу. — Кажется, оторвались, — он поправляет жилет и отдаёт подзорную трубу, сразу направляясь к Позу с Антоном за штурвалом, чтобы разведать обстановку и с этой стороны, — пока. С поднятым гротом шхуна скользит в крутом бейдевинде как кусок сливочного масла по раскалённой сковороде — по словам Димы, если продолжат идти на такой же скорости, до залива доберутся уже сегодня на закате. Поз зевает, управляясь со штурвалом, а Антон сосредоточенно сверяет показания квадранта с координатами на карте — убеждается, что идут в нужном направлении, и не рискуют сами проехаться дном по спасительным морским хребтам. — На горизонте никого, — отчитывается перед ними Арсений. Дима испускает торжествующее «Хо-хо!». — Это хорошо, конечно, — Антон радоваться не спешит. — Но, вполне вероятно, ненадолго. Пока будем оставаться на мели, будем в безопасности. Арсений активно соглашается, мотая головой. — Поз, — он касается плеча штурмана, — справишься с такими манёврами? — Ещё бы, — тот фыркает. — И не такие финты выделывал, — забавно ведёт бровью, приосанившись больше в шутку, чем всерьёз, но Арсений в правдивости его слов не сомневается. — Прикиньте, сегодня поспим на берегу! — бодрится вдруг Антон. — Была бы рыба, развели бы костёр и нажарили вкуснятины… Арсений морщится. К рыбе его отношение не изменилось даже на море и при непосредственном контакте — а вот к Антону… После сегодняшнего ночного разговора внутри что-то перещёлкнуло, и глаза теперь видят его как-то совсем по-другому; словно до этого они встречались лишь по ночам в тусклом свете уличного фонаря, а теперь увиделись днём на залитой солнцем улице. С этого нового ракурса хочется подолгу его разглядывать, вспоминать рассказанное и пытаться совместить с предстающей перед Арсением из раза в раз картинкой — только ещё и контролировать, чтобы рот при этом оставался закрытым, а сам Антон не посмотрел в ответ. Как, например, сейчас. В груди что-то замирает, и Арсений передумывает отводить взгляд, чувствуя, как панически громко замолкает его внутренний голос. Антон тоже его разглядывает, исследует, явно о чём-то думает, и, в отличие от Арсения, преспокойно приоткрывает рот. Глаза, в итоге, отводит первым, но ощущения, что он сбежал, не остаётся — скорее кажется, что Арсения просто помиловали. Пока. Странное какое-то состояние, чертовски странное. На подходе к заливу замедляют ход, периодически вываливаясь за борт, чтобы убедиться в отсутствии опасности наткнуться на хребты, и на месте оказываются, конечно, не к закату — якорь удаётся сбросить только на рассвете. Выспавшиеся до этого Катя и Тёма с Макаром выступают на дежурство, а остальные расходятся по каютам, чтобы не утруждать себя переносом части вещей на берег в таком вымотанном состоянии. Из-за усталости радуется твёрдой земле под ногами Арсений с опозданием: осознание настигает уже ближе к обеду, когда он, не без помощи вытолкнувшего шлюпку на сушу до предела Макара и подавшего руку Антона, аккуратно ступает ногой в мягкий песок. Ещё какое-то время уходит на то, чтобы заново привыкнуть к отсутствию качки и побороть желание разуться — босиком походит потом, когда они вернутся из посёлка, хочется верить, с припасами. Антон уверенно ведёт их вперёд, с неожиданным восторгом рассказывая, сколько всего можно найти на Синопском рынке, и действительно приводит куда надо. Арсеньевы впечатления и от живописной дороги, и от посёлка, который на деле оказывается целым шумным городом, правда, портятся обилием насекомых, всё норовящих пролететь сквозь его лицо, — но при виде старинных крепостей, устроившихся на утёсах домиков, бухты вдалеке и, собственно, самого рынка, отвлечься получается почти без труда. Арсений смотрит на обилие пёстрых тканей да фруктов со специями и сам жалеет о собственном приказе экономить и брать только необходимое — рыбу, например, так уж и быть. Выясняется, что Тёма немного знает турецкий — ещё с детства часто приходилось разбираться с поставщиками-турками в портах и на сезонных рынках, поэтому и сейчас активно бегает между рядами, удивляя торговцев. Одна женщина дарит ему шёлковый платок совершенно бесплатно, «за красивые глазки»; Тёма забавно смущается и много благодарит, а потом отдаёт его Кате, замявшейся у рыбной лавки. С ней и остаётся, получив свою дозу объятий и взъерошенные волосы — Макар с Сапёром уходят за бочонком воды, а Антон с Арсением берут на себя мясо; и на засолку, и поджарить сегодня вечером на костре, приправив солью и соком лимона, в покупке которого Арсений себе отказывать не смеет. Антон отвлекается на дружелюбную бродячую собаку; приходится скормить ей пару кусков мяса, но жалеть о таком решении оказывается довольно сложно. Арсений треплет её по голове и расплывается в улыбке от такого радостного взгляда собачьих глаз — эта же улыбка и застревает у него на лице, как приклеенная, когда до активно виляющего хвостом пушистика добирается Антон. Тот с добрым энтузиазмом чешет её за ушами, дует губы и постоянно приговаривает что-то совершенно идиотским голосом: но собаке явно нравится. Арсению, если пробраться сквозь удивление проявлению такой Антоновой стороны, на самом деле нравится тоже. — О! — когда заласканная собака убегает дальше по своим делам, он замечает лавочку, до предела завешенную украшениями. — Тебе туда, — с насмешкой толкает Антона локтем. Тот цокает, поняв, о чём Арсений говорит, и бурчит: «А тебе — туда тогда», — указав на какой-то дом, прежде чем действительно подойти к этой лавочке. Арсений оглядывается на дом ещё пару раз, силясь понять, что Антон вообще мог иметь в виду, но в итоге машет рукой и тоже идёт к украшениям. — Нравится что-нибудь? — спрашивает, привстав на носочки, чтобы заглянуть ему через плечо и вежливо кивнуть что-то затараторившей женщине за прилавком. — Отстань, — снова бурчит Антон, а в руках одно за другим покручивает кольца с разноцветными камнями. — Да я же серьёзно, — Арсений обижается. — Можешь выбрать, я куплю. — С ума сошёл? — ошалело поворачивается Антон. — Не надо. — Да успокойся ты, отдашь деньги, когда на корабль вернёмся. — Не надо, — Антон цедит сквозь зубы. Нет, и всё-таки Антон с этой своей принципиальностью, где не надо, всё ещё Арсения раздражает. Это в каком-то смысле даже успокаивает — так понятней. — Фийяты… недир? — интересуется Арсений о цене, надеясь, что правильно запомнил этот вопрос, уже не раз прозвучавший из Тёминых уст. Женщина загорается ещё пуще прежнего и показывает на пальцах. Закончив, думает ещё миллисекунду и добавляет ещё один палец — а дороговато было и без него. Антон шикает на Арсения и хватает его под локоть, отталкивая от прилавка. — Спасибо, — приговаривает с натянутой улыбкой, — мы подумаем! Спасибо! Отводит подальше, игнорируя хилые попытки вырваться, прежде чем отпустить и повернуться к Арсению, демонстративно закатив глаза. — Я просто так просил не покупать, по-твоему? — Ну откуда ж я знал, что так дорого! — Они всегда заламывают цены, если видят, что человек не отсюда. Особенно, блять, на ткани и украшения. Теперь знай. — Я, вообще-то, тебе, идиоту, хотел… приятное сделать, — с раздражением в голосе признаётся Арсений. — Можно было и приличней среагировать, — отводит взгляд и скрещивает руки на груди, чуть не выругавшись, когда какой-то мужчина неосторожно проносится мимо, толкнув его плечом. Антон провожает его взглядом и заключает: — Хорошо, что деньги у меня. Арсений второпях и не заметил, как Антон отобрал у него мешочек — видимо, чтобы монеты точно не попали к той торговке. — Думаешь, вор? — Арсений ощупывает себя, будто у него было, что и откуда красть. — Не думаю — знаю, — усмехается Антон. Они возобновляют ход, и он вдруг с гордостью раскрывает ладонь, до того сжатую в кулак, у Арсения перед лицом. В руке лежит кольцо — без камня, но с какой-то гравировкой; наверняка на турецком. — Погоди, это ты?.. — Арсений в возмущении распахивает рот, обернувшись туда, откуда они пришли. — Ты… украл? — Господи, ты так удивляешься, — Антон искренне смеётся, засунув кольцо обратно в карман жилета. — Забыл, что я вор со стажем? — Если честно, забыл, — Арсений переходит с возмущения на странное восхищение. — И когда только успел? — Ты своим размахиванием деньгами у неё перед глазами неплохо так подсобил, на самом деле, — довольно улыбается Антон, а потом вдруг уводит взгляд куда-то вперёд, продолжая шагать: — За это спасибо. И за… инициативу тоже. — Да без проблем, — Арсений фыркает, но обиженным теперь только притворяется. Проходят мимо того большого дома с зашторенными окнами, и Арсений снова задумывается: — А почему ты сказал, что мне сюда? — хмурится и спрашивает, дотронувшись Антонового предплечья, чтобы привлечь внимание. — Потому что дом богатый? Взгляд отстранённо цепляется за кучку девушек в довольно открытой одежде у входа, и только когда они, шумно переговариваясь, оказываются совсем близко, до Арсения доходит, что они направляются к ним. — Сейчас поймёшь, — смешливо шепчет Антон ему на ухо со спины и делает пару шагов назад, растворяясь в толпе как раз к тому моменту, как девушки окружают Арсения. — Эй? — зовёт он, уже не на шутку испугавшись. И женщины, и девушки в нарядах, которые при ближайшем рассмотрении в «приличном» обществе запросто назвали бы вульгарными, что-то галдят, гладят Арсения по рукам, пытаются достать и до лица, и громко смеются, потихоньку вцепляясь в него и подталкивая к тому самому дому. Публичному дому — теперь-то уже ясно. Арсений пытается вежливо отказать: неловко машет и головой, и руками, приговаривает что-то явно отрицательное, но его всё уговаривают — это понятно и несмотря на языковой барьер. Изредка даже проскальзывают какие-то случайные слова на русском — некоторые из них, вкупе с ситуацией в целом, заставляют кровь прилить к щекам, наверняка уже давно заалевшим от смущения. — Шаст? — уже в панике оглядывается он, пытаясь взглядом нашарить знакомое лицо. — Антон! Если по отношению к девушкам он испытывает неловкость, то на Антона, бросившего его в эту пучину, получается только злиться. Даже, кажется, хочется ударить — с каждым мгновеньем его отсутствия всё сильнее. И что он вообще имел в виду под этим своим «Тебе туда»? Совсем обнаглел? Не то чтобы для Арсения эта тема была в новинку: спасибо Серёже, который решил вызовом куртизанки спасти семнадцатилетнего Арсения от хандры по его несчастной влюблённости, что, как ему в тот момент казалось, обрекла его на страдания до конца жизни. Он тогда настолько потерялся, что и отказать не смог — всё прошло как в тумане и совсем не приятно для них обоих, хоть девушка всеми силами и пыталась убедить его в обратном. О той своей влюблённости он, справедливости ради, правда забыл уже через неделю, а вот с Серёжей не разговаривал ещё добрых пару месяцев. Ещё чуть-чуть, и Антона постигнет та же судьба. Как будто ему на это будет не плевать, честное слово… — Так, ладно, поразвлекались и хватит, — он появляется будто из ниоткуда, с очаровательной улыбкой и рукой на сердце в извиняющемся жесте рассекая толпу, чтобы приобнять Арсения за плечи и выдернуть оттуда, махая разочарованно залепетавшим девушкам на прощание. — Ты такой козёл, — вырывается из его хватки Арсений, пожалуй слишком экспрессивно размахивая руками, когда они отходят на безопасное расстояние. — Скотина. Сволочь! — Да чего ты? — теряется тот. — Что они с тобой сделали такого? Я же знаю, что деньги у меня — даже если бы, — он выделяет это теоретическое «бы», — они умудрились завести тебя внутрь, проверили бы карманы, и выпнули бы оттуда, как миленького. — А, ну это, разумеется, меняет дело! — Арсений иронизирует; он и сам пока не может объяснить, почему ему так обидно, но ему обидно чуть ли не до злых слёз — поэтому он сразу затыкается, поджав губы, и до конца закупки по большей части Антона игнорирует. Глупость полнейшая. Но виноватое выражение лица Антона и его периодически повторяющееся с разной интонацией — от раздражения и претензии до честного раскаяния — «Извини» слишком приятно отзываются в груди, так что Арсений, пожалуй, придержит свою отходчивость ещё хотя бы ненадолго. К вечеру на берегу чуть поодаль от корабля оказывается небольшой ящик рыбы, а на шустро сооружённом Тёмой да Серёгой вертеле над зажжённым костром крутится сочный кусок мяса с картошкой. На такой праздничный ужин собираются все, как только заканчивают с погрузкой воды да основной массы будущей солонины на шхуну. Кажется, можно ждать прилива — команда вот-вот зальёт всё вокруг слюнями. Поджаренное мясо — а кому-то и рыба — с картошкой кажется теперь едой богов, а запивается не поднадоевшим уже вином, а водой, пока на неё можно не скупиться. Настроение мгновенно подлетает вверх, и Арсению, несмотря на необходимость пить как можно аккуратней, чтобы вода не попала на кожу, вдруг тоже становится до ужаса хорошо. Он зарывается босыми ступнями в нагретый за день песок, откидывает корпус на собственные руки, вслушивается в то накатывающий, то отступающий шорох волн да потрескивание костра на фоне бодрых разговоров, вдыхает аромат горящих поленьев и еды, прикрывает глаза и улыбается, когда по пляжу в очередной раз скачет их хохот. При мысли, что, сложись всё немного иначе, он бы прямо сейчас распивал чаи в поместье, планируя свой бесспорно увлекательнейший отход ко сну, брови сами съезжаются на переносице. Скучать выходит разве что по мягкой постели и ощущению ароматной такой чистоты на коже — от ванны Арсений бы сейчас не отказался. Через какое-то время весёлые рассказы заканчиваются даже у Макара — или не рассказы, а силы, — и так же по-спокойному хорошо в наступившей тишине становится всем. А потом кто-то затягивает песню — кажется, молчаливый Сапёр чуть ли не впервые за этот вечер подаёт голос. Красиво так, низко, тягуче. Мелодия, по всей видимости, знакома здесь всем, кроме Арсения с Тёмой, потому что к Сапёру тут же присоединяется переливчатый голос потоньше — Катин. За ним следуют и хрипотца Серёжи, и вибрирующий Макаров бас, и бархат Антона с Димой, сливаясь в одно на удивление гармоничное целое. Арсений дышать боится, чтобы не спугнуть эту странную магию, будто искрящуюся в воздухе с каждой нотой. Он даже вздрагивает, когда Антон, Сапёр и Катя по неловкому сигналу Антона начинают пропевать слова, вместе с остальными глухо топая ногами и прихлопывая руками в ритм вдобавок ко всё тянущейся мелодии. Тёма радостно присоединяется к топаньям и хлопаньям, сверкая восхищёнными глазами — Арсений сейчас, наверное, выглядит не лучше. Начавшаяся довольно спокойно, но оттого не менее мелодично песня теперь становится бодрее, ритмичнее, веселее и ярче, хоть в словах и поётся о неминуемой смерти. Лирическому герою радостно сообщают, что он уже мертвец, когда Антон вдруг замолкает, оставив контрастные голоса Сапёра с Катей наедине. Арсений непонимающе поворачивает на него голову, продолжая хлопать, — тот с улыбкой наклоняется к его уху: — Потанцуем? Арсению кажется, что он ослышался, но Антон действительно ожидает ответа, приподняв брови в недосказанном вопросе и сверкая каким-то пугающим озорством. — Ты серьёзно? — шепчет он в ответ. Антон цокает и с ухмылкой разводит руками, мол «А когда я вообще был несерьёзен?». — Не-ет, давай как-нибудь без меня, — Арсений машет головой. — Да ладно, все свои, пойдём, — он толкает его плечом. — Да я не умею! — шипит Арсений. — Научишься! — с завидной решимостью шепчет Антон, а потом добавляет, почти не оставив меж губами и его ухом расстояния: — Не забывай, что у меня есть ещё два желания, и если я сейчас загадаю одно из них, выбора у тебя не останется. Нет, и всё же он человек совсем не приятный. Отвратительный даже. — Какой же ты… осёл, — Арсений тихо негодует — опять. Жаром чужого дыхания обдало будто не одно ухо, а всё лицо. Антон встаёт, чтобы всё с той же хитрецой во взгляде протянуть ему руку в приглашении — Арсений поджимает губы и со вздохом сжимает только обтёртую о ткань штанов ладонь, глазами отчаянно пытаясь его испепелить. Когда до оставшейся части команды доходит, что Антон задумал, они начинают хлопать звонче, а топать с удвоенным энтузиазмом — и даже пение прерывают, чтобы одобрительно засвистеть, прежде чем продолжить всё с тем же задором. Антон одним рывком поднимает Арсения, чуть не опрокинув на себя, и сразу втягивает в этот странный танец. Ногами отбивает ритм, заставляя песок лететь из-под пяток, улыбается с по-кошачьи довольным выражением лица и поднимает руку Арсения в своей над его же головой — тихонько тянет, как бы намекая покрутиться. Арсений слушается: оборачивается вокруг своей оси, тоже притопывая под «музыку», и оказывается вдруг прижатым к Антоновому боку. Тот смешливо выдыхает у него над ухом и отталкивает вбок — Арсений понятливо крутится и в эту сторону, театрально махнув и второй, свободной, рукой, когда снова оказывается повёрнут лицом к собравшемуся у костра полукругу. Улыбка незаметно прокрадывается на лицо и к Арсению, а внутри появляется какая-то весёлая лёгкость — полностью соответствует этим морским напевам. Оба продолжают пританцовывать уже по наитию, так, однако, и не расцепив рук, пока Антон не подхватывает его локтем под локоть, слипаясь плечом к плечу. Крутит, задирая ноги повыше, сначала в одну сторону, потом в другую — Арсений тихо смеётся. Ритм ускоряется; рука Антона снова перекочёвывает вниз, сжав чужую ладонь, но в этот раз Арсений успевает занять ведущую роль первым. С нескрываемым триумфом тянет вверх, заставляя теперь Антона поджать губы в улыбке и прокрутиться у него под рукой, неловко пригнувшись. Как-то одновременно сцепляются и вторыми руками — то делают пружинистый шаг друг другу навстречу, то отскакивают на расстояние вытянутых рук, со смехом подпевают себе под нос и изредка прерываются на эти нелепые вращения, ускоряясь вместе с мелодией и хлопками да топотом; кто-то, видимо, вообще догадался подставить под ноги пустые ящики, чтобы звук был острее. Голова кружится, дыхание сбилось, а подуставшие ноги так и норовят завязаться узлом и уронить своего хозяина в песок, и от всего этого так хорошо, что получается только по-идиотски улыбаться и крепче сжимать горячую руку в своей. Песня набирает максимальный темп и вдруг обрывается на самой звонкой ноте. Конец этого лёгкого безумия и командные хлопки со смехом и присвистыванием застают Арсения посреди того самого пружинистого шага навстречу к Антону — так они и замирают, поддавшись инерции и едва не столкнувшись грудью. Сцепленные руки так и остаются зажаты между ними. Антон оказывается непозволительно близко — так, что дышать мигом становится страшно, глаза впиваются в его потемневшие, не в силах сдвинуться с места, а меж рёбер начинают разгуливать бабочки. Антон скользит взглядом чуть ниже — Арсений тоже перескакивает на его приоткрытые губы. Пересохшие, но всё равно мягкие; особенно, когда Антон коротко проводит по нижней языком, немного увлажнив. До них ведь совсем легко дотронуться, нужно только встать на носочки… Выдохнуть оба решаются одновременно, как по команде, мигом отпрыгнув друг от друга. Вот теперь заметным становится и частое дыхание, всё ещё не восстановившееся после плясок, и бешено бьющееся сердце. Его, наряду с румянцем по всему лицу, Арсений тоже охотно списал бы на физическую активность — но и дураку понятно, что дело тут далеко не только в ней. Усевшись обратно, он, под всеобщий галдёж, мельком бросает взгляд на отсевшего в другую сторону Антона — тот прячется, неловко опустив глаза на огонь, но сразу возвращается к нему. Отблески тёплого пляшущего света выделяют и без того точёные черты лица. Снова хочется его нарисовать: вот таким, немного нервно постукивающим босой ногой по песку, открыто разглядывающим, таким… Красивым. С воды всё-таки переключаются на вино и, поболтав ещё немного, решают закругляться. Спать уходят на корабль, потому что большинство в конечном итоге предпочитает песку в штанах гамаки и кровати — даже изначально настроенный на отдых на берегу Антон с этим соглашается. До шхуны они доплывают в разных шлюпках, и Арсений усиленно пытается заставить нахлынувший поток мыслей о том, что он вообще к нему чувствует, подождать хотя бы до завтра. Сейчас устал — и телом, и переполненным мозгом, и всё рвущейся сделать или сказать какую-нибудь глупость душой. Он аккуратно, как можно выше относительно линии воды, хватается за верёвочную лестницу и в кои-то веки, пользуясь наличием ног, карабкается сам, без посторонней помощи. Антон, вместе с отступившими уже было волнениями, нагоняет его уже у капитанской каюты, когда все расходятся, запрятав остатки сегодняшней роскоши в трюм и пожелав друг другу спокойной ночи. — Хотел сказать спасибо за танец, — с наигранной вальяжностью начинает он. — Не стоит благодарности, — не менее театрально язвит Арсений. — Мне всё равно совсем не понравилось. — Да? — Антон удивлённо хмыкает. — Надо же, мне так не показалось… — Когда кажется, креститься надо, знаешь, как говорят? — Арсений фыркает, вспыхнув — хорошо, что в этой полутьме его наверняка плохо видно. — Я спать иду, Шаст. — Да стой ты, — он мягко хватает его за предплечье, — погоди. Я кольцо тебе отдать хотел, как подарок… или взятку, ты там уже сам смотри. Арсений несколько поражённо замирает. — То, краденное? Вот уж спасибо. — Нет, если не хочешь, не надо, — Антон разводит руками. — Оно мне просто… большевато, а тебе, может, как раз подойдёт. Куда-то же надо его девать. — Хорошо, — Арсений притворяется, что соглашается исключительно из снисходительности, — посмотрим. Давай его сюда. Антон вкладывает нагретый теплом его руки кусочек металла ему в ладонь. Арсений, даже не пытаясь разглядеть кольцо в таком плохом освещении, просто булькает «Спасибо» в ответ. — Интересно, что на нём вообще написано, — мерить печатку он не торопится, лишь прячет в широкий карман. — Наверняка какое-нибудь оскорбление, — Антонова улыбка, в отличие от металла кольца, словно отсвечивает даже в темноте. — Или признание, — не подумав, усмехается Арсений. Улыбка сползает с лица, и он взволнованно вглядывается в ту, что напротив, скрытую теперь губами и, кажется, мгновенно смягчившуюся. В наступившей тишине, покалывающей уши изнутри, Антон делает ещё один шажок навстречу и наклоняется к его лицу — неторопливо, будто давая возможность передумать. Арсений не передумывает. Арсений прерывисто выдыхает, когда его губы сминают чужие. Антон тёплый — горячий даже, а в его губах сейчас и вовсе словно средоточие огня. И во рту, с привкусом вина; на языке, который Арсений сам по наитию нашаривает своим, еле сдержавшись, чтобы не заскулить на месте, когда поцелуй охотно углубляют. И в руках, сначала обхвативших за шею, а потом спустившихся на талию, тоже. Антон первым издаёт какой-то несдержанный тихий полустон — внизу живота начинает крутить, и узел лишь затягивается туже, отдавая жаром в пах и голову, когда Арсения вжимают в деревянную стену у двери его же каюты и влажными поцелуями переходят на шею. Руки натягивают ткань рубашки, пока до приятного сильно сжимают бока, а Арсений и сам шарится по чужой груди, обхватывает спину, завороженно оглаживает торчащие лопатки, идёт ниже, непостоянно дыша и подставляясь под каждое касание… Это какое-то безумие. Нет, правда: то, как резко и далеко унесло крышу, вдруг не на шутку пугает. — Шаст, — Антон вздрагивает, услышав хриплый голос, и поднимает голову, оторвавшись от широкого выреза на его груди. — Блять, — в штанах ноет, в груди — тянет, но вот в голове, затылком которой Арсений несильно бьётся о стену, паника, и складывать слова в адекватные предложения оттого только сложнее. — Прости, я… блять, я не могу. Антон потерянно отодвигается, и Арсений, хоть и чувствует себя последним идиотом и отморозком, сбегает в каюту прежде, чем тот успевает что-нибудь сказать; иначе правда или заорёт от этой запутанности на месте, или, ещё чего, разрыдается, как не умеющий по-другому справляться с эмоциями от чего-то нового и пугающего ребёнок, или просто взорвётся, запачкав все соседние двери. Он садится на постель, пустым взглядом уткнувшись в пол, и чувствует, как что-то колет бедро. Кольцо. Арсений достаёт его из кармана и совершенно отстранённо надевает на безымянный палец. Размер подходит идеально.

***

Арсений наклоняется над планширем, сложив на него локти, и крутит печатку на пальце в попытках побороть разбуянившееся желание нырнуть в лазурную воду. Там почему-то легче, словно все проблемы отступают на десятый план, а назойливая мошкара мыслей тут же захлёбывается и тонет. Борется затруднительно, поэтому он поворачивается спиной к морю и смотрит теперь на по-утреннему суетящуюся на палубе команду. Сразу тянет присоединиться к этому копошению, но Арсению там, в общем-то, места пока нет. Курс он уже утвердил, Катины записи по запасам перепроверил, бюджет на остановку в Константинополе рассчитал, с Антоном сдержанно поздоровался (эта задача далась труднее всего), — теперь остаётся только довериться грубой силе да Диминым навыкам за штурвалом и ждать приближения нужной им части берега. Кстати об Антоне; он спрыгивает с фок-мачты прямо по курсу — надетая навыпуск рубаха слегка задирается, оголив мягкий на вид бочок и, кажется, даже небольшую подушку животика над самой кромкой штанов. От такого обыденного зрелища как-то совсем не обыденно тянет в грудной клетке — за последнюю неделю это ощущение стало появляться так часто и по таким пустякам, что хочется биться головой о поверхность фальшборта и то ли никогда больше Антона не видеть, то ли смотреть на него беспрерывно ещё неделю, пока не надоест. Арсений сейчас взвоет. Желание выбрать выход получше и спрыгнуть за борт усиливается до упора, когда Арсений понимает, что пялится — а Антон пялится в ответ. Никаких сил на дуэль взглядов нет, поэтому Арсений просто моргает, как будто вообще случайно на нём остановился, и отворачивается. Сама непринуждённость. От неловкости и чувства вины закладывает лёгкие каждый раз, когда подобное случается — а сегодняшний сон и последовавшее за ним самоудовлетворение никак не способствуют облегчению ситуации. Всю неделю Арсений старательно отгонял от себя воспоминания о поцелуе вместе с размышлениями о том, что было бы, если бы он не испугался и не сбежал так позорно, — и всё это только чтобы яркая визуализация и слишком живые ощущения в конце концов догнали его во сне. Теперь кажется, что Антон по одному только его виду мгновенно всё поймёт. Узнает и о том, в каком разгорячённом состоянии проснулся Арсений, и о том, как он сдался собственному возбуждению и дал воображению волю — как явственно вспоминал, чувствовал каждое касание рук, губ, языка, бёдер… Как представил, что Антон спустился ниже: задрал рубашку, коснулся сосков пальцами, прижался щекой к натянувшему штаны бугорку, а потом и к обнажённому члену, щекоча дыханием и наверняка покалывая кожу щетиной. Как представить продолжение сил не хватило, потому что осталось только закусить губу, изогнуться в смятой постели, ускоряя движения собственной руки, и кончить, обильно заляпав собственный живот, всё ещё сокращающийся от оргазма и частого дыхания. Оттирать сперму сухой простынёй пришлось сильно позже, потому что Арсений ещё полежал в прострации, глядя в потолок да пытаясь понять, что с ним не так и почему он завис в этом подвешенном состоянии, когда — казалось бы! — всё предельно просто. Краснота с раздражённой от грубых обтираний не менее грубоватой тканью кожи живота не сходила ещё долго. А теперь, вот, от совсем не грубого взгляда зелёных глаз переехала, кажется, и на лицо. На следующий день после того поцелуя Арсений честно пытался завести об этом разговор, извиниться, кольцо вернуть, — да что угодно, лишь бы хоть как-то сгладить ситуацию. Но как только он об этом заикнулся, Антон просто коротко улыбнулся, прервал его фразой: «Да всё путём, не парься», — и, чуть не передумав по пути, взъерошил ему отросшие уже волосы. Это, кажется, был последний раз, когда они общались не по поводу дел корабельных, не говоря уже о явном избегании любых физических контактов, хотя раньше Антон ими уж точно не пренебрегал. — Тёма! — взгляд Арсения удачно падает на мальчишку, и он радуется, словно нашёл своё спасение. Отчасти так и есть: любое отстранённое общение сейчас лучше бесконечных монологов в собственной голове. Арсений подходит к приветливо заулыбавшемуся поварёнку и хлопает по плечу. — Держишься молодцом, — хвалит с искренней гордостью, осознав, что они вообще давно вот так просто не разговаривали. — Спасибо, капитан, — Тёма светится. — Я, на самом деле, очень сильно хочу уже в Константинополе побывать… Вообще поспать на суше и немножко оторваться от моря звучит прекрасно, а Шаст ещё и сказал, что там ещё красивей, чем в Синопе, а это, ну, — он изображает руками что-то бесформенно-восклицательное, — уже ого-го какой показатель! Арсений про себя отмечает, что с Антоном они, значит, вот так просто разговаривают. Не то чтобы это новость: Артём с самого начала этого путешествия смотрит на него восхищёнными глазами, а Антон, разумеется, вниманием его не обделяет. Как и любого другого члена команды, каждого из которых он считает другом… кроме, пожалуй, самого Арсения, учитывая всё произошедшее. Повезёт, если там хотя бы равнодушие, а не ненависть или, того хуже, отвращение. — Ну, раз Шаст сказал, значит, так и есть, — грустновато ухмыляется Арсений, снова автоматически нашарив его взглядом: тот болтает с Серёжей, улыбается даже. — Он ещё так вкусно турецкий кофе расписывал… Жаль, что воду тратить нельзя, да и деньги тоже, а то купил бы и варил нам всем каждое утро. — На корабле мы кофе, конечно, попьём очень вряд ли, но купить тебе чашечку в городе, я думаю, смогу себе позволить, — Тёма снова светлеет вместе с Арсением. — Да и сам попробую, чего там, интересно ведь… — Спасибо вам огромное, — он, растрогавшись, сводит брови домиком. — Это вообще необязательные траты, но если получится, я буду очень рад. — Вот правильно, не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — наставляет Арсений. — Для начала надо сойти на берег, дойти до города и найти, где этот кофе подают вообще. Да и тебе, может, не понравится вовсе. Кофе тоже не все любят: Антону вот, видимо, по душе, а с тобой ещё посмотрим. — Не-е, — Артём легонько отмахивается. — Шаст вообще чай больше любит, фруктовый, такой там тоже продают. Арсений вскидывает брови: удивляется то ли самому Антоновому предпочтению, то ли тому, что он так просто поделился им с Тёмой. — Кстати, — он вспоминает, когда снова ловит себя на кручении кольца на пальце, и снимает его, протягивая Артёму, — сможешь перевести, что здесь выгравировано? — Не уверен, но могу попробовать, — он пожимает плечами и берётся за кольцо двумя пальцами. Тёма щурится, вглядываясь в надпись и проворачивая печатку по кругу, чтобы прочитать. Арсений тоже участливо нависает у него над плечом, будто это должно помочь. — Кажется, — наконец заключает он, медленно прочитав слова одними губами, — что-то вроде «От смерти нет лекарства». От всего, мол, есть, а от смерти нет. — Спасибо, — Арсений задумчиво благодарит и надевает печатку обратно. Он почему-то чувствует себя разочарованным. Как будто ждал от кольца знака какого, или фразы вроде «Не возлежи со старпомом своим», а тут что-то едва-едва философское и не шибко-то подходящее под жизненную ситуацию. — Подходим к берегу! — гулко оповещает Макар. Арсений с Тёмой переглядываются и одновременно оборачиваются: пляж действительно совсем близко, и действительно пустует. Значит, не зря предпочли его основному порту с другой стороны, значит, обнаружить их, в случае чего, и правда будет сложнее. Ступить на берег получается уже к полудню. Солнце здесь светит будто ещё ярче, чем на корабле, так что к городу торопятся все — чтобы найти, где укрыться, да попить чистой воды. В этот раз процессию возглавляют Сапёр с Серёжей, который здесь тоже уже не в первый раз — Арсений это помнит ещё по его рассказам о былых приключениях, которые он так любил слушать. В черте города за высокими каменными стенами целая куча народу самого разного социального уровня, каждый из которых шумит похлеще активно снующих над головами чаек. Улицы напичканы домами, жмущимися друг к другу бок о бок, мимо то и дело проносятся повозки, а вдалеке виднеются огромные купола мечетей. От вида такого уровня построек захватывает дух — приходится напомнить себе прикрыть рот. Теряются в этом великолепии абсолютно все; приходится с трудом, но всё же найти уголок потише и решить, чем стоит заняться первым делом. Договариваются встретиться у пристани в юго-западной части города через несколько часов и Тёму, как самого коммуникабельного, отправляют найти и нанять несколько человек в помощь, чтобы послезавтра помогли дотащить до корабля бочонки с вином и водой да мешки с припасами. С ним уходят и Серёжа с Макаром — один планирует включать обаяние и торговаться, а другой для пущей безопасности. Остальные расходятся на разведку — продукты покупать сегодня, учитывая, что отплывут они не раньше, чем через пару дней, смысла нет, а вот узнать, где всё нужное продаётся, очень даже полезная затея. Арсений же, как капитан, берёт на себя ответственность за поиск места для ночлега — до лёгкого головокружения удивляется, когда Антон, как старпом, вызывается пойти с ним. Тоже, разумеется, безопасности ради. — И что? — Арсений всплескивает руками с какой-то вовсе не запланированной претензией в голосе, когда они остаются наедине. Если с галдящим окружением вообще можно это так назвать, конечно. — Ты знаешь какие-нибудь хорошие места? Ты же здесь был, чай-кофе пил? — Хорошие места знаю, но на них, я боюсь, не хватит нашего бюджета. — Н-да, а решить проблему кражей, как ты любишь, тут не выйдет… — Ну, — Антон щурится, сделав ладонью козырёк, бросает взгляд в небо и сам становится похож на яркое солнце, — это как посмотреть… Я бы мог решить нехватку бюджета… — Нет уж, — категорически возражает Арсений, возобновляя ход. — Обойдёмся и без этих твоих… талантов. — Как знаешь, — Антон пожимает плечами. Бродят так долго, что сковывающая неловкость в общении сменяется чем-то вполне смахивающим на комфорт, и без того не первой свежести одежда становится мокрой от пота, а лица блестят на солнце, несмотря даже на прикрывающие их поля шляп, — но подходящего места так и не находят. Одно Арсению не нравится, потому что больше смахивает на таверну без каких-либо гарантий, что ночью к тебе в постель не ляжет чужой пьяный мужик, другой постоялый двор на самом деле скорее полежалый, в третьем воняет то ли дохлятиной, то ли тухлятиной, в четвёртом чересчур тонкие стены, сквозь которые даже днём доносятся не совсем пристойные звуки, а из пятого их выводит сам Антон — узнал во владельце кого-то, с кем делит не самые приятные воспоминания. — Ты невыносимый, господи помоги, — выстанывает Антон, прикрыв глаза пальцами, когда в шестое место Арсений отказывается даже заходить: слишком маленькое. — Ты и сам нас лишил одного из вариантов, забыл? — Одного! — он выделяет в отчаяньи. — Одного, Арсений! Не пятидесяти! — А вот, может, именно этот двор мне бы приглянулся, если бы не твой старый знакомый, — Арсений язвит в ответ. Он свои критерии отбора считает вполне разумными. — Я уже сомневаюсь, что такое с твоими возвышенными вкусами вообще возможно. Арсений хочет ответить, но натыкается глазами на что-то вроде ресторана через дорогу, и парирует другим: — О! — указывает в эту сторону рукой. — Хочешь чаю? Фруктового? — Арсений елейно улыбается, со всей невинностью хлопая ресницами. — Ух-ты! Если честно, не отказался бы, — вдруг расплывается во вполне искренней улыбке Антон и, загоревшись, сразу шагает в указанном направлении. Арсений, вообще-то, ожидал другого: ну какой чай в такую погоду? Тут впору будет загореться буквально, безо всяких метафор. Но Антон летящей походкой поднимается на вымощенную площадку и занимает свободный столик под тентом. И правда чай собрался пить?.. Что ж, ладно. Хочет пылать адским огнём, значит будет — Арсений даже заплатить не против. — Вот этот буду, — заключает Антон через минуту скрупулёзного изучения небольшой брошюры, тыкнув пальцем в одну из строк и спрятав, наконец, высунутый всё это время от тяжких раздумий кончик языка. — А ты ещё, вроде, говорил, что кофе здесь хорош? — Арсений с сосредоточенным видом утыкается в меню и закидывает ногу на ногу. — Не помню, чтобы мы с тобой о таком беседовали, но да. Вот этот могу посоветовать, — он наклоняет бумажку к себе и, нашарив взглядом нужную строку, указывает пальцем и на неё. Значит, пылать им адским огнём вдвоём. К ним очень вовремя подходит миловидная девушка с пошарпанной записной книжкой и карандашом — видно, принимать заказ. Арсений отвечает своим «мерхаба» на её и указывает на нужные пункты в брошюре. Антон с любопытством смотрит на его молчаливые потуги и вдруг выдаёт: — Можешь ещё попросить сахар принести? Арсений смотрит на него испепеляющим взглядом, но тот лишь невозмутимо смотрит в ответ, отчего-то пытаясь сдержать улыбку. Он бы ответил, что если Антону так надо, то он и сам может применить свой длинный язык по назначению и выговорить заказ, но не хочется задерживать девушку, да и выставить себя перед ней переругивающимися идиотами тоже. Поэтому он снова утыкается в бумажку у себя в руках. Ничего похожего на сахар не находит и набирает в грудь воздуха, осознав, что сейчас идиотом себя выставить всё же придётся. Девушка с интересом наклоняет голову, когда он принимается перебирать слово «сахар» на всех известных ему языках, параллельно демонстрируя, какой он сыпучий, и как люди вертят головой да гладят животы, прикрыв глаза от неземного удовольствия, когда пробуют его на вкус. Антон тихонько прыскает, переглядывается с девушкой, и та тоже расцветает во вполне себе приятном смехе. — Кроме сахара ещё что хотите? — спрашивает она на немного ломанном, но русском, ярко улыбаясь. — Спасибо, нет, — просто отвечает Антон сквозь смех, и девушка уходит, с шутливым укором мотая головой. Арсений с укором не столь шутливым наклоняет голову и поджимает губы: — Очень смешно, Шаст. — Да ладно тебе, — тот отмахивается. — Ты с этими постоялыми дворами меня так умотал уже, что я не удержался. — А тут многие знают иностранные языки? — Насколько мне известно, да. Очень уж много здесь иностранцев останавливается и очень уж часто. — И как ты узнал, что именно она нас поймёт? — Арсений откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. — Так это ж постоялый двор, — Антон запрокидывает голову, указывая на здание, у стен которого они сидят. — Неплохой, кстати, но дороговатый. Слушай, — взгляд у Антона проясняется, — у меня идея, — а у Арсения плохое предчувствие. — Раз уж тебе так сложно угодить, а здесь, я уверен, — Антон фыркает, — вашей светлости должно понравиться, то вот тебе и моё второе желание. Или задание, называй, как удобней, главное, засели нас именно сюда. Судя по гордому виду, он наверняка ожидал, что Арсений сейчас запаникует, взвоет о сложности такой миссии и станет молить о пощаде, но не тут-то было! План и его жертва зарождаются в голове мгновенно: да и напитки им как раз всё ещё не принесли, так что намеренно искать встречи с le personnel не придётся. И то, что на первое его желание Арсений отреагировал именно такими паническими мольбами, сейчас не играет роли. — Да запросто, — он усмехается и ведёт бровью, демонстративно усевшись в позу ещё более расслабленную. — Я договорюсь. Антон явно настораживается, но пока не всерьёз: наверняка думает, что Арсений блефует. Возможность доказать обратное, тем временем, уже приближается к ним с подносом, и Арсений, поблагодарив за кофе и настроившись на нужную частоту, осторожно задерживает девушку: — Скажи, а ты ведь в этом здании работаешь? — спрашивает, натянув мягчайшую улыбку из своего арсенала. — Да, — девушка смягчается вслед за ним. — У вас же можно остаться на ночлег? Скажем, если нас восемь человек. — Да, — девушка снова кивает с тем же подплавленным выражением лица. — Мы так долго плыли, устали жутко, — страдальческим тоном признаётся он: девушка в ответ мотает головой так участливо, что Антон чуть не давится своим чаем. — Я всё бы отдал за отдых в хорошем месте для своих друзей, но у меня украли кошель… Последние деньги решил потратить на то, чтобы горло смочить мне и моему приятелю в этот жаркий день, — он указывает на ошалело сдвинувшего брови Антона. То, что горячие напитки мало соотносятся со спасением от жары, девушку ожидаемо не смущает. — Сможешь нам помочь? Может, ты знаешь человека, с которым можно договориться, или… — Не надо договариваться, — прерывает его девушка, ласково погладив по плечу. — Я сама знаю свободные комнаты. Приходите сюда после вечерней молитвы, я покажу. — Спасибо тебе, — Арсений снова расплывается в улыбке и вкладывает ей в руку монеты, прежде чем оставить на костяшках лёгкий поцелуй. Взгляд Антона чувствуется кожей. Девушка же румянеет и, отблагодарив на турецком в ответ, скрывается за углом. — И какого чёрта это сейчас было? — Антон отчего-то раздражён. — Как что? — Арсений одаривает очаровательной улыбкой и его тоже. — Я договорился, чтобы исполнить твоё же желание. Что-то не так, приятель? — он выделяет последнее слово, ссылаясь к собственной формулировке при уговоре. Антон пилит его взглядом ещё с полминуты, а потом задаёт в воздух совсем потерянный вопрос: — Нет, а как она согласилась? Почему? — Говорил же, — Арсений пожимает плечами и прячет в своей чашке довольную улыбку, — я очень обаятельный. Он отпивает кофе — тот отдаёт на языке приятной терпкостью и чудесным образом сочетается с нежным вкусом незнакомого Арсению происхождения, но не горчит. — М, — коротко мычит он, кивая сам себе. — Ты был прав! Кофе здесь действительно вкусный. Антон издаёт нервный смешок в собственную чашку, пахнущую чем-то сладковато-тропическим даже сквозь кофейный аромат.