На безрыбье и пират лекарство

Арсений стоит у двери в чужую комнату и всё пытается найти в себе решимость, чтобы постучать. Не находит — ждущим хозяина щенком садится на пол напротив, спиной облокотившись о прохладную стену, и вздыхает. На улице темно, хоть из маленьких окошек на цокольном этаже, куда их поселили, и сложно разглядеть хоть что-то. Зато услышать можно: по городу разносится пение муллы, приглашающего на последнюю, ночную молитву. Переливчатый голос, и без того искусственно усиленный, эхом отскакивает от домов, мягкой волной достигает ушей каждого, завораживает. Арсений бы окунулся в это полностью: сел бы и вслушивался, прикрыв глаза, но любезно набранная специально для него горячая ванна не ждёт. Собственно, поэтому он и здесь: слишком поздно дошло, что ванна здесь обыкновенная, узкая и с высокими бортиками, а значит, выбраться из неё самостоятельно будет затруднительно. Особенно учитывая, что шуметь им нежелательно, а рыбина размером с человека, скользким грузом плюхающаяся на плитку, тишине точно не поспособствует. Да и лежать на холодном полу, обсыхая, чтобы банально выйти из комнаты и вернуться в свою, тоже перспектива малопривлекательная. Ещё и, как назло, Макар с Сапёром, будучи единственными людьми, способными легко его поднять, куда-то с деловым видом ушли. Просить Диму, Серёжу, или, тем лучше, Артёма, сейчас довольно попивающего кофе, с Катей кажется издевательством над ними же, поэтому остаётся один человек, просить которого о подобной услуге хотелось бы сейчас меньше всего. Или, что ещё хуже, больше всего — Арсений пока не определился. Эта тяга к колкостям, коими непременно сопровождается любой их разговор, и коих сильно не хватает, как только эти разговоры кончаются, вообще похожа на какое-то нездоровое извращение, но об этом Арсений старается пока не думать. Плохо старается, да, но тем не менее… — Ого, — Арсений вздрагивает, услышав знакомый голос, и вскакивает с пола, чуть не уронив подсвечник с зажжённой свечой. — Ты чего тут? Арсений открывает рот и теряется в незнамо откуда взявшихся светлых кудрях Антона — в итоге просто поднимает брови в немом вопросе и некультурно указывает пальцем на это потрясающее пушистое недоразумение у него на голове. — Да, я, — Антон хватается пальцами за прядку спереди и косится на неё, отпустив, чтобы та забавно спружинила, — к Кате вот ходил, чтобы постричься немного. Длинные волосы надоели уже, а тут и голова мытая, и возможность есть… Он смущённо отводит взгляд. Только сейчас Арсений замечает и отсутствие щетины — Антон сразу кажется совсем ещё мальчишкой. До жути красивым мальчишкой. — Тебе, — Арсений с улыбкой запинается, понимая, насколько, наверное, нелепо это прозвучит из его уст, — идёт. — Спасибо, конечно, — теперь Антон явно притворяется, что не смущён, — но ты-то тут что забыл? — У меня одна просьба… мне очень не хотелось идти за этим к тебе, но, понимаешь, ты единственный, кто хоть сколько-нибудь на это сгодится, поэтому, — Арсений заранее оправдывается, быстро проговаривая слова. — Давай ближе к делу. Что случилось? — Антон хмурится. — Ничего! — слишком, наверное, активно восклицает Арсений. — Просто, — делает глубокий вдох, — мне надо, чтобы ты помог мне вылезти из ванны и дотащил до комнаты, когда я помоюсь, — тараторит на выдохе. Он наблюдает, как брови Антона медленно поднимаются, складываясь в две высокие дуги, а с ними дёргаются и кончики покусанных губ. Странно; раньше следов «угрызений» на них видно не было. — Интересный способ заигрывания, — в конце концов прыскает он. — Да какое тут заигрывание, — бубнит Арсений, — это больше походит на открытое приглашение в постель. Антон прыскает ещё раз. — Я понимаю, как это выглядит, — Арсений смягчается и смотрит с искренней просьбой, хотя Антона явно это всё дико веселит. — Но мне правда помощь нужна, а кроме тебя просить некого. Я и за спины их опасаюсь, и за цельность своих костей да головы… — А за меня, значит, можно не опасаться? — Да что с тобой станется, — Арсений с улыбкой отмахивается и упирается руками в бёдра. — Ну так что, поможешь? — Слово капитана закон, — он всплёскивает руками и вздыхает так тяжело, будто ему действительно не оставили никакого выбора. — Пошли давай. Арсений ведёт дорогу, освещая путь свечой, и усиленно притворяется, что его это всё ни капельки не смущает. Как он планирует притворяться, когда они дойдут до комнаты, и придётся раздеться, вопрос хороший. Можно было бы попросить отвернуться, пока нижняя часть тела не превратится в хвост, но как-то это глупо — что он, монашка какая, что ли? — Отвернись. И всё же он просит, когда своей свечой поджигает ещё несколько, расставленных по комнате, и времени на пооттягивать не остаётся. Антон фыркает: — А ты забыл, да, что я всё уже видел? — вопросительно изгибает бровь, усевшись на табуреточку у бортика ванны. — Тогда тебя почему-то ничего не смущало, хотя выпендриться ты решил прям средь бела дня. — Я не выпендривался, — возражает Арсений. — Я тебя проучить хотел за отвратительное первое задание. — Мне такие методы воспитания нравятся, — Антон хмыкает. Сверлит Арсения взглядом, видимо наслаждаясь тем, как стремительно краснеет его лицо, а потом всё же со вздохом отворачивается. — Давай. Скажешь, как смотреть можно будет. — Спасибо, — Арсений своего облегчения старается не показывать, спрятав благодарность за плохо отыгранный сарказм. Только сейчас, когда он опускается в тёплую воду, до Арсения доходит, что Антона можно было бы попросить подождать его сигнала за дверью, но с другой стороны так ведь совсем неинтересно. Причём им обоим. Ну простоял бы Антон там, в коридоре, молча, как своеобразный охранник, пока его бы не окликнули, ну поторопился бы Арсений с мытьём в полной тишине, чтобы не заставлять его ждать слишком долго — скучно, да и не расслабиться нормально. И вообще, вдруг ему понадобится достать что-то из другого конца комнаты или воды горячей подлить, — сейчас бы, кстати, не помешало, — а руки не дотягиваются? Без помощи никак. Арсений коротко втягивает воздух сквозь зубы, когда соединяющиеся в одно целое ноги начинает щекотать и пощипывать, покрывая слоем светлой чешуи. Антон резко поворачивается — как раз вовремя, потому что Арсений сползает спиной вдоль стенки ванны, чтобы уложить никуда не влезающую нижнюю часть хвоста на противоположный бортик. — Всё ещё не верится, — заворожённо разглядывает его Антон, развернувшись теперь всем корпусом. На его лице играют блики — то чешуйки отражают огоньки свечей. В этом освещении его шрам будто исчезает; хочется провести по щеке рукой, убедиться, что он на месте, потому что иначе чего-то явно не хватает. Хорошо, что дотянуться до его скулы Арсений сможет разве что хвостовым плавником, и то если сильно изогнуться. Арсений неловко хмыкает и просит добавить горячей воды из кастрюли в углу комнаты, добавив просьбу не обжечься — Антон закатывает глаза, но кивает и, с кряхтением дотащив её до ванны, подливает в образовавшуюся из-за подвинувшегося Арсения «дыру». — Нормально, ваша светлость? — лебезит он, поставив кастрюлю на пол. — Вполне сносно, благодарю, — Арсений, хоть и подыгрывает, просто прикрывает глаза от удовольствия, откидывает голову назад и улыбается. — Как я по этому скучал, ты не представляешь. — А что ты в воду понадобавлял, что всё мыльное и такое амбре стоит? — Антон засовывает палец в воду и сразу получает шлепок по руке. — Не лезь своими грязными… — Чистыми. — …да любыми пальцами в мою ванну. — Да ради бога. В ней только розовых лепестков не хватает. — А что не так с розовыми лепестками? И вообще, тебе же этот сладкий до ужаса запах и вкус фруктового чая, например, нравится? — Нравится, — Антон кивает. — Но это же у тебя цветочное что-то. Оно вряд ли вкусное. — А ты разве собираешься пробовать меня на вкус? — прыскает Арсений. Антон осекается — только теперь Арсений понимает, что сморозил. — Извини. — Да прекращай, какой «извини». Хотя, если в качестве компенсации за эту тупую неловкость ты дашь мне потрогать твой хвост, то не прекращай, — Антон вдруг хитро улыбается, снова оглядывая рыбную часть его тела с каким-то хищным любопытством. Арсений раскидывает руки по обе стороны от ванны, уложив предплечья на бортики, и задумчиво переглядывается с собственным хвостовым плавником. — Ну трогай, — он пожимает плечами. Арсений честно ждал, что Антон сейчас ткнёт его пальцем, как мёртвое животное палкой, или, в крайнем случае, дотронется всей ладонью и быстро её уберёт с каким-нибудь брезгливым «Ы-ы-ы», но происходит нечто иное, нечто совсем из ряда вон. Сначала он медленно тянется к хвосту, по пути нервно проводит подушечками пальцев по собственной ладони этой же руки, а потом касается — осторожно, указательным и средним пальцем. С сосредоточенным лицом и открытым ртом поглаживает вдоль направления роста чешуек, и это вдруг оказывается так приятно, что Арсений и сам вздрагивает от неожиданности, когда чувствует, как по спине бегут мурашки. — Ты чего? — Антон останавливается, а этого сейчас хочется меньше всего. — Ничего, — Арсений делает лицо камнем и ёрзает на месте. — Просто… непривычно. Антон возобновляет поглаживания, только амплитуду увеличивает — всё с тем же загипнотизированным выражением ведёт от колен к плавнику, который сам легонько дёргается навстречу, и проходится по нему пальцами горизонтально; словно мягко проводит по струнам арфы. Арсений прерывисто выдыхает через нос, так, чтобы было не слышно. — А кто-нибудь вообще знал про твоё проклятье? Ну, до нас? — Антон, не останавливаясь, как ни в чём не бывало переводит взгляд на его лицо. — Только отец, — отвечает Арсений, пытаясь сохранять видимое спокойствие. — И Серёжа. — И никто ни разу не пытался пощупать? — голос сквозит детским неверием; это смешит. «Боже упаси», — думает Арсений, внутренне сморщившись от одной только мысли, что кто-то из них мог заставить его испытывать то, что он испытывает сейчас. — Мало кто, увидев рыбу, первым делом хочет её «щупать», — фыркает Арсений. — Но ты же не рыба. Не воняешь даже, когда русал. — И слава богу. Не люблю рыбу. — Я заметил, — Антон смеётся, да так легко и красиво, что сердце сжимается. А от касаний пальцев, вернувшихся к бедренной и коленной частям хвоста, сжимается и что-то внизу живота. Надо срочно переключиться. Арсений нашаривает глазами тряпочку для тела, мылит её, а потом и себя. Хотелось бы сказать, что делает он это совершенно беззастенчиво, но взгляд Антона подобным прилагательным не опишешь, поэтому приходится смутиться. Ну хотя бы от хвоста тот отвлекается. — Тебе спинку помочь натереть? — вдруг интересуется он, сдерживая улыбку. — Не надо, спасибо, я достаю, — Арсений отвечает театрально дежурной улыбкой и демонстративно мылит спину себе сам. — А хвост не надо? — Что ты вообще к нему так прицепился? — Арсений вздыхает и принимается обливаться из ковшика, смывая пену. — Он красивый, — с неожиданной нежностью отвечает Антон и возвращается к нему рукой. Удивляться некогда — Арсений на мгновенье прикрывает глаза, сжав челюсти, чтобы не выдать своего удовольствия. — А я? — пытается кокетничать он, вновь откинувшись на спину и уложив руки на бортики. Антон демонстративно фыркает. — Вообще нет. Хотя той девушке сегодня, видимо, и этого хватило. Арсений пропускает этот странный выпад мимо ушей и отстранённо выдаёт: — А ты красивый. Антон вздрагивает и снова переводит взгляд на него, бегая глазами по лицу в поисках подвоха. Подвоха не будет — у Арсения в голове туман, в животе тянет, а в груди бешено стучит. — Ты же понимаешь, — тихо начинает Антон, снова глядя куда-то то ли в чешую, то ли в воду, — что я это не всерьёз сказал? — Что именно было не всерьёз: часть про хвост, про девушку, или про меня? — Арсений с интересом наклоняет голову не в силах сдержать улыбки. — Про тебя, — выдыхает Антон. — Теперь понимаю, — Арсений хмыкает. Наступает тишина, нарушаемая только редкими поплёскиваниями воды. — Я, если честно, думал, что ты вообще со мной больше не заговоришь, — Антон подаёт хрипловатый после молчания голос. Теперь сердце определённо замирает. — Почему? — Арсений знает и так, но хочет точно убедиться, что говорят они об одном и том же. — Понимаешь, — он прокашливается, — я привык, что в море все… ко всему относятся нормально. Так уж повелось, что люди давно уже к такому привыкли, и подобные, — Антон явно подбирает слова, — жесты воспринимаются легко. — Антон, — Арсений предпринимает жалостливую попытку его остановить, но Антон только отрицательно машет головой и продолжает: — Стоило подумать, что ты наверняка относишься к этому по-другому. К таким… как я, в общем. Не надо было так набрасываться. — Антон! — Арсений садится ровно и хватает его за предплечье на собственном хвосте, теперь уж точно перебив. — Дело не в этом. Ну, то есть… отчасти, наверное, ты и прав. Меня действительно воспитывали в других условиях, я действительно не привык к тому, что любовь, — Арсений торопливо добавляет, как бы приписывая их случаю второй вариант; на первый не смеет и претендовать: — или желание по отношению к своему же полу демонстрируется так просто и так открыто. Но я знал, что такое есть, и честно никогда не понимал, почему некоторым не плевать, кто там, с кем и как. Антон едва заметно дёргает кончиками бровей. — Никогда не относился к такому плохо, мне это кажется абсурдным, — Арсений продолжает, и с каждым словом становится всё легче. — Просто… никогда не думал, что и я могу оказаться в подобной ситуации, а с тобой всё ещё и так быстро случилось, что я просто-напросто испугался. Запаниковал. — Прости. — Да не извиняйся ты! Я, по-моему, ясно тогда дал понять, что я не против, — Арсений чувствует, как краска приливает к щекам уже вовсе не из-за тёплой воды. — Пока, ну… не дезертировал. Антон издаёт грустный смешок. — Ты мог просто сказать, что тебе нужно время, — он вдруг смягчается и разворачивает руку, которую Арсений всё ещё сжимает в своей, так, чтобы обхватить его запястье в ответ и осторожно погладить большим пальцем нагретую кожу. — Я знаю, что по мне не скажешь, и я часто себя как осёл веду, но я бы правда понял. — Какой ты пират-джентльмен, надо же, — оба смешливо выдыхают через нос. — Я сам от неожиданности слишком поздно понял, что можно было и без истерик это решить, по-человечески, — он делает паузу, а потом нерешительно предлагает: — Мир? — Мир, — Антон расплывается в улыбке; у глаз появляются милейшие лучики. — А вылезать ты сегодня собираешься? — Само собой. Если поможешь. И полотенце захвати. — Ой, — Антон хмурится, случайно наткнувшись рукой на его хвост, и укладывает поверх него ладонь, осторожно прощупывая. — А это нормально, что чешуя смягчилась? — он встаёт и идёт к двери: выглядывает в коридор, убедиться, что там никого. У Арсения есть пара догадок, почему она могла смягчиться: ни одна из них не окрашивает лицо в его нормальные, не красные оттенки, и ни одна не внушает надежды на то, что мягкость ниже пояса в русалочьей форме не будет означать твёрдость ниже пояса в человеческой. — Не обращай внимания, — просто отмахивается он и обхватывает любезно предоставленную шею рукой, когда Антон наклоняется, чтобы подхватить его одной рукой под мышку, а другой под колени, и поднять. Не с первой попытки и со стенаниями вида «Сука, какой тяжёлый» вперемешку с заливистым Арсеньевым смехом, который слишком уж сложно сдержать, когда у тебя над ухом так активно пыхтят, но поднимает, и даже доносит до комнаты. Кажется, если бы человеческие колени могли орать, Антон своими перебудил бы весь дом. У кровати Арсений стягивает с чужой шеи полотенце и бросает на постель, чтобы его можно было усадить сверху — что Антон и делает, теперь наверняка перебудив весь дом уже своими кряхтениями. — Спасибо, — притворяться, что он не благодарен, и ему на самом деле всё это не понравилось, не хочется совершенно, так что Арсений просто ярко улыбается, не сводя глаз с всё причитающего Антона, параллельно разминающего спину. Арсений после ванны, видно, совсем размяк, и не только кожей. Он раскладывает полотенце под собой поудобнее, загибая края вокруг собственных бёдер, и уже с грустью думает о том, что Антон сейчас уйдёт, когда тот и правда торопливо выбегает из комнаты — только вот бросает «Погоди, щас приду» перед выходом. Арсений даже обрадоваться не успевает, как тот уже возвращается с другим, сухим полотенцем в руках. — У Серого с Тёмой в комнате одно лишнее было, — поясняет он, прежде чем опуститься вдруг на колени. Он накидывает полотенце поверх хвоста и принимается осторожно его промакивать, убирая оставшуюся влагу. — Ты чего? — вопрос выходит таким потерянным и тихим, что Арсений и сам удивляется. — А? — Антон непонимающе поднимает на него глаза. — А что такое? Ты же, наверное, сам бы не смог дотянуться, а так высохнешь быстрее, и ноги вернутся, не? — Так и есть, — Арсений смущённо прыскает, — да, просто я как-то… не ожидал. — Хочешь сам? — Нет-нет, — торопится заверить его Арсений. — Мне… приятно. Спасибо. — Слишком большая концентрация «спасиб» из твоих уст сегодня, — фыркает Антон себе под нос и возвращается к своему делу. — Пожалуйста. Мне не трудно. — Спасибо. — Прекращай. Антон прав — с уходом влаги постепенно, прямо на глазах, растворяется и чешуя, а выше колена уже даже можно разглядеть человеческую кожу и линию деления ног. Арсений торопливо закутывается в своё полотенце плотнее, повязывает его на бёдрах. У него, вопреки опасениям, вроде не стоит, хотя член точно и не в своём спокойном состоянии. Антон заканчивает; шумно выдыхает и бухается задницей на пол, усевшись поудобнее, чтобы наблюдать за тем, как чешуйки словно впитываются в кожу — а небольшая часть, конечно, просто отпадает на подстеленное под виднеющиеся уже пятки полотенце. — А как ты сегодня умудрился так легко договориться? — внезапно выдаёт Антон, с подозрением во взгляде повернувшись к Арсению. — А ты всё никак не забудешь, да? — Арсений с улыбкой щурится, но решает не врать. — Просто морской дух — или колдунья, кто там меня на это обрёк? — решил сжалиться и вместе с хвостом подарил и некоторые другие… русалочьи способности. — Врёшь, — тянет Антон. — Хочешь сказать, это тоже какая-то ебучая магия? — Отчасти, да. — Ты что, вроде сирены? А петь хоть умеешь? — Вообще никак. Но мне и не нужно. Хватает и природного обаяния, — он кокетливо ведёт бровью, с недюжинным изяществом взмахнув рукой. Антон смотрит на него с выражением как бы подразумевающим закатанные глаза, но улыбается. — Мне казалось, до этого ты готов был поверить, что это она просто в меня влюбилась с первого взгляда, нет? — А какие ещё у меня могли быть объяснения? — Антон таращит глаза и разводит руками. — Естественно, на магию я не подумал. Да и вообще, девушки реально часто так ведутся — на таких, как ты, особенно. — А ты? — Арсений наклоняет голову и пытливо щурится. — Что я? — хмурится Антон. — Ты же не девушка. — Так я и не повёлся. — Разумеется, — снисходительно поддерживает Арсений, еле держась, чтобы не разулыбаться во все положенные двадцать восемь. — И что ты вот сейчас хочешь этим сказать? — Антон, всё так же сидя на полу, разворачивается к нему всем телом; складывает ноги по-турецки, а руки на груди — по-антоновски. — Да ничего, — со смешком в голосе отвечает Арсений. — На хвосте моём у тебя какая-то фиксация нездоровая, — добавляет больше из вредности. Антон давится воздухом в возмущении: — Ну извините меня, не каждый день имеешь возможность разглядеть русала вблизи! — И потрогать. — Иди ты. Арсений снова заливается смехом, слегка откинувшись назад, и сгибает, наконец, свои ноги поудобней. — Ну вот ноги-то тоже, по сути, русала, а с ними у тебя это так почему-то не работает. — Кто сказал? — неожиданно смело сверкает глазами Антон; видно даже в тусклом свете единственной свечи во всей комнате. — Очень даже работает. Арсений, если честно, немного теряется. — Ну так, — он сам плохо понимает, что несёт, но желание не думать вообще, а просто посмотреть, что будет дальше, оказывается сильнее, — вперёд, можешь потрогать. На секунду Антон тоже выглядит опешившим — но только на секунду, потому что в следующую переходит на четвереньки и так переползает на другое место, оказываясь на коленях прямо напротив Арсения. Усаживается на собственные лодыжки и послушно дотрагивается до чужой — с такой же осторожностью, с какой до этого поглаживал чешую. Из звуков в комнате только Антоново дыхание да потрескивание сгорающего — видно, некачественного, а может и просто влажного после ванной — фитиля. Огонёк свечи будто отражает общее напряжение: часто подрагивает, то вытягиваясь в длинную тонкую нить, то возвращаясь в обычное своё состояние. Арсений ненароком задерживает дыхание, когда Антон обхватывает тонкую лодыжку всеми пальцами — на лице, кажется, мелькает улыбка, когда выясняется, что он может эти пальцы сомкнуть. Большим он тихонько поглаживает костяшку, а потом всё же разрывает замок и рукой ведёт выше, по икре и до колена. Кожа будто становится сверхчувствительной, потому что бережные касания тёплых рук ощущаются чуть ли не приятнее, чем в ванной. Арсений жалеет только, что мурашки теперь не спрячешь — они бегут по ногам, следуют за ладонью и пальцами Антона, и тот, заметив, пересекается с Арсением взглядом и самодовольно ухмыляется. Не забывает и о правой ноге; принимается зеркалить движения, которые постепенно становятся всё смелее. Он легонько сжимает мышцы икр, тыльной стороной пальцев проводит по колену, словно исследует. Это расслабляет, настолько, что Арсений немного раздвигает ноги, но смущает — больше; приходится бороться с тем, чтобы не откинуться спиной на кровать, закрыв пылающее лицо руками. А когда Антон садится ещё ближе, фактически между чужих ног, подхватывает под колени, снова поднимает на него томный взгляд из-под длинных ресниц, а потом мягко касается губами внутренней стороны бедра у самой чашечки, руками еле заметно сжав внешнюю, Арсений и вовсе захлёбывается воздухом. Теперь откидываться на спину не хочется — Арсению жизненно необходимо не только чувствовать, но и видеть, как Антон размашисто наглаживает его бёдра, поочерёдно целуя. На внутренней части век сохранить то, как горячо ощущаются касания этих ярких губ, как влажно блестит его язык, как красиво выглядит весь Антон, когда щекой любовно трётся о его ноги, щекоча кудрями. В них так и тянет зарыться рукой, несильно сжать и притянуть к себе — но Арсений только сжимает руками простынь и часто облизывает пересыхающие от участившегося дыхания губы. Длинные, до удивительного изящные пальцы поддевают край лежащего на бёдрах полотенца, и Антон поднимает вопросительный — и будто бы потемневший — взгляд на Арсения, продолжая оставлять на коже мелкие поцелуи. Это становится последней каплей: Арсений наклоняется и за шею притягивает Антона к себе, с облегчённым выдохом впиваясь в разомкнутые губы. — Тебе же нужно было время? — тот шепчет ему в рот: кажется, не издевается, а правда уточняет. За такое уточнение в такой момент хочется то ли прибить, то ли зацеловать всего и полностью — Арсений выбирает нечто среднее и тихонько прикусывает его за нижнюю губу, на что тот отвечает улыбкой и чересчур нежным поцелуем. — Пожалуйста, просто… — так жалостливо начатое предложение Арсений не заканчивает, лишь поглаживает большим пальцем по затылку и продолжает тянуть за собой. На спину всё же падает — только теперь не один. Антон расставляет колени по бокам от бедра Арсения и нависает сверху; на поцелуй охотно откликается, пропускает в себя чужой язык, неторопливо касаясь его своим, и шумно дышит. Пару раз собирается оторваться, но передумывает, — да Арсений и сам легонько притягивает его обратно, одной рукой за плечо, другой за шею. Больно уж хорошо он целуется. Оторваться, в конце концов, всё-таки получается, но и то только чтобы переключиться на челюсть, а потом и на шею. Рубаха у Антона удачно съехала, оголив плечо, поэтому Арсений глушит тихие постанывания там же, рукой зарывшись в мягкие волосы на затылке, а губы и язык заняв подзагорелой кожей на чужой шее. Другой рукой он задирает ткань и снизу тоже, оглаживая плавные изгибы тёплой поясницы. Антон, тем временем, ненадолго возвращается к губам, прежде чем поцелуями начать спускаться ещё ниже — для этого ему приходится фактически усесться Арсению на ногу, и его явное возбуждение откликается непонятным кульбитом в районе ребра, эдак, двенадцатого. Антон как раз пересчитывает их пальцами, горячим языком касается ключиц, задерживается на сосках, заставив легонько выгнуться навстречу приятным ощущениям, а потом постепенно — контуры вздымающегося от частого дыхания пресса, впадина у пупка, нижняя часть живота, дорожка волос — сползает обратно на пол. Снова подхватывает Арсения под колени, в этот раз чтобы подтянуть ближе к краю. Арсений сбрасывает с себя и без того скомкавшееся полотенце и садится; снова ловит каждое движение, каждый отблеск тёплого света, каждое подрагивание ресниц. Застонать во весь голос хочется уже когда Антон просто берёт его член в руку и пару раз надрачивает, но Арсений держится — вплоть до того момента, пока тот не проводит языком по всей длине: тут уж приходится прикусить губу и томно промычать на выдохе. Антон следит за его реакцией, другой рукой продолжает наглаживать бедро, пока этой немного приспускает крайнюю плоть, чтобы языком обвести яркую головку по кругу, пройтись по уздечке и самым кончиком поиграть с отверстием уретры. Арсений с наслаждением откидывает голову назад — правда, совсем ненадолго, потому что Антон погружает головку в рот. Сначала Арсений коротко стонет на грани слышимости и щипает простынь, а потом всё же поддаётся соблазну и зарывается рукой в чужие кудри, и ей теперь чувствуя плавные движения головы. Антон и сам, наверное, не понимает, какое красивое зрелище создаёт, когда его пухлые губы плотно обхватывают ствол, брови собираются в старательный домик, а сам он тихонько постанывает, изредка поглядывая вверх — и вот в такие моменты крышу сносит окончательно. Забывшись на особенно приятном движении языка, Арсений несильно толкается навстречу. Антон не закашливается, — не настолько он был глубоко, — но бровями дёргает укоризненно и бёдра сжимает обеими руками, как бы удерживая на месте. — Извини, — просит Арсений и сам едва свой голос узнаёт. Антон отрывается с пошлым хлюпом; тыльной стороной ладони утирает слюни с подбородка, а другой рукой размазывает их по члену, медленно двигая ей вверх-вниз. После небольшого перерыва щекочет языком у самого основания и мелко целует, прежде чем спуститься к и без того поджимающимся яйцам — он наверняка чувствует, как член в руке дёргается, когда вбирает их в себя по очереди, мерно вылизывая. Кажется, что хуже — в самом хорошем смысле этого слова — некуда, но Антон выдыхает на грани стона и сжимает себя сквозь штаны, легонько поглаживая, когда возвращает всё своё внимание к члену, — и вот по всему телу снова бегут мурашки. Арсений еле заметно напрягает бёдра, ёрзает, сдерживая себя, чтобы не толкаться вперёд, и на шумном выдохе через рот сжимает отливающие сейчас медовым волосы — потому что Антон вдруг насаживается особенно глубоко, а на обратном пути втягивает щёки, сжимаясь плотнее. Попытав его таким образом ещё несколько раз, отодвигается и с довольным видом сглатывает, а потом бросает взгляд вверх и сосредотачивается на головке. По члену стекает слюна, — его слюна, — влажные пальцы придерживают у основания, а язык ловко двигается вокруг да по головке, которую изредка едва-едва обхватывают губами. Дыхание сбивается окончательно; от еле слышного поскуливания и подступающего оргазма напрягается живот, и Арсений кончает, когда Антон совсем неглубоко берёт в рот. Часть спермы он проглатывает, другую — пошло слизывает со ствола, а ещё несколько капель, попавших сильно мимо, убирает пальцами. Печётся, видимо, о том, чтобы Арсений не зря до этого ванну принимал; хотя, скорее, о том, чтобы не таскать его туда-сюда ещё раз. Антон с сытой улыбкой поднимается, ставит колено на кровать между Арсеньевых ног, и целует, упёршись руками по бокам от него — и Арсению бы возмутиться, что тот так бесцеремонно пачкает ему простыни, но на это сейчас не хватает ни сил, ни желания. А то, что на чужом языке до сих пор чувствуется вкус его же семени, вообще не вызывает вопросов, только странное удовлетворение. Забыться в очередном поцелуе окончательно не выходит: Антон вдруг отрывается, коротко чмокает ещё разок и идёт к двери — пытается выглядеть невозмутимо, но его явно совсем немного шатает. — Куда ты? — чуть ли не испуганно спрашивает Арсений. — К себе в комнату, — тот просто пожимает плечами, обернувшись у выхода. — А..? — Арсений вопросительно кивает на топорщащиеся штаны. Антон прослеживает за направлением его взгляда и испускает смешок. — С этим я сам разберусь, голубоглазка. От внезапного возвращения этого обращения в сердце неприятно ёкает, хотя по брошенному извиняющемуся взгляду Антона заметно, что у него, скорее всего, случайно вырвалось. — Так… я же могу помочь, — Арсений всем телом тянется к нему, но тот только мягко улыбается в ответ. — Ты уже помог достаточно, отдохни, — отвечает Антон. — Спасибо. И спокойной ночи! Он смотрит на него ещё какое-то время, будто пытаясь с чем-то определиться, а потом, видно, приняв таки решение, выглядывает за дверь и уходит, убедившись, что за ней никого. У Арсения на языке так и застывает невысказанное «Останься». Становится как-то холодно и неуютно.

***

Несмотря на странные ощущения и бардак в голове, спится на удивление хорошо. Возможно дело в неплохом матрасе и в банальном отсутствии качки да скрипов всего и вся, а, может быть, просто в хорошем оргазме. Более того, с утра даже получается получить ещё один, — не такой яркий, но всё же, — потому что мысли сами съезжают куда-то в сторону дрочащего после вчерашнего Антона, и тут, к величайшему стыду Арсения, не возбудиться не выходит никак. Арсений встречает его в коридоре и, заметив, что вокруг никого, хочет было потянуться за поцелуем, но Антон светло улыбается и приветствует его обыкновенным «Доброе утро!», прежде чем пройти мимо, к подъёму на выход. Арсений успевает только улыбнуться и пожелать того же в ответ, а потом аж брови сдвигает: настолько это всё их обычному общению не свойственно. Поцелуи, вообще-то, тоже никогда не были частью утренней рутины, но это ведь другое… В чём его проблема? Зачем вообще было так просто Арсения бросать и уходить ещё вчера? Они ведь всё, вроде, обговорили… Неужели Арсений успел где-то напортачить? Может, Антону просто не понравилось? Да ну нет, своим глазам Арсений старается верить, а то, что они этой ночью видели, прямо кричит об обратном. Не мог же он просто, как говорится, поматросить и бросить? Вчера казалось, что он бы так ни за что не поступил, но внутри что-то неприятно обваливается от одного простого осознания: Арсений ведь наверняка многого о нём не знает. Стоило бы почаще напоминать себе о том, что Антон пират, а пираты привычны к другому образу жизни, к другим отношениям — они превыше всего чтут свободу, что в одном, что в другом. Хотя у Димы же, например, по-другому… Но он и на пирата похож не больше, чем Арсений на балерину. Возможно, Антону просто и в голову не придёт обременять себя кем-то вроде него, и Арсений для него просто очередная приятная, но мимолётная связь, которую — как удобно! — можно брать с собой ещё и на корабль. Очередная «голубоглазка». Только вот это всё совсем не вяжется с тем, как Антон вёл себя вчера. Он ведь сам ничего от этого не получил, не позволил Арсению «помочь» даже в конце, когда можно было бы отнести это к банальной услуге за услугу, и вообще, казалось, был сосредоточен исключительно на том, чтобы удовольствие доставить, а не получить. И вот это путает окончательно. Хорошо, что день сегодня предстоит нагруженный — много думать будет вредно и некогда. Макара с Сапёром снова нигде не обнаруживается; Арсений лишь надеется, что те просто выдвинулись с утра на поиск новых бочек, как и договаривались, а не напились в какой таверне и до сих пор не могут проспаться. Он старается в них верить, но настроение всё равно скатывается в угрюмость и лёгкое раздражение. На рынок он отправляется в компании Кати и Серёжи с Димой, оставив Тёму Антону — или Антона Тёме, это ещё как посмотреть. Пошёл бы в гордом одиночестве, да только это совсем глупо; потеряться страшно. — Как вчера помылся? — Серёжа молчит-молчит, а потом, когда Катя с Димой отходят о чём-то тихо поспорить к другому прилавку, всё же задаёт этот вопрос с плохо сдерживаемой усмешкой в голосе. — Обычно, — настороженно отвечает Арсений. — Шаст помог вылезти из ванны, но ты и сам, наверное, знаешь, он же забегал за полотенцем. — Забегал, — Серёжа улыбается и неловко прокашливается. — А потом ещё и врезался в меня, когда как угорелый нёсся к себе в комнату. Чем ты его напугал таким? — явно шутит. Только вот Арсению не шибко смешно: может, и правда напугал? Может, был слишком настойчив? Тем более если учесть, что в прошлый раз он, считай, отправил Антона куда подальше — а тут такая резкая смена настроений. Он и сам недоумевает, что могло так сильно вскружить голову, просто с Антоном вдруг стало так… хорошо. Спокойно, даже когда они спорят по какой-нибудь глупости, привычно, что ли. Да и за ту полную укоров самого себя — да и Антона тоже — и раздумий неделю после первого поцелуя он, кажется, успел хоть немного, но свыкнуться с мыслью, что его, очевидно, привлекают мужчины. На данный момент один конкретный, если уж на то пошло. — Да я и сам не знаю, — вздыхает Арсений так грустно, что хитрая улыбка сразу сползает и с лица Серёжи. — Погоди, реально чего-то случилось? — Чего-то да случилось, — Арсений уже жалеет, что не притворился, что всё нормально, и уходит от темы — буквально: отходит чуть в сторону и усиленно рассматривает разложенную по стопочкам женскую одежду. — Ну рассказывай теперь. Чё он сделал? — Серёжа пасмурнеет, будто приготовившись идти бить хлебальники по первой же команде. — Не буду я рассказывать! — Арсений возмущается. — И ничего плохого он не сделал. Просто я его плохо понимаю, так бывает. Со всеми бывает, когда в команде работаешь, — добавляет, словно всерьёз рассчитывая, что есть ещё шанс увильнуть. — Или когда влюбляешься в кого-то, — понятливо кивает Серёжа: шанса нет и не было. Арсений, однако, даже вздрагивает и взгляд поднимает — наверняка испуганный, потому что… «влюбляешься»? Серьёзно? Он так далеко не думал до последнего, но… вероятно да, это оно и есть. Только вот, видно, снова не совсем взаимно. Быть может, это тоже часть его проклятья? Или он просто увлёкся и никакая это не влюблённость — а так, какая-то странная зачарованность? Только вот такую зачарованность и принято обычно называть влюблённостью, чёрт подери. — Да какая там влюблённость, ты с ума сошёл? — Арсений фыркает, поправляя рубашку. — Он же дурак совсем. Мы и ругаемся постоянно, не сходимся никак. — Ага, не сходитесь, — Серёжа спокойно соглашается. — Я заметил. Как ты и вода, практически. Только вот — какая незадача! — тебе на самом деле нравится плавать, да и проявлять себя в ней ты начинаешь с другой стороны. Действительно похожи, получается. Метафора и в самом деле на удивление подходящая: можно только добавить, что Арсений воды всегда боялся с той же силой, с какой она его манила. Пока не привык, едва получив свободу и возможность плескаться в открытом море сколько душе угодно. Он уже хочет было ответить если не совсем начистоту, чего Серёжа, справедливости ради, полностью заслуживает, то хотя бы с чуть большей честностью, но у прилавка с крупами в него вдруг врезается явно встревоженный Артём, а за ним, пригнувшись, подходит и Антон. — Там, — Артём активно тычет пальцем туда, откуда они прибежали; по нему всему видно, как быстро колотится сейчас его сердце, — там они… наши… за нами… — Кто? — Арсений напрягается, сдвинув брови, и приобнимает Тёму за плечи, успокаивая. И сам не замечает, как в этот момент обращается за пояснениями к Антону, вставшему чуть позади, будто прикрывая их спиной. Серёжа тоже хмурится и слушает со всей внимательностью. Только сейчас Арсений мимолётом замечает, что у него в ухе снова красуется серебряный крест; сразу чувствует себя виноватым, но переключается обратно — сейчас не до этого. — Имперские жандармы, — гораздо более спокойно поясняет Антон. — Одеты в форму, говорили по-русски, спрашивали у продавцов и прохожих, не видели ли они, ну… тебя, в общем. Продавцы очень умело им зубы заговаривают, а большинству людей просто не до этого, но слишком уж они близко подошли. Теперь сердце начинает колотиться и у Арсения; он весь холодеет и нервно сглатывает, соображая, как себя вести дальше. — Надо возвращаться на корабль, — твёрдо заключает он, и Антон с Серёжей кивают практически одновременно. — Тём, — мальчишка внимательно слушает, вроде немного успокоившись, — Катя с Позом вон в том ларьке, — он указывает в нужном направлении, — предупреди их, пожалуйста, и бегите сразу же, понял? Он ответственно кивает и убегает исполнять. — Где, блять, Сапёр с Макаром? — Арсений вспоминает. — Ночью их так и не было, кстати… А ты не в курсе? — с удивлением спрашивает Серёжа. Вот теперь и правда тревожно не на шутку. — А их не могли?.. — в поисках надежды он поворачивается к Антону, но тот лишь смотрит на него с точно такой же встревоженностью и пожимает плечами. — Ладно, это я выясню… Серёг, оружие при тебе? — тот с говорящим видом тянется к прикрытому рубахой поясу: кобура на месте. — Отлично. Значит, вы с Шастом берите всё, что сможете утащить, и тоже бегите к «Филию», хорошо? Отплывайте сразу же, отойдите от берега и, если нужно, отстреливайтесь из пушек. Я нагоню. — Ну нет, — возражает Антон. — Так не пойдёт, — одновременно возмущается и Серёжа, уперев руки в боки. Оба переглядываются. — Вы нужнее на корабле, — отрезает Арсений. — Глупо оставаться здесь втроём, когда двое из и без того небольшого состава и так пропали. — А вдвоём? — переспрашивает Антон. Серёжа буравит его взглядом вместе с Арсением. — Нет, — Арсений мотает головой, скрестив руки на груди. — Арсений. — И вам бы не мешало поторопиться, — намекает он. — Арсений, я никуда не пойду. — Я пойду, — Серёжа вздыхает и закатывает глаза. — Арс, ну правда, нельзя тебе тут в одиночку. — А, — Арсений теряется и собирается протестовать, но Серёжа только с улыбкой мотает головой: — Давайте, увидимся на корабле. Обязательно, блять, увидимся, поняли, вы, оба два? Арсений переглядывается с Антоном, поджав губы, и со смирением кивает отдаляющемуся Серёже на прощание. Тот посылает им обоим воздушный поцелуй и скрывается в толпе — направляется в противоположном указанному Тёмой направлении. — Ну и зачем ты? — Арсений обречённо вздыхает. — Не брошу я тебя здесь одного, ты что, с ума сбрендил? — Антон с недоумением моргает и тянет его за собой, ухватив за предплечье. — Наверное, стоит сначала проверить в постоялом дворе? Может, в комнату их заглянуть, узнать, приходили ли они туда вообще, как думаешь? Арсений соглашается и семенит за ним, активно оглядываясь по сторонам в попытках выловить глазами знакомую форму и головные уборы. — Вчера же бросил, — Арсений буркает себе под нос, в надежде, что Антон не услышит. Надежды не оправдываются — тот оборачивается на него и даёт себя нагнать, чтобы дальше шагать уже рядом. — Какого хуя? — мягко интересуется он; шага, однако, не замедляет. — Никакого, Шаст, — Арсений тушуется. — Сейчас худшее время, чтобы это обсуждать. — Нет уж, всё равно идём пока, а не бежим, давай, говори. — Вот так возьмём и не заметим, как милиция заметит нас, — Арсений ускоряется от раздражения: и на себя, за то, что вообще это сейчас начал, и на Антона, за то, что тот это так охотно продолжает. — Ты глазами разговаривать собрался? — Отстань. — Арсений, блять. Что не так? Почему выясняется, что я тебя вчера «бросил»? — Ну а как ещё я должен был воспринять тот факт, что ты устроил… вот это вот всё, — Арсений отвратительно вуалирует за этим вот всем потрясающий отсос, — и сразу свалил, даже после того, как я просил остаться? — Но ты не просил! — А предложение помочь, по-твоему, что означало? — Арсений вспыхивает. — Дверь перед тобой открыть? Или, может, на руках дотащить до комнаты? Антон смотрит на него в полном недоумении. — Ты вот такой дурак иногда, — смачно выговаривает он, аж прищурившись. — От придурка слышу, — ответ, достойный взрослого человека из знатной семьи, но ничего лучше в моменте не придумывается. — То есть, ты реально думаешь, — Антон разжёвывает слова, будто расшифровывая их для самого себя, — что я не хотел остаться? Серьёзно? Они заворачивают за угол: уже вот-вот придут на место, останется только дорогу перейти. — Дорогой ты мой, — Арсений и сам не знает, откуда взялась такая язвительность, — а что ещё я мог подумать, когда ты сначала просто ушёл, а с утра отшатнулся от меня, как от прокажённого? — Да нихуя подобного! — Так объясни тогда, — Арсений эмоционально всплескивает руками, — как ты эту хрень видишь, потому что я уже ничего не понимаю. Да, тогда на корабле я и сам оставил тебя в висячем положении, когда запаниковал и сбежал, но я думал, что мы это уже обсудили, нет? Могу ещё раз сказать: мне жаль. Мне правда жаль. — Тебе не должно быть жаль, придурочный ты придурок, — шипит Антон. — Вот как раз-таки из-за нашего обсуждения я и решил, что тебе, возможно, нужно чуть больше времени, чтобы с этим всем свыкнуться. Я не хотел заставлять тебя думать, будто бы ты что-то мне должен, понимаешь? Секс, поцелуи, любая, блять, демонстрация отношений, к которой ты ещё не привык и можешь чувствовать себя некомфортно, козлина. Я не хотел, чтобы ты делал что-то только из чувства вины и дебильного «долга» какого-нибудь, это ж бред полный. Арсений замолкает на долгое мгновенье в попытках осмыслить услышанное. То есть, до полного недоумения своеобразно, но Антон так пытался проявить заботу? Вот так? С обрыва души самостоятельно сбрасывается огромный камень — кончает с жизнью и от стыда, и от облегчения, пока незнамо откуда взявшийся крошка-умиление с грустью смотрит на его последний полёт, махая ему вслед слезливым платочком. Где-то там же благодарность спорит с лёгким раздражением, потому что как можно было до такого вообще додуматься. В целом, Арсению хочется кого-нибудь ударить, кого-нибудь обнять, и на чьём-нибудь плече посмеяться — а потом, вероятно, и расплакаться тоже. Удивительно, но объект каждого из желаний сейчас пыхтит рядом с ним, заглядывая в лицо. Если он пытается хоть что-то из этого там увидеть — затея бесполезная; в голове сейчас не то что чёрт, сам Арсений ногу сломит. Ему всю жизнь твердили, что у мужчин эмоций должно быть не больше одной за раз, а смена караула у них происходит исключительно по выходным и праздникам, так откуда же это мучение на него свалилось? — Я тебя понял, — наконец решает подать голос он. — То есть, ты решил не спрашивать, да? Правильно, зачем, это же всегда хорошо кончается. Зачем спрашивать, если можно решить, как для меня лучше, самому, так? — он говорит спокойно, постепенно съезжая в мягкость даже, но Антон всё равно мрачнеет. — Я не того хотел. — Антон, я правда понял, — Арсений испускает смешок, и вот теперь Антон смотрит на него с явным беспокойством. — И я правда это ценю. Просто в следующий раз попробуй спросить прямо, ладно? И не отшатывайся, если я тянусь тебя поцеловать, и ты сам этого хочешь. Как я привыкну, если не буду практиковаться, ну? — А ты тогда попробуй в следующий раз говорить прямо, — голосом на пару тонов ниже и тише парирует Антон, и Арсению, в общем-то, возразить нечего. — И если чего-то конкретного хочешь, и если не хочешь. Сложно поверить, что они оба вот так просто вообще заикнулись о каком-то «следующем разе», особенно в данной ситуации. От смеси абсурдности и странной нежности внутри Арсений прыскает себе под нос и с улыбкой кивает. — Мир? — предлагает он, как раз когда они спускаются по лестнице на цокольный этаж. — Мир, — радостно вторит ему Антон. — А теперь давай постараемся не сесть в тюрьму, — на сдавленном выдохе предлагает Арсений, и Антон охотно соглашается. Расходятся по комнатам: Арсений просит сразу идти к Сапёру с Макаром и ждать его там, а сам идёт к себе — там остался разряженный револьвер с пулями, который Дима попросил держать при себе «для спокойствия». Арсений вообще стрелял до этого только на охоте и по тарелкам — во втором случае получалось куда лучше, потому что руки не дрожали, а перед глазами не плыло от жалости. Из коридора слышится грохот, и Арсений дёргается — выбегает, заряжая пистолет уже по пути. Сердце замирает, когда выясняется, что шум доносился не из коридора, а из-за приоткрытой двери в самом его конце. Той самой двери, которую за собой буквально пару минут назад закрывал Антон. Арсений стремглав несётся туда, держа пушку наготове. На полу комнаты лежит Антон, — кажется, без сознания, — а над ним стоят два вполне себе прилично одетых во фраки мужчины, о чём-то переговариваясь на неизвестном Арсению языке. Абсолютно всё из увиденного вводит в ступор: это точно не милиция, но кто, блять, тогда? Арсений не разбирается — сразу наставляет пистолет, переводя курок с одного «джентльмена» на другого. — Какого- Закончить вполне резонный вопрос не успевает: кто-то подходит к нему сзади и зажимает нос и рот пропитанной чем-то вонючим тряпкой. Это, наряду с попытками сопротивляться, отбиваясь и руками, и ногами, и становится последним, что запоминает Арсений, прежде чем провалиться во тьму.