На безрыбье и пират лекарство

Арсений чувствует, как слипаются ноги, и с усталым «Ой блять» громко шлёпается о палубу. Хорошо, конечно, что дождь полил уже после того, как они с Антоном вернулись на корабль, но по-человечески мог бы подождать и ещё пару минут, пока Арсений не спрячется в каюте. Вдалеке сверкает молния, и Арсений подставляет лицо под капли — бьют сильно и часто, хотя ещё полминуты назад дождь только-только начал робко покрапывать. Сапёр с Тёмой сейчас наверняка пытаются убедить собравшуюся за запоздалым ужином часть команды в том, что нехороший это знак, колдунья это наслала. Им наверняка не менее яростно противостоят Дима с Макаром, а вот Антон… Чёрт его знает, с ними ли вообще сейчас Антон. Они, вроде как, поспорили по пути обратно, потому что тот отчего-то был уверен, что Арсений в хижине пошутил и ни на что на самом деле не согласился. Пришлось сначала убедить его в обратном, а потом ещё и попытаться доказать, что он не сошёл с ума, в самом деле Лизе доверяет и согласен попытаться даже без всяких гарантий. Доказать не получается: Антон говорит, что он сдурел, Арсений, вспылив, предполагает, что Антон за свою шкуру испугался, и тот, вроде как, обижается — по крайней мере, по приходу на корабль сразу приступает к первым попавшимся делам и с Арсением разговора не возобновляет. О своих словах Арсений жалеет — конечно, это обидно, особенно зная, что на самом деле Арсений так совсем не считает. Но и то, что Антон не доверяет его решению и всё пытается убедить, что план — а, точнее, его отсутствие — дерьмо, тоже обижает не меньше. Арсений, всё-таки, не ребёнок, и из «тепличных условий», которые упоминал Серёжа, тоже вышел далеко не вчера. Эти мысли очень забавно сочетаются с тем, как он сейчас не хочет кричать о помощи, чтобы его затащили в укрытие от падающей с небес воды, потому что это кажется ему до абсурдности несамостоятельным и унизительным. Ползти, передвигаясь на руках, тоже желания никакого: ещё посадит, не дай бог, опилок в хвост, кому это нужно? Так и сидит, невозмутимо поправляя промокшую насквозь чёлку и дёргая плавником, а потом вдруг срывается на тихий смех, задрав голову. Ну правда ведь сдурел, бред это всё какой-то. — Сидишь? Прокричать сквозь шум дождя столь неочевидный вопрос мог только один голос. Арсений запрокидывает голову ещё сильнее, прогибаясь в спине назад, и видит, разумеется, Антона — только вверх ногами. — Сижу, — Арсений вторит ему не менее неочевидным ответом. — Я тоже посижу, — вдруг кивает (кажется) Антон и действительно садится рядом, чуть не заставив Арсения свернуть шею. Так и сидят — теперь вдвоём. Арсений всё с той же невозмутимостью бесцельно поправляет чёлку, а Антон шмыгает носом: на таком расстоянии это слышно даже сейчас. — Заболеешь ведь опять, — Арсений не выдерживает первым и переводит на него обеспокоенный взгляд. — А сам ты всё уже, болеть разучился? — У меня иммунитет хороший. — И поэтому ты решил никого не звать на помощь и просто сидеть так, пока… пока что, пока дождь не закончится? — Не знаю, — Арсений вздыхает. — Ничего не знаю, — придвигается к Антону и устало укладывает голову на его плечо. Рубашка промокла и прилипла к коже, но арсеньевская щека всё равно чувствует тепло — оно растекается и по внутренностям, бежит по изгибам появившейся улыбки вместе с каплями, когда Антон укладывает свою голову поверх его. — Ты уверен, да, что хочешь этого? — Антон спрашивает уже с гораздо более мягкой интонацией, с куда большей осторожностью, чем днём. — А как ты думаешь? — Арсений многозначительно дёргает плавником в воздухе. — Хотя бы ради того, чтобы в дождь можно было стоять и… целоваться, не знаю, а не плюхаться на задницу и ждать, пока кто-нибудь сможет оттащить в укрытие. — Но целоваться ведь можно и так? — робко предполагает Антон, но тут же делает фигуральный шаг назад, завидев убийственный взгляд приподнявшего голову Арсения. — Извини, я только вполовину серьёзно. Он берёт небольшую паузу, чтобы, видно, собраться с мыслями, и добавляет: — И я правда не за себя боюсь. Плевать я на это хотел, даже если она, не знаю, решит устроить кровопускание, чтобы вселить в меня Вельзевула какого-нибудь. Арсений поднимает на него удивлённый взгляд. — Меня смущает, — тот продолжает, не обращая внимания, — что она банально даже того, что ты не… что с тобой ничего не случится, пообещать не смогла. И у неё мотив! — Антон выглядит сильно взволнованным, но злиться на его обеспокоенность больше не получается. — Какой ещё мотив? — Арсений с улыбкой прыскает. — Ну отцу твоему отомстить за всё вот это вот, — хмурится Антон. — Из женской солидарности — или колдунской там, не знаю. — А у меня наоборот то, как честно она призналась, что раньше с таким не сталкивалась и ничего обещать не может, какое-то доверие вызвало, — Арсений переводит задумчивый взгляд за борт и ёжится: начинает подмерзать. — Ну зачем бы она стала меня так предостерегать, если бы действительно хотела что-то сделать? Разве ей не выгоднее было бы заверить меня, что всё точно будет хорошо, и тем самым заманить к себе? — Может, ты и прав, — поломавшись, Антон вздыхает и обхватывает Арсения за плечи, притягивая к себе. Тот с удовольствием укладывает руку на тёплый бок, пролезая ей под жилет, и прячет нос в чужой шее. — Ты вообще… как? После всей этой истории? Я чего-то даже не удосужился спросить, хотя собирался… — Я, — Арсений закрывает глаза, словно рассчитывает увидеть на внутренней стороне век ответ, — я пока не знаю, если честно. Мне кажется, я должен чувствовать себя хуже, чем чувствую. Как будто подсознательно я был к такому готов, хотя к такому вообще вряд ли можно быть готовым… Разочарован, в общем, конечно, но не хочется отца ни убивать, ни мстить ему, ни искать какую-то информацию о настоящей матери… просто ничего общего с этой грязью иметь не хочется. Так что я, пожалуй, только сильнее уверился в своём решении домой не возвращаться. — Наверное, это нормально? — низкий и хрипловатый в своём спокойствии голос Антона отдаётся вибрацией во лбу. — Эмоции вообще сложная штука. Мне кажется, в подобных ситуациях нет чувств правильных и неправильных, они вот просто… случаются. Или не случаются — тоже выход. Арсений Антона любит. Почему-то именно после этих его рассуждений это становится ясно, как день, и всё существо щемит от сильного чувства — оно, вот, случилось абсолютно точно. — Мне нравятся твои мысли, — тихо признаётся Арсений и, не удержавшись, целует в мокрую шею. — Страшно подумать, что если бы весь этот сложный ужас не случился, мы бы и не встретились. Дождь понемногу затихает. — И моего ужаса это тоже касается, — Антон смешливо фыркает. — Если бы я не заманился, как дурак, в пираты, если бы отец перед своим переездом не решил «убить» сына со своей фамилией по документам, если бы я не попался страже в городе и не попал сдуру в тюрьму… — М-да, — Арсений хмыкает. — У тебя пиздеца и побольше моего будет. — Пиздец он везде пиздец: он если есть, его уже слишком много, а с чужим пиздецом сравнивать это гиблое дело, — философствует Антон. — Погоди, — до Арсения вдруг доходит, — «перед переездом»? Перед каким переездом? Твой отец же, вроде, уже на Самотраках документы подменил? — А я не говорил? — искренне удивляется Антон. — Он вот это всё провернул, с мамой переругался окончательно, и уехал — куда, чёрт знает. Ты думал, я с таким энтузиазмом могу хотеть вернуться домой к нему? Ещё и тебя с собой привезти? — в голосе нет претензии: Антона явно это просто забавляет. — Он бы вот уж точно меня не ждал. В отличие от мамы, — он снова мякнет и тает, как хлебный мякиш на языке. — Я, если честно, вообще забыл об этом подумать, — виновато признаётся Арсений. — Решил, что разбираться будем уже по ходу дела, и раз тебя всё устраивает, значит так надо. Сидят молча, пока дождь не останавливается совсем, а потом Антон вдруг отпускает Арсения — только чтобы перехватить его за руки, повернувшись к нему лицом, и с какой-то незнамо откуда взявшейся мольбой в глазах и лёгким отчаяньем в голосе заговорить: — Арс, — он сжимает его руки крепче, — ты можешь ещё передумать, тебя никто в этом не обвинит, ты же понимаешь? Мы можем хоть сейчас отойти от берега и пойти домой. Просто сбежать. Чёрт с ним с проклятьем, правда, придумаем что-нибудь другое, главное, чтобы ты был в безопасности… А дома точно опасаться нечего. Там сады, зелень, там красиво, дожди идут довольно редко, еда вкусная, люди хорошие… — Чего ты так боишься? — Арсений проговаривает тихо, чувствует, как чужой болью ёкает сердце, и, высвободив одну руку из плена, укладывает её на влажную щёку, большим пальцем поглаживает шрам. Он, кажется, знает ответ — они оба знают. Но это «Потерять тебя» так и остаётся несказанным, эфемерной нитью из двух взглядов повисает в воздухе, пока Антон только рот открывает и так тоскливо выгибает брови, что у Арсения едва в горле не пережимает. Он не знает, что сейчас лучше сказать или сделать, поэтому просто по наитию касается Антонова лба своим, прикрыв глаза вслед за ним, и вслушивается в шумное дыхание, пока вся его уверенность не собирается в одну фразу: — Я не умру. Антон выдыхает и хватается за его руку на своей щеке, болезненно сдвинув брови. — Слышишь, Антон? Со мной всё будет в порядке. Я обещаю.

***

Антон проигрывает его обещание в голове вплоть до следующего утра. Поспать у него так и не получается: судя по красноватым белкам уставших глаз, у Арсения тоже. За ночь Антон успевает три раза пожалеть о том, что вообще перед ним запаниковал, два раза представить и злостно отогнать худшие варианты развития событий, и раз двести себя успокоить. Даже Поз ведь говорил, что далеко не всё обязательно должно заканчиваться плохо, а отношения вообще не должны быть трудными. Значит, всё будет хорошо. Должно быть. Серёжа, узнав, какой у них план, волнуется тоже — но, надо отдать ему должное, Арсения поддерживает. Не пытается отговорить, тревоги своей старается не показывать, только говорит, что раз решил, значит, надо пробовать. Волнуется наверняка и вся остальная команда — на рассвете, когда Арсений заходит за давно уже одетым Антоном, и они идут к приготовленной шлюпке, все до единого собираются на борту. Даже спокойный после вчерашней грозы шелест мелких волн звучит в этой тягучей тишине тревожно. Арсений, видимо, тоже это замечает, потому что со вздохом и улыбкой поворачивается к команде: — Ну и что у нас за минута молчания, ребят? — упирает руки в бока в шутливой претензии. — Мы вроде в шлюпку садимся, а не в гроб. Ну-ка, бодрее, давайте, вам ещё корабль к моему возвращению и отплытию готовить, давайте-давайте… Внешне ребята и правда немного расслабляются: коротко смеются и по очереди подходят к Арсению, чтобы хоть удачи пожелать да обняться. Катя целует в щёку и с улыбкой заверяет, что всё получится, Тёма долго не выпускает его из своих рук и честно признаётся, что отпускать не хочет, но верит, что всё будет в порядке — позволяет взъерошить волосы и с похожим пожеланием да объятиями подходит и к Антону. Серёжу Арсений с тёплой улыбкой подхватывает сам; делает пол-оборота в воздухе и смеётся над его сдавленным недовольством. От него Антону достаётся любовно-строгое «Берегите себя, оба. И друг друга. Понятно?» — примерно то же самое, что сказал вчера перед сном зашедший проведать его в каюту Дима. Это бы даже раздражало, не будь таким ярким показателем таких ярких чувств, которые такой яркий человек умудрился, сам того не зная, пробудить во всех этих людях за это яркое путешествие. Антон думает, что это ужасно мило, и совсем немного Арсением гордится: ну каков капитан, поглядите на него. Настроение от этого поднимается, к сожалению, только временно. Уже на воде возвращается и тревога, и тупая боль: а вдруг они неправы? Что будет делать Арсений, если вдруг не получится? Что будет делать Антон, если вдруг?.. Он машет головой, отгоняя мысли, и продолжает грести, разглядывая зевающего Арсения. — Ты хоть поспал сегодня? — спрашивает всё ещё по-утреннему хриплым голосом. — Ты знаешь, — тот начинает с таким пафосом, словно сейчас с высоты своего опыта выскажет что-то невероятно важное, — я решил, что сон это не моё. И выразительно морщит нос, поджав губы и смаргивая собравшиеся после смачного зевка слёзы. Антон смеётся. Антон его, кажется, любит. Элято встречает их у собственного домика, над крышей которого струйкой поднимается дым: жмёт Антону руку, предложив познакомиться, наконец, по-человечески, и приглашает войти. Он соглашается, хотя бы ради Арсения стараясь быть дружелюбней, но разглядывает её всё ещё с недоверием, будто в этих ярко-голубых глазах и морщинках на щеках от частой улыбки сможет разглядеть неладное. Вчера из-за приоткрытой Арсением двери он едва успел выхватить зрением часть внутреннего устройства ведьминской хижины, но вот кровати посреди комнаты там, он почти уверен, не было. Он бросает на Арсения взгляд — у того от волнения и без того выразительные глаза стали совсем большими, и от такого зрелища беспощадно ёкает сердце. Антон гладит его по плечу и спине, улыбается подбадривающе и, вздохнув для пущей решимости, первым переступает порог. Внутри вдруг становится сильно спокойней — до мозга словно доходит, что пути назад больше нет; проще смириться с происходящим и, в случае чего, быть готовым действовать с рассудительностью, чем продолжать бояться и бессмысленно паниковать. К тому же немного радует, что он здесь: видит всё своими глазами и по крайней мере находится рядом, а не на корабле, где он точно сошёл бы с ума от бесконечных гаданий о происходящем, не имея возможности хоть что-то своевременно предпринять. Хочется верить, что прошедший за ним Арсений ощущает примерно то же самое — а если нет, то обнять и простоять так, пока он не почувствует себя в безопасности. Укрыть от этого всего руками, защитить от непростого решения и сомнений, дать отдохнуть от необходимости постоянно бороться не только с окружающим миром, но и с частью самого себя… собственно, за возможностью избавиться от последнего они сюда и пришли, верно? Если бы Антон верил в Бога, он бы помолился, чтобы всё прошло удачно, что бы там ни было, но он только отправляет куда-то к звёздам хаотичные «Пожалуйста» и представляет, как после «ритуала» Арсения из своих рук не выпустит ещё очень долго. «Пожалуйста». Арсений по приглашению Элято садится на маленькую кровать и до ужаса мягко улыбается Антону снизу-вверх, немного на ней покачавшись, чтобы проверить упругость — как мальчишка. — Боишься? — спрашивает Антон, когда Элято отлучается в другую комнату за чем-то, что ей понадобится. — Немного, — Арсений пожимает плечами, а потом задумчиво хмурится. — Вообще думаю, чего бояться, когда уже всё решено? Раз пришли, раз решили, значит, надо делать, и всё. Какой от страха прок? — Согласен, — Антон хмыкает. — Но страх ведь сложно контролировать, даже если ты прекрасно его бессмысленность понимаешь. У тебя не так? — Я себе говорю, что не так. Думаю, когда-нибудь уговорюсь, — он снова улыбается, приподняв брови, и обеими руками обхватывает Антонову ладонь, так и не поднимаясь с постели. — Главное, ты не бойся. Я обещания держу. — Знаю, — Антон с улыбкой садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне, и свободной ладонью накрывает одну из его рук на своей — получается эдакая батарея. Арсений торопливо вытаскивает свои руки из тёплого плена, когда распахивается дверь, и Элято возвращается с двумя маленькими склянками. Увиденное она никак не комментирует — только отчего-то кивает сама себе и беззлобно ухмыляется. Склянки с прозрачной жидкостью аккуратно ставит на стол и срывает из своих запасов несколько трав, прежде чем шустро снять с огня небольшой чайник и подкинуть в него сухие соцветия, что-то бормоча на незнакомом Антону языке. — Что за отвар? — спрашивает он с невинным видом, когда она наливает содержимое в деревянную чашку и протягивает её Арсению. — Сонный, — не задумываясь, отвечает Элято. — Мне Арсений нужен в спокойном состоянии. — А что я должен делать? — Антон интересуется, принюхиваясь: не пахнет ничем подозрительным, травы и травы. Душисто. — Узнаешь, когда придёт время, — следует загадочный ответ, пока Элято снова отходит к столу. — Я скажу. Да ты и сам поймёшь. Арсений довольно быстро расправляется с отваром и отдаёт пустую чашу Антону, часто моргая. — Ого, — удивляется он, — как быстро действует. — Это да, — Элято вздыхает как-то печально и к Арсению так и не поворачивается. Антон подозрительно щурится и открывает рот, чтобы выпытать что-то ещё, но до этого так и не доходит. О том, что он вообще хотел спросить, приходится забыть, когда Арсений вдруг кренится вбок и падает на кровать. — Настолько быстродействующий отвар? — Антон делает большие глаза, судорожно сглотнув: выглядит это жутковато. — Проверь, дышит ли он, — Элято кивает ему, вот теперь повернувшись в их сторону и мигом посерьёзнев. Антон снова садится на корточки и с осторожностью переворачивает Арсения на спину. Следит за грудью и приставляет палец сначала к носу, а потом и к приоткрытому рту. Проходит около минуты. Потом полторы. Две. Грудь не вздымается, а палец обдувается разве что сквозняком. Арсений не дышит. — Какого хуя, — бормочет Антон, чувствуя, как начинают дрожать руки и слабеют колени, и пытается нащупать пульс: снова ничего, ни на шее, ни на запястье. Земля окончательно уходит из-под ног, голова кружится со скоростью стрелки неисправного компаса, и Антон оседает на пол. Отстранённо переводит взгляд на чашку, что всё ещё сжимает в руках, — из неё Арсений пил… только что… Дыхание пережимает, но даже несмотря на едва поступающий к мозгу воздух одна мысль умудряется до него дойти: Элято. Отвар. — Какого чёрта произошло? — трясущимся теперь не столько от потерянности, сколько от закипающей ярости вперемешку с ужасом голосом вопрошает Антон, медленно поднимаясь. — Что ты ему дала? — Значит, всё подействовало. Она кивает, даже не обратив внимания на то, как так просто и сухо заставила всё внутри Антона обрушиться. Почему? Вот так глупо? Нет, не может ведь такого быть… Не с Арсением. Не с ним. Пожалуйста. — Уговор был не такой, — Антон, сжимая спрятанный за поясом нож, надвигается на Элято, разглядывающую его сочувственным взглядом у стола. — Какого. Хуя. В голове туман, но где-то в нём теплится надежда, что всё ещё можно исправить, что его можно оживить — и Антон намерен заставить колдунью именно это и сделать, даже если она не знает, как. Элято только и успевает, что вымолвить его имя и попытаться убедить, что всё в порядке, прежде чем оказаться у стены с лезвием у горла. Кровь стучит где-то в голове и глотке, а она выглядит спокойней некуда — только глаза закатывает и голову чуть отклоняет. — Антон, — строго предупреждает Элято, — я именно наш уговор и выполняю. Выслушай меня, пожалуйста, не делай глупостей. Дай объяснить. — Вперёд, — Антон переминается с ноги на ногу, хищно заглядывая ей в лицо и перехватывая рукоятку ножа покрепче. — Я слушаю. — Снова повторяю: от проклятья можно избавиться, если его обмануть. Обмануть его выйдет, только если обманут окажется и его носитель — поэтому предупредить я никак не могла. А теперь включи логику: как ты думаешь, когда заканчивается действие любого, даже самого сильного проклятья? — …После смерти? — Антон предполагает уже не так дерзко. Элято утвердительно моргает. — Это самый топорный способ — но самый действенный. Вопрос, разумеется, всегда был только в том, как человека после такого оживить. И вот тут, — она сверкает глазами и поднимает указательный палец, — начинается самое интересное. В игру вступаешь ты. Элято скашивает глаза в сторону стола с теми самыми склянками. — В сосудах вода: живая и мёртвая, — она поясняет торопливо, с некоторым беспокойством заглянув Антону за плечо — на Арсения. Антон от этого беспокоится тоже и пока решает отодвинуться, хоть нож так и держит наготове. Элято с благодарностью ему кивает и шустро огибает стол, поочерёдно указывает на склянки. — Здесь — мёртвая, здесь — живая. Сказки с её участием слышал? — Слышал, — деловито кивает Антон, вспоминая. — Мёртвая залечивает, а живая… оживляет? — Какой умненький мальчик, — с улыбкой хвалит его Элято и берёт склянку с мёртвой водой в руки, поднеся её к глазам и принимаясь мелодично что-то нашёптывать. Антон бегло бросает взгляд в сторону Арсения, то ли в надежде увидеть какие изменения, то ли, наоборот, ничего не обнаружить. В сторону бездыханного Арсения, как услужливо подсказывает мозг, — такой страшный вердикт отзывается комом в горле и острой болью в сердце. Хоть бы эти сказки правда работали. Пожалуйста. — Что делать? — коротко спрашивает он, дождавшись, пока Элято закончит. — Сначала идёт мёртвая вода, — она вручает ему прозрачный сосуд. — Ей нужно окропить ноги, значит, придётся сапоги с него стащить: стоп должно быть достаточно. После — вода живая: ей обмыть туловище. Основательно, не жалей, понял? — для этих целей она всучает Антону какую-то тряпочку. — А потом? — даже не стараясь скрыть нотки отчаянья в голосе, спрашивает он; параллельно усаживается у изножья кровати. — Потом будем ждать, — вздыхает Элято и с уставшим видом бухается на свой стул. — Если не сработает… — Антон снова грозится, кинув на неё серьёзный взгляд, но та лишь отмахивается. — Ты меня убьёшь, да, разумеется. По крайней мере, попробуешь. Поэтому, ради нас обоих, давай всё же верить в лучший исход, м? Антон её больше не слушает: аккуратно, как боясь хрустального Арсения разбить, стягивает с него высокие ботинки и, с секунду поколебавшись в отстранённых мыслях об обычной реакции арсеньевского организма на воду, касается влажной тряпкой его стоп. Обтирает их всё с той же осторожностью, изо всех сил игнорирует непривычную прохладу бледной кожи, обводит выпирающие костяшки, щиколотки, некогда наверняка нежные и гладкие, а теперь подсохшие да потрескавшиеся пятки… Ноги так человеческими и остаются. Антон сглатывает, убеждается, что взял нужную склянку, и переползает к верхней части кровати. Зависает там, в странном трансе, ещё на какое-то время — потому что видит чужое умиротворённое лицо, и кажется, что тёмные ресницы вот-вот начнут подрагивать, нос сморщится, на щеках появятся ямочки от улыбки, и Арсений откроет глаза. Но тот не открывает, а губам, помимо улыбки, явно не хватает цвета. Антону от этой жути выть хочется, но он только сжимает челюсти и деревянными руками пытается разорвать чужую рубашку — благо, ткань совсем тонкая, и долго мучиться не приходится. В голове мелькает мысль, что Арсений его прибьёт за такое обращение с одеждой, и это почему-то заставляет уголок губ дёрнуться, а всё внутри потеплеть. Обязательно прибьёт. Обязательно наворчит, как дед старый, и Антон обязательно не украдёт даже, а купит ему новую, из ткани покачественнее да поярче, чтобы глаза подчёркивала и ему самому нравилась. «Пожалуйста». Ладони нещадно потеют, умудряясь в то же время оставаться ледяными, пока Антон старательно промокает живой — он проверяет ещё раз — водой усыпанную родинками грудь, плечи, выделяющиеся ключицы, контуры пресса и живот. А потом ещё раз. И ещё — на всякий случай. — Смочи ему губы, — просит Элято, и Антон слушается: осторожно касается мокрой тканью приоткрытых губ и выжимает пару капель ему в рот. — Молодец, а теперь… Теперь ждём. Антон не сдвигается с места и взгляда с Арсения не сводит — боится пропустить любой знак, что всё сработало, что всё в порядке. Пока Элято вдруг не заговаривает тихим и спокойным голосом, заставив его поднять глаза от неожиданности: — Одной магии и воды точно не достаточно, чтобы вернуть человеку жизнь, — Антон напрягается. — Но стоит только добавить в эту формулу самое прекрасное, что только может быть в человеке, какую-то мощную связь, живое чувство, эмоции… — Вы думаете, что… я? — Антон хрипит не слишком связно — весь организм тратить последние силы на какие-то там адекватные формулировки отказывается напрочь. Элято, однако, понимает и так: её взгляд смягчается, и она легонько кивает. — Я почти уверена. Почувствовала ещё когда ты к двери вчера подошёл — тогда Арсений в поисках поддержки мыслями весь к тебе тянулся, пока я ему всю эту неприятную историю рассказывала, а ты к нему, пока это всё подслушивал. Там такая нить протянулась, что я честно удивилась, когда поняла, что она ещё не материализовалась. Она ставит локти на собственные колени, наклоняясь ближе, и с улыбкой выговаривает: — Любовь. Не важно, платоническая, родственная, материнская или романтическая; добавить к магии искусственной, которой обучаются, магию природную, которая возникает сама по себе, и будет тебе лекарство от смерти. Антон снова возвращает взгляд на Арсения и берёт его за руку — ту самую, с краденным кольцом. Сжимает ладонь в своих, словно согреть пытается. «Пожалуйста». Костяшки отзываются болью, когда их вдруг сжимают, и Антон громко чертыхается — потому что Арсений испуганно подскакивает на кровати, жадно хватая ртом воздух, и закашливается. Элято восклицает что-то триумфальное и подскакивает к ним, а Антона накрывает волной облегчения, какого он никогда ещё не испытывал. Он бормочет что-то ласково успокаивающее, гладит Арсения по голым плечам, пока тот пытается отдышаться и осознать, где он находится, бегает руками по волосам, лицу, рукам — убеждается, что это правда. Дрожащие губы расплываются в улыбке вместе с тем, как Арсений начинает дышать спокойнее, и Антон наконец загребает его в объятия. Утыкается носом в переход плеча в шею, вдыхает дорогой сердцу запах, одними подушечками пальцев скребёт кожу, согревает и греется сам. Грудью чувствует сердцебиение Арсения — то тоже постепенно успокаивается, и Арсений обхватывает его руками в ответ. — Я так испугался, — бормочет Антон, болезненно изогнув брови, и сейчас только замечает, что по щекам стекает влага. — Всё в порядке, — теперь Арсений мягко повторяет его же слова минутной давности, поглаживая по содрогающейся спине. — Всё хорошо. Я здесь. От меня так просто не избавишься, мог и не надеяться. Антон с истерическим почти смешком поднимает голову и, сморгнув мутную пелену, видит улыбающуюся Элято. В калейдоскоп всевозможных эмоций мигом прибавляется чувство вины вперемешку с дикой благодарностью, и Антон пока решает остановиться на втором — а вину за собственное недоверие ещё найдёт как искупить. «Спасибо», — он с чувством выговаривает одними губами, и та кивает, а после тактично удаляется в другую комнату, давая обоим время оправиться. — Погоди, — Арсений вздрагивает и мягко, но настороженно отстраняет Антона от себя за плечи. — Ты на меня, я извиняюсь, наплакал, — он хихикает и тёплыми теперь пальцами нежно проходится по влажным следам на Антоновых щеках — тот ловит его руку и прижимает к губам, шмыгая носом, — а ноги у меня на месте. Антон вслед за ним переводит взгляд ниже. Действительно, ни хвоста, ни единой чешуйки так и не появляется. Только человеческие — красивые и подтянутые — ноги.

***

Арсению трудно заснуть. Даже после целого дня активных плесканий в воде у берега — так, проверки ради… Ну и, так уж и быть, ради Антона, с радостью присоединившегося к его личной эйфории от окончательно исчезнувшего проклятья. Правда, учиться плавать пришлось заново: две ноги, болтающиеся отдельно друг от друга, в воде оказываются до ужаса не эргономичными. Ощущения собственной силы и скорости под водой Арсению, надо признать, точно будет не хватать. Зато теперь и он может на Антона залезть, обхватив ногами, и долго целоваться — да, солёно и мокро, но чужие руки, крепко придерживающие под водой за ягодицы, и явно сбившееся дыхание обоих эти мелочи компенсируют с лихвой. Однако теперь, вот, уже вторую ночь, Арсений не может заснуть. Отчаянно пытается провалиться, но каждый раз, как начинает получаться, едва на постели не подскакивает от переполняющего всё существо страха. Лиза предупреждала, что у возвращения с того света обязательно будут подобные последствия, хоть Арсений и «не успел уйти слишком далеко», и даже пообещала ему с этим помочь — со временем. Уже через несколько дней должно стать легче, но нанести ей визит, судя по всему, придётся ещё не раз. Это, однако, потом, а пока остаётся только пользоваться её наставлениями, по каплям пить горькую настойку и смущённо просить Антона переехать к нему в каюту окончательно. Тот, конечно же, соглашается — к тому же заверяет в том, что ему самому так гораздо спокойней, и от этого ощущения взаимопомощи становится чуть менее неловко. Вчера, с его приходом, Арсений наконец уснул и спокойно провалялся до самого утра. Сейчас же у Антона вахта — он сам вызвался помочь Позу, стоящему у штурвала, и Арсений не стал ему препятствовать; всё-таки кто он такой, чтобы использовать другого человека для собственных капризов и мешать заниматься чем-то важным. Поэтому теперь он мается, прислушиваясь к собственным внутренностям, отзывающимся скрежетом на любой посторонний скрип, коих на корабле хватает. Уснуть больше и не пытается — а что толку? Особого желания снова подскочить от мерзкого, липкого ужаса Арсений не испытывает уж точно. Слава богу — или Диме, чёрт его знает, — Антон не заставляет долго себя ждать. Уже вскоре дверь тихонько открывается, и комната заполняется тихим пыхтением, пока тот торопливо стягивает с себя одежду. За этим следует характерный шорох: Антон по очереди проводит стопами по собственным икрам, как будто ноги от этого станут чище. Арсений незаметно отодвигается чуть ближе к стене, радуясь, что изначально к ней и повернулся, потому что сейчас спокойно может улыбаться себе под нос. Дышать мигом становится легче, а слух сам переключается с гула и поскрипываний на гораздо более приятное звучание чужого дыхания — которое теперь раздаётся где-то у Арсения над ухом. Антон укладывается рядом, со спины льнёт ближе, и Арсений прижимается в ответ; о том, что разъехавшуюся ещё шире прежнего улыбку Антон, приподнявший голову, чтобы проверить, спит ли он, уже наверняка видит, теперь не беспокоится. Антон утробно хмыкает и касается губами его щеки, колется щетиной и щекочет выдохом через нос — Арсений всё же оборачивается, чтобы поймать тёплые губы своими. Время уснуть ещё будет, а приятные касания чужого языка и беготня рук если и не действуют как успокаивающая панацея, то нехило отвлекают точно. Из глубоких и влажных поцелуи плавно перетекают в гораздо менее жадное и гораздо более ленивое русло. Как и когда он уснул, Арсений точно сказать не может — кажется, последнее, что он помнит, это непонятное сплетение ног, чужую тёплую грудь перед лицом и обхватившую его руку, тихонько поглаживающую пальцами по спине. Ощущение бесконечного комфорта даже на этой жёсткой недокровати. А вот то, в каком положении он обнаруживает себя, — да и Антона, — проснувшись, комфортным назвать сложно. Во-первых, у Арсения, лежащего теперь на спине, отобрали подушку, предоставив ей сомнительную замену в виде тыльной стороны запястья под его шеей. Во-вторых, кучерявая голова лежит аккурат у него под подбородком, как и весь, практически, её хозяин. Антон умудряется устроиться на животе, придавив Арсения половиной своего веса, а длинную ногу он и вовсе перекинул через арсеньевы, заблокировав возможность двигаться и там тоже. И, наконец, в-третьих: у Арсения стоит, и у Антона, очевидно, тоже; бедро не настолько занемело, чтобы этого не чувствовать — особенно учитывая, насколько плотно тот к нему прижался. Правой рукой, Антоном не придавленной, Арсений трёт глаза, а потом, подумав, зарывается в кудрявую шевелюру. Мог бы его не будить вплоть до самого подхода к острову Самотраки, но тогда кровь, наверное, перестанет циркулировать по телу совсем, и Арсений возьмёт да умрёт. Антон вряд ли обрадуется. Тот перестаёт мерно сопеть, пару раз причмокивает губами, немного вертит головой в попытках определить своё местоположение и сдавленно выдыхает, потягиваясь в процессе перекатывания с Арсения на сомнительной свежести постель. Арсений с облегчением о-о-окает и демонстративно морщится, разминая руку. — Доброе утро, — хрипит Антон и плюхается рядом, предварительно достав из-под себя вторую подушку и положив её Арсению на освободившуюся грудь. — Доброе утро, — так же сипло вторит ему Арсений и притворяется, что его этой подушкой хочет придушить. — Поздновато ты мне её вернул, конечно. — Извини, — действительно виновато улыбается Антон. — Я активно сплю. — Ничего, — Арсений тает, как мёд в чашке горячего молока, и ворчать больше не хочет, — я привыкну. Он с такой же мягкой улыбкой тянется за поцелуем — планирует коротко чмокнуть, но стоит только попытаться отстраниться, как Антон тут же притягивает его к себе обратно. Арсений вовсе не против; только красноречиво потирается стояком о чужой, просунув свою ногу между Антоновыми. Антон томно мычит ему в рот и сам вжимается сильнее — мышцы бёдер у Арсения под пальцами то и дело сокращаются, когда тот едва заметно толкается вперёд. Оба понимают, что с лёгкостью могут запустить руки друг другу в штаны и легко с этим всем разобраться — но тогда всё точно закончится быстро, а тягучее удовольствие хочется растянуть ещё пуще. Арсений языком поддевает чужие мелкие клычки и несильно прикусывает пухлую нижнюю губу, когда одним толчком переворачивает Антона на спину и усаживается сверху. Хозяйничает на открытой шее, пробегается по груди да соскам и начинает двигаться, наслаждаясь тем, как усиливается хватка Антоновых пальцев на его бёдрах. У него рот приоткрыт, глаза подёрнуты возбуждённой дымкой, а руки откровенно оглаживают чужие ноги, легонько сжимают ягодицы, а за ними — бока, ласкают талию, контуры напрягающегося пресса и грудь, спускаются к заметному бугорку в штанах, что то и дело проезжается по его собственному. Арсений облизывает губы и с улыбкой прикрывает глаза от наслаждения, когда Антон сжимает его член сквозь ткань и делает несколько ритмичных движений вниз-вверх. Переводит испытующий взгляд Арсению на лицо и шаловливо сверкает глазами, когда указательным пальцем потирает головку и удаётся поймать реакцию: Арсений тихо стонет, поджав пальцы у Антона на поясе. Плавные движения бёдрами становятся чуть более рваными — Арсений ускоряется, с упоением наблюдая за тем, как ещё чаще вздымается белая грудь и ещё шире открывается тёплый рот, но закончить это всё вот так Антон внезапно не позволяет. Он перехватывает его в районе подвздошных косточек, заставив остановиться от неожиданности, и шустро опрокидывает обратно на подушки, устраиваясь сверху. Наклоняется к Арсению — у того в животе все бабочки стягиваются в один огромный трепещущий комок как минимум от вида приближающейся разгорячённой ухмылки. Антон его снова целует, поставив руки по обе стороны шеи, и приглушённо стонет Арсению в губы, когда принимается на удивление плавно двигать бёдрами. Теперь уже Арсений укладывает руки ему на ягодицы, переползает к ямочкам на пояснице и сжимает ляжки, как только Антон поднимает корпус, чтобы удобнее было ускориться. Арсений и сам поддерживает ритм, будто двигает его бёдра руками, будто сам побуждает раз за разом проезжаться задницей по стояку, заставляя яйца поджиматься — наверняка, и у Антона тоже. Тот откидывает голову, дышит часто-часто, иногда срываясь на до невозможности красивые поскуливания, и то и дело сжимает тонкими пальцами собственные ступни от близости всё никак не наступающей разрядки. Арсений специально не дотрагивается до его члена, хоть и видит, что на штанах красуется небольшое пятнышко, а Антон уже явно подустал. С этим, сжалившись и над ним, и над собой, решает помочь другим способом. Резко поднимает корпус, ловит давно уже поплывший взгляд зелёных глаз, приобняв его за талию, и специально сильно толкается ещё пару раз, чтобы урвать губами горячие выдохи, прежде чем снова перевернуться и устроиться на худощавых бёдрах. Он сейчас только замечает, как сильно Антон покраснел — подозревает, что, судя по пылающему лицу, он и сам не лучше, но как же Антону этот румянец идёт… Полные и яркие приоткрытые губы, блестящие от влаги, алые скулы, отливающие рубиновым уши, растрепавшиеся волосы и томный взгляд из-под удлинившихся в свете утренних лучей ресниц: Антон красивый. Антон вдруг тянет руку к его лицу и ласково гладит: большим пальцем щёку, самой его подушечкой — ресницы, затем губы по очереди, а ребром указательного съезжает по носу, как с горки, прежде чем остановиться на подбородке. Может, он на этом и не остановился бы, да только у Арсения внутри всё щемит невыносимо, а пульсация в паху несколько возвращает в реальность, и он мягко перехватывает его руку за запястье. Укладывает её у заворожённого Антона над головой, по пути прихватив и вторую, и прижимает обе к постели, возобновляя ритмичные движения. Хорошо и сладко до невозможности. На быстрый темп Арсений срывается сразу, а Антон, как может, подмахивает бёдрами, охотно переплетая пальцы и сжимая хватку, когда Арсений в очередной раз проезжается своим пахом по его и тот со сдавленным стоном прикрывает глаза, изливаясь прямо в штаны. Запыхавшийся уже Арсений выпрямляется, и Антон сам пролезает рукой ему под пояс. Продолжающиеся на пике по какой-то странной инерции движения таза становятся совсем отрывистыми — Арсений закусывает губу изнутри и кончает уже через пару движений сжавшегося на члене кулака, своими ногами зажимая чужие бёдра. Ещё несколько секунд уходит на то, чтобы отдышаться, а потом Арсений падает к Антону на простыни, проследив, чтобы тот обтёр руку о какое-нибудь другое место. Тот снимает запачканные штаны, прикрывается второй простынкой и возвращается к нему с сытой улыбкой и поцелуем — да, то, что целоваться он любит, давно уже стало ясно как белый день. Хорошо, что Арсений, как оказалось, тоже питает к этому делу особую слабость. И к Антону тоже. — Рад, что сегодня уже домой вернёшься? — с улыбкой спрашивает Арсений, когда они наконец отлипают друг от друга и остаются просто лежать лицом к лицу. — Очень, — тот снова смягчается весь и становится совсем похож на кота. — И что тебе всё показать можно будет тоже рад. Тебе понравится, точно говорю. — Ну прям «всё» мы за один день вряд ли обойдём, конечно. — Да ты бы, мне кажется, мог и за один, дай тебе волю, — Антон смешливо фыркает. — А вот я такое точно не потяну, так что хорошо, что дней у нас будет ещё в достатке. — Что правда, то правда, — тянет Арсений, зевая. — Я в море больше, если честно, ходить не очень хочу, — вдруг признаётся Антон, уставившись в потолок. — А чем бы ты хотел заниматься? — Арсений интересуется искренне и придвигается чуть ближе. Антон мычит, думая, а потом загорается: — Глина! Мне с детства гончарное искусство интересным казалось, я бы попробовал… У нас в городе их, к тому же, всегда было раз-два и обчёлся. Не факт, что получится, но кто его знает. — А почему бы и не получиться? — удивляется Арсений, разглядывая сложенные на груди изящные пальцы. — Я вот вообще думаю в какие-нибудь травники податься, и меня ничего не смущает, почему тебя должно? — Правда? — теперь удивляется Антон: даже голову поворачивает, заставив Арсения отчего-то смутиться. — Ну… да? Я просто подумал, раз всё равно буду к Лизе наведываться, может, неплохо было бы и моим «ведьминским» кровям найти какое-никакое применение? Я думаю, она меня обучить не откажется. Того, что было, я уже, разумеется, не верну, — он печально вздыхает, — но тем не менее. — Да, твои шикарные способности к гипнозу жалковато, конечно, — Антон прискорбно цокает языком. — Да и по хвосту я тоже скучать буду, но это так, мои проблемы, — сразу торопливо оправдывается он, — с ним понятно всё. — Я, частично, тоже скучать буду, чего греха таить, — признаёт Арсений. — Это всё-таки что-то, с чем я прожил столько, сколько себя помню… Но без проклятья будет куда удобней, так что жалеть тут сложно. — Конечно! — подбадривающе восклицает Антон. — Со временем станет совсем легче и вообще… Всё хорошо будет. — Спасибо, — Арсений улыбается. Оба, каждый в своих мыслях, молчат ещё какое-то время — только потолок разглядывают и пальцы переплетают, столкнувшись руками. — Ну, слушай, — вдруг хмыкает Антон, — по крайней мере, на одного человека твои «чары», — он экспрессивно взмахивает свободной рукой, — и без магии действовать так и будут. — В каком смысле? — Арсений, повернувшись к Антону, сразу чувствует какое-то шаловливое настроение, но на всякий случай всё равно непонимающе приподнимает брови. Тот прыскает с демонстративной уверенностью и нависает над ним — как бы шуточно, и выглядеть это должно слишком натужно, но всё внутри сводит совсем не понарошку. — Попробуй мне приказать, — Антон горячо шепчет ему в губы. — Посмотрим, захочу ли я исполнить, что ты захочешь. Арсений попробует, Антон будет только рад — и ещё не раз. И не два. И даже не три.