На безрыбье и пират лекарство

— Арс, ну не надо, — устало морщится Дима. — Правда. Его и так лихорадит, а сейчас ещё и ты придёшь, и вообще шансов на сон не останется. Арсений понуро поджимает губы. Сон, честно говоря, не помешал бы сейчас каждому человеку на этом корабле. Все работают за двоих, несут постоянную вахту, — Арсений постарался хотя бы укоротить длительность смен, увеличив тем самым их частоту, — да и всё ещё отходят от изнуряющих событий последних дней. Арсений и сам почти не спит: когда бодрствует, то занимает себя работой, чтобы и мысли не лезли, и команде помочь, а попытки заснуть как правило начинаются беспорядочной тревогой, а заканчиваются кошмарами. Про Поза и говорить нечего — тот в капитанской каюте, куда разместили Антона, едва ли не ночует. То, как он при этом справляется со штурвалом и всё ещё соображает в достаточной степени, чтобы следить за соблюдением маршрута, вызывает недетское восхищение. Арсению хочется взвыть и ногами потопать, но он только задумчиво трёт наполненную неприятным зудом грудь сквозь рубашку с жилетом — с касанием собственной руки там вдруг загорается робкий огонёк надежды. — Так я же могу с этим помочь, — тихо выговаривает он — неясно, больше спрашивает, или утверждает. — А на нём сработает? — Дима пытливо щурится: сразу понял, о чём речь. — Не знаю, — Арсений вздыхает и трёт переносицу. — Но если есть хоть малейший шанс, я бы лучше попробовал. А шанс есть точно, — на всякий случай добавляет он. Поз разглядывает его ещё с минуту, будто оценивает, а потом что-то выдыхает себе под нос и делает шаг в сторону, пропуская Арсения к каютам. — Спасибо тебе огромное, — Арсений расплывается в улыбке. — Правда, Дим. — Да иди уже, — тот провожает его плечо рукой. — И не засиживайся там, понял? Я через какое-то время самолично приду и тебя выгоню, не шучу. — Понял, — Арсений ответственно кивает, прежде чем потянуться к ручке двери и на секунду так и замереть. Он почему-то волнуется. То ли боится увидеть Антона в состоянии хуже, чем предполагал, то ли узнать, что за пару дней, которые они не виделись, между ними что-то сильно изменилось, то ли просто того, что Антон и сам ввиду плохого самочувствия выгонит его из каюты. Последний вариант Арсений, правда, готов принять без каких-либо проблем — только переживать за его здоровье наверняка начнёт ещё сильнее прежнего. Вдох-выдох, нажатие ручки, потом ещё одно, потому что с первого раза не получилось, и, наконец, скрип открывающейся двери. — О, — доносится с некогда арсеньевской кровати. — Здравия желаю, капитан! Антон улыбается, но дрожит — и бледными губами, и слабо приподнявшейся рукой, и всем телом, скрытым под одеялом. Часть кудрей прилипла ко лбу, под глазом алеет синяк, хоть опухоль уже немного и спала, на плече красуется свежая повязка, а на голой груди испарина — и несколько шрамов, которые Арсений видит впервые. Впервые видит, подойдя ближе, и россыпь мелких родинок — почти как у него самого, только, как ему кажется, красивее. И аккуратнее. По крайней мере, при виде этих пятнышек на собственном теле, где их в избытке, сердце не щемит так, как щемит сейчас; хотя тут уже, скорее, дело в Антоне, а не в чёртовых родинках. — Здравия себе лучше пожелай, — мягко ухмыляется он и присаживается на край койки, выбрав между ней и диваном напротив вариант поближе. — Выглядишь отвратительно. — Ты б на себя посмотрел, — Антон наклоняет голову, шурша подушками. Другого ответа Арсений и не ждал. — Ну и, — он чувствует себя полнейшим идиотом, но должен же он рано или поздно задать такой вопрос, — как ты? — Задолбался, — Антон, на удивление, не язвит. — И, кажется, иногда брежу от жара, поэтому если я вдруг начну признаваться тебе в любви, ты не удивляйся. — Постараюсь, — мягко смеётся Арсений. — И что, многим уже признался? — Позу точно, — Антон поднимает глаза к потолку, будто вспоминая. — Кате ума хватило такого не говорить. — К тебе Катя заходила? Арсений ревнует — причём не Антона даже, а, скорее, Димино доверие: ей, выходит, можно, а Арсению нет. Хотя, чему он удивляется — одно дело жена, а другое какой-то там капитан. — Ага, — Антон тепло улыбается потрескавшимися губами. — Всё извинялась за то, что так получилось, и спрашивала, чем помочь может. — А ты что? — Ну что я, я сказал, как есть, что ни в чём она не виновата, всё правильно сделала. Тебя спасла, да и меня тоже — в глобальном смысле. А то, что у этого мудака там палец соскользнул, это уже мелочи. — Интересно, — хмыкает Арсений. — Ко мне она тоже всё приходит прощения просить. Я тоже, конечно, говорю, что её вины тут нет, и вообще, при чём тут я, а она всё виноватой себя чувствует. — Действительно, интересно. Молчание наверняка тянется не так долго, как кажется Арсению, но этого времени оказывается достаточно, чтобы выпытать из него тихое: — Мне вот кажется, что я тут куда больше провинился. Антон впервые с его появления в этой каюте хмурится и опускает уголки губ. — В смысле? — Во всех смыслах. То, что он с катушек съехал, то, что я просто-напросто про него забыл и оставил без присмотра, пока мы у него на глазах разбирались с его знакомыми, то, что он незамеченным умудрился ко мне подойти с оружием… — Так, ну это бред полный. Такими темпами можно сказать, что каждый на этом корабле виноват, а я так не считаю, и они, я надеюсь, тоже. — Это я тоже понимаю, — Арсений виновато опускает глаза. — Но прощения попросить хочется. А помочь чем-нибудь и того сильнее, только вот Поз меня прибьёт, если я вдруг что-то не то сделаю. Да я и сам себя прибью, чего уж там. — Арс, — Антон трогательно сводит брови домиком и дёргает указательным пальцем торчащей из-под одеяла бледной ладони, — ты помогаешь уже тем, что просто пришёл. Я тут стухну скоро, если так и буду лежать без дела — ни поспишь, главное, даже, вообще ничего… — Кстати об этом, — Арсений елозит по постели, придвигаясь чуть ближе. — Я хочу кое-что попробовать, чтобы у тебя получилось отдохнуть, но, не знаю… — Я сразу за, — Антон коротко смеётся и прерывисто втягивает воздух сквозь зубы, поморщившись, когда немного меняет положение. — Пробуй, что хочешь. То ли он так сильно отчаялся, то ли так сильно доверяет — в любом случае, Арсений теперь волнуется только сильнее. Он вспоминает внезапный побочный эффект последнего своего гипноза, тот страх в глазах испанца, потерявшего контроль… Раньше такого не было — наверняка потому, что способность эту Арсений использовал крайне редко и исключительно по мелочам. Насколько «приказ» перестать чувствовать боль и заснуть можно считать мелочью? Он сглатывает, пару раз сжимает и разжимает кулаки, и немного успокаивается: он ведь в силах это контролировать. Он сможет рассчитать силу, точно сможет. Осталось лишь попытаться. — Смотри, — Арсений прокашливается, — постарайся не пугаться и не сопротивляться, но если вдруг почувствуешь что-то не то, подай знак, хорошо? — Я же правильно понимаю, ты собрался?.. — Антон дёргает бровями и забавно показывает здоровой рукой то на себя, то на Арсения. Тот кивает, и Антон с серьёзным видом шуршит постелью: готовится. — Давай, — кивает, в очередной раз пропустив мелкую дрожь по всему телу. Арсений двигается ещё ближе — случайно натыкается своей рукой на чужую и замирает, глупо глядя на столкнувшиеся пальцы. Антон первым ведёт ими навстречу, и Арсений решается; берёт его руку в свою, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем и оправдав это для себя тем, что это может помочь с налаживанием связи для гипноза. Он заглядывает в зелёные глаза, ненадолго теряется, но вскоре снова сосредотачивается, крепче сжав холодную руку. — Антон, — начинает он как можно более шелковисто. Чувствует себя до ужаса виноватым: по сути собирается уговаривать больного в том, что он не болеет. Связь, однако, кажется работает — Антон всё ещё молчит и смотрит гораздо более расслабленно. — Тебе нужно, — он запинается и на всякий случай исправляется: — Мне нужно, чтобы ты уснул, и проспал столько, сколько понадобится, чтобы выспаться и отдохнуть. Плечо на самом деле не болит, и одеяла греют — тебе ничего не мешает, — убеждает он так, будто это нечто само собой разумеющееся. Внимательно разглядывает Антона; сопротивления не видит, как и, вроде, страха — усталость только. Теперь она не прячется за улыбкой и на лице, и в глазах: выходит наружу, утяжеляет веки и расслабляет черты лица. Антон, однако, всё ещё неровно дышит и то и дело болезненно сводит брови — приходится ещё немного его поуговаривать, поглаживая ослабившую хватку руку и не приказывая больше — упрашивая. Вместе с тем, как выравнивается чужое дыхание, как по наверняка измотанному телу перестаёт бежать дрожь, как смягчаются черты всё ещё бледного, но уже не искажённого болью лица, постепенно испаряется и тревога, царапавшая Арсению грудную клетку всё это время. Он даже позволяет себе улыбнуться, когда слышит мерное сопение и видит приоткрытый рот. Арсений тихо выдыхает, стараясь не нарушить такую приятную почти-тишину, и осторожно поправляет съехавшее одеяло, укрыв Антона поплотнее. Каюта наполняется спокойствием, и уходить из неё почему-то хочется всё меньше, но Арсений помнит Димины заботливые угрозы и остаться себе не даёт. Разглядывает расслабленное лицо, красивое даже в нынешнем состоянии, наслаждается тем, как правильно ощущается чужая рука в своей, одёргивает себя, чтобы не начать убирать прилипшие ко лбу светлые пряди волос, и осторожно поднимается, с лёгким сожалением выпуская чужую ладонь. Со стороны подушек раздаётся протестующее мычание, а тонкие пальцы в последний момент цепляют Арсеньевы. — Не уходи, — Антон выговаривает практически одними губами, и Арсений готов оставаться здесь хоть вечность, лишь бы тот прекратил так жалостливо сдвигать брови. — Полежи со мной, — просит, так и не открывая глаз. — Хорошо, — Арсений шепчет, даже и не пытаясь сдержать улыбку: всё равно Антон его сейчас не видит, да и вообще вряд ли что-то понимает. — Только спи. Он со всей осторожностью перелезает через Антона и с трудом, но всё же втискивается в оставшееся между ним и стеной пространство — Арсению даже достаётся одна из подушек, какое везение. Руки всё же приходится расцепить, но только чтобы освободившуюся робко устроить на чужом предплечье, обхватив повернувшегося к нему спиной Антона. Так дразняще расположившийся перед глазами загривок с завитушкой волос в верхней части шеи тянет поцеловать, и то, что он наверняка такой же потный, как весь Антон, вдруг не кажется весомым аргументом против. Уходит Арсений только глубокой ночью — просыпается с больной шеей от сна в неудобном положении, но чувствует себя как нельзя лучше; особенно когда видит, что Антон всё ещё спит, а лицо его кажется чуть менее бледным. Дима так и не приходит его выгнать. Не выгоняет и потом, когда Арсений вызывается отнести Антону завтрак, и в следующий раз, когда Арсений просто приходит к нему без повода, устраивается на диване с книжкой, и они сначала долго смеются, вспоминая по истории на каждую строчку и то и дело отвлекаясь, а потом долго молчат, когда он переходит на постель, и Антон устраивает голову у него на коленях, позволяя перебирать ему волосы и мягко улыбаясь. После этого Арсений пытается притормозить и дать Антону отдохнуть и от себя тоже, чтобы не мешать процессу выздоровления, но уже через день, с самого утра, Дима со вздохом просит его зайти в каюту, потому что Антон «строит щенячью морду» и всё спрашивает, как он там и почему не заходит. Арсений глупо улыбается всю свою смену, а потом чуть ли не вприпрыжку летит к нему. В тот вечер они долго спорят, кому должен достаться последний оставшийся на подносе кусок мяса, — съедает его в итоге Антон, так и не сообразив, что это всё был коварный Арсеньев план по кормёжке недоедающего. Потом ещё и называет его бесючим, самой подушечкой пальца поглаживая краденное кольцо на его же руке. Арсений совсем не против. На следующий день в каюту залетает Тёма: с восторгом сообщить, что они вошли в воды Эгейского моря и проходят мимо острова Самотраки. Предложение поглядеть на красивый город сквозь подзорную трубу Арсений пропускает — важнее сейчас кажется Антон, мирно посапывающий у него на коленях. О своём выборе он не жалеет: Антон, когда просыпается и об этом узнаёт, с виноватым видом предлагает описать родной уже город своими словами, и описание это выходит таким по-самобытному красивым, что Арсений всё своё состояние готов променять на то, чтобы увидеть мир его глазами. Оттого сильнее удивляется, когда через пару часов Антон сквозь смех признаётся, что с удовольствием погулял бы по его голове. А он всего лишь указал на сложившуюся в чёткий контур текстуру древесины на потолке, предположил, что такие рисунки образовываются от того, что этот предмет где-то в дереве замуровали, и абсолютно серьёзно спросил, на что оно похоже больше: на кота или на член. Сходятся в итоге на втором варианте, потому что кота жалко, а мужик, может, заслужил.

***

Сидя с Антоном в каюте, Арсений успешно проморгал первую их незапланированную остановку с целью хоть немного восполнить пострадавшие запасы на самой границе Турции, а вот вторую инициировал сам, решив, что пресная вода лишней не будет. На самом деле, ему обязательным показалось устроить активно пропотевшему за всё это время Антону небольшое обливание — тёплой, разумеется, водой, он же не изверг какой. На это он и выделил оставшуюся часть купленной не так давно бочки, когда команда выдвинулась на поиски рынка на каком-то островке, названия которого даже нет на арсеньевской карте. Позу остров, однако, знаком, поэтому о том, что воду они не купят, можно не беспокоиться, а содержимого их фляг точно хватит на дорогу. Арсений и сам бы искупался, но выходит разве что поплавать в море на подходе к берегу. Он даже видит дельфинов — только подплыть ближе не решается и так и смотрит на них восхищёнными глазами, глупо улыбаясь во весь рот, пока небольшая стайка не скрывается из поля зрения. Антон, вышедший из каюты, чтобы на это поглядеть, потом с упоением передразнивает это его выражение лица, а Серёжа ворчит, что Антон и сам был не лучше, только смотрел совсем не на дельфинов. Теперь не такой липкий Антон сидит на большом камне одного из утёсов, возвышающихся чуть правее оставленного у берега корабля, куда он полез за Арсением и всю дорогу что-то недовольно бормотал себе под нос. Арсений же, сейчас сидящий рядом с ним и любующийся на волны, что бьются о камни где-то снизу, от этих бормотаний становился лишь довольнее. Доволен и в данный момент, в том числе потому, что у Антона почти высохли волосы и теперь беспорядочно вьются, в свете закатного солнца отливая не то мёдом, не то золотом. Жаль у Арсения нет красок: многочисленные наброски в его записной книжке так и тянет оживить, хоть Антон и сказал, что они и в их нынешнем состоянии будто движутся — ему, мол, от этого даже жутковато, хотя на самом деле он явно просто смущается. Арсений вспоминает, с каким искренним сожалением тот негодовал, что сам не сможет Арсения нарисовать, и весь расплывается в улыбке. — Что такое? — Антон замечает и поворачивается к нему, прищурив один глаз от солнца. — Да так, — Арсению сейчас отчего-то так хорошо, что увиливать он и не пытается. Даже взгляда не отводит; так и смотрит на него с улыбкой — ещё и подбородок себе на руку укладывает, чтобы удобней было. — Забавный ты. Тот на секунду теряется и отводит взгляд, приподняв брови и вжав в себя подбородок — словно говорит воздуху: «Нет, ты слышал, что он несёт?». — В хорошем смысле? — шутливо уточняет он, вернувшись к Арсению. — В очень хорошем, — тот тянет тепло и сам удивляется, что чувствует себя пьяным, хотя вина ещё не пил. — Мне нравится. — Спасибо, — тот шмыгает носом и чешет его кончиком пальца. — Не понял, — Арсений смеётся. — А мне ответить тем же? Ну хотя бы из вежливости? — Обойдёшься, — Антон фыркает. — Пираты не поклонники манер. — Да какой из тебя пират, Шаст? Когда ты в последний раз кого-то грабил? Тот открывает рот, чтобы горячо чем-то возразить, но Арсений успевает первым: — Колечко у женщины на базаре так себе добыча. Если бы она хоть на лодке плыла, я бы ещё понял, а так… — Ох и занудный ты, — Антон морщится и больно щипает его за руку. — Ещё и дурак иногда. — «Иногда»? — Арсений продолжает смеяться, сморщив нос. — Вот уж спасибо. — Да не за что. Мне, кстати, тоже нравится, — Антон всё же сдаётся и улыбается, разглядывая алый горизонт. Вот это уже приятней. — Ты только при отце своём так не рассуждай, — вдруг выдаёт Антон, когда улыбка превращается в натянутую ухмылку. — В каком смысле? — В том смысле, что тебе же надо будет как-то наказания избежать. Скажешь, что это пираты пиратские тебя похитили, и всё, проблема решена. — Шаст… — Арсений весь тянется к этому дураку, заразившись чужой горечью и жалостливо выгнув брови. — Боюсь, правда, спросить, как ты собираешься возвращаться в одиночку… — Антон, — уже твёрже выдыхает он, и Антон замолкает, повернувшись к нему и продолжая покручивать тоненькое золотое колечко на мизинце. — В том-то и дело. Я не собираюсь возвращаться. — А. Антон понятливо машет головой, притворяясь, что его это вовсе не застало врасплох. Ну правда ведь забавный. — А когда ты принял такое решение? — всё же решается узнать он. — На самом деле, мне кажется, как только перевернул милицейскую лодку, — задумчиво опускает взгляд Арсений. — Но в полной мере осознал и сделал выбор, наверное, только недавно. Возможно, где-то в момент, когда мимо меня пролетали пули, не знаю. — Ага, то есть тебе такой жизни захотелось? — Да совсем необязательно. Я не против спокойной жизни и только за возможность мыться хотя бы раз в неделю и питаться чем-то, кроме каш да солонины, но… не там. Там всё какое-то… не моё. Там я не я. — Знаешь, вот пару недель назад я бы тебе на это точно возразил, — Антон хмыкает, откинув корпус назад. — А сейчас, глядя со стороны, именно такое впечатление и создаётся. Даже несмотря на то, что ты меня сегодня заставил мыться, хотя в этом не было никакой жизненной необходимости. — Да как будто ты был против, — Арсений снова легко смеётся. — И куда ты хочешь податься? После Лемноса? — Антон разглядывает его с каким-то гораздо менее привычно-напористым любопытством. — Я, вообще-то, планировал спросить, насколько наглым будет попроситься с вами на Самотраки, и в итоге остаться на Лемносе, потому что вы совершенно точно мне откажете. Там, может, если повезёт, остался бы и Серёжа, и вдвоём — а то и втроём, если Тёма тоже сделает такой выбор, — обосноваться будет уже легче. А там и по морю путешествовать можно, и вообще в итоге занестись попутным течением на какой-нибудь Крит… — А с чего ты взял, что мы совершенно точно тебе откажем? — Антон прыскает. — Не знаю, — Арсений честно пожимает плечами. — Как-то это слишком бесцеремонно, да и вы сами говорили, что туда попасть не так просто. — Учитывая, сколько у тебя в друзьях Самотракцев, проблемы это вообще составить не должно. Особенно, если ты найдёшь там себе занятие, чтобы вклад привносить — а ты точно найдёшь себе что-то ебать полезное, по-другому не сможешь. — То есть, это приглашение? — Арсений кокетничает, но на самом деле жутко волнуется: это очень сильно ему бы помогло, а перспектива не расставаться с людьми, к которым он так привязался, — к одному конкретному особенно сильно, — греет грудную клетку похлеще всякого спирта. — А на что ещё это похоже? — Антон снова щипается, вырвав полувопросительное «Ай?». — Ты за кого нас держишь, раз всерьёз считаешь, что мы можем тебя вот так взять и бросить на незнакомом острове? Настолько свою команду достать ты пока не успел, капитан. Ничего, кроме скромного «Спасибо?» в ответ не придумывается. Его кажется нестерпимо мало: за сброс с плеч такого веса и постепенную смену тревоги, вечно заполнявшую Арсения всего как бочку при мыслях о будущем после Лемноса, на уверенность в том, что вместе они уж точно разберутся, определённо полагается нечто гораздо большее. — Я, кстати, давно хотел спросить, — удачно вспоминает Арсений. — Ты, ещё тогда, при первой нашей встрече, упомянул какой-то «надёжный источник», который якобы точно знает, что на Эгейских островах сейчас безопасно, помнишь? О ком была речь? Антон коротко выдыхает через нос и улыбается одними глазами и кончиками губ. — О маме, — до покалывания в кончиках пальцев тепло. — Я вас познакомлю, точно поймёшь, почему этому источнику можно верить. — Мне хватит и того, как ей веришь ты, — Арсений борется с желанием такого мягкого Антона обнять. Уже собирается было узнать её имя, но Антон вдруг делает глубокий вдох и шумный выдох и, как всегда ни с того ни с сего, выпаливает: — Я придумал последнее задание. — Ну, валяй, — Арсений настороженно двигается на камне, усаживаясь прямее. Что на этот раз? Доплыть до острова без корабля? Съесть сырую рыбу? Позволить ударить ей себя по лицу? Сделать его главной Самотракской шишкой? — Поцелуй меня. — А? — Это твоё последнее задание, — невозмутимо повторяет Антон низким спокойным голосом, усевшись лицом к Арсению. — Поцелуй меня. Арсений делает большие глаза и глупо моргает, осмысляя, а потом с удивлением прыскает. — Ты же в курсе, что мог и без задания об этом попросить? Что это за странный порыв такой? — И зачем ты меня отговариваешь, дурень? — губы Антона растягиваются в улыбке; незамедлительно приступить к исполнению задания со всей ответственностью хочется всё сильнее. — Я же могу и передумать. Придётся тогда делать что-нибудь гораздо менее приятное, тебе оно надо? Арсению хочется было поддеть его уверенность в собственных навыках и сказануть что-то наподобие: «Да я, может, рыбу бы поцеловал с большим удовольствием», — но взгляд категорически отказывается уходить от нижней половины чужого лица, а собственные губы чуть ли не покалывает от так услужливо всплывших воспоминаний, и он быстро передумывает, решив Антона пока пожалеть. Да и, ладно, так уж и быть, целуется он действительно хорошо. Очень хорошо. До нежелания отрываться до скончания веков хорошо. Пойдёт, в общем. — Не-не-не! — Арсений машет и головой, и руками. — Слово не воробей, всё, поздно передумывать. На всякий случай подкрепляет слова коротким касанием чужих губ своими и шустро садится в прежнее положение, мол, всё, готово. Когда он начинает отстраняться, Антон по инерции тянется за ним, а потом, поняв, что произошло, забавно хмурится и крякает с явным вопросом. Серьёзное лицо от такого зрелища трескается по швам, и Арсений сдаётся: придвигается совсем близко, обхватывает его лицо руками и мягко целует по-настоящему, большим пальцем поглаживая шрам на его скуле. Антон быстро расслабляется — с упоением отвечает на поцелуй и укладывает одну руку Арсению на колено, тоже тихонько поглаживая. Арсений не уверен, но ему кажется, что тот соскучился. От мысли, что Антону этот поцелуй нужен был не меньше, чем ему самому, становится до несдержанной улыбки хорошо; он зарывается руками в уже подсохшие волосы и целует немного напористей — не из желания огня добавить (его хватает и без этого), а в попытке оказаться ещё ближе, впечататься в Антона и слипнуться окончательно, потому что той близости, что уже есть, оказывается вдруг нестерпимо мало. Эту инициативу Антон тоже встречает с поразительным радушием: томно выдыхает через нос и с лёгкостью позволяет углубить поцелуй, рукой обхватив Арсения за поясницу. Целуются уже в третий, выходит, раз, но дух отчего-то перехватывает совсем иначе, будто этот раз — первый полноценный. Больше нет ни бардака в голове, ни горечи, ни странных опасений, что Арсений делает что-то не так, и для Антона это всё на самом деле ничего не значит, а с ног сносит больше не от желания — от нежности. Хотя, и желание копошится где-то там, окончательно дав о себе знать, когда Антон ненавязчиво пролезает частью пальцев ему под пояс, касаясь поясницы сквозь тонкую ткань рубашки, а потом пытается отстраниться, чтобы перевести дух, но то и дело снова возвращается — к языку, к губам, к ямочкам на щеках, к нижней челюсти… Дух перевести не удаётся ни одному из них. В какой-то момент Антон забывается и пытается сменить положение так, чтобы развернуться к Арсению всем телом — подгибает одну ногу под себя, поворачивается, но не рассчитывает размеры и рельеф камня: в итоге теряет равновесие и сваливается на землю спиной вперёд со сдавленным «Блять!». Спасибо, что Арсения успевает вовремя отпустить — тот хохочет под осуждающим взглядом, уложив руку на одну из торчащих теперь над камнем щиколоток длинных ног. — Тут, между прочим, удобнее, — пыжится Антон, собирая свои ноги обратно и разворачиваясь к камню спиной. — В задницу ничего не впивается, и солнце не светит. — Да? — с искренним интересом уточняет Арсений и ловко перекидывает обе ноги через камень, чтобы тоже сползти с него на землю. Он оглядывается в поисках насекомых и, никого не обнаружив, возвращает внимание к пристально разглядывающему его Антону — сгибает ноги вслед за ним и кокетливо толкает левым коленом Антоново правое, придвигаясь максимально близко; так, чтобы соприкоснуться бёдрами и снова полезть целоваться. Арсений, вспомнив про себя, здоровая ли это рука, гладит его по плечу; иногда проходится до самого запястья у собственной шеи, легонько сжимая, и чувствует, как напрягаются под пальцами мышцы, когда Антон проделывает то же самое, после постепенно, щекоткой по колену и вдоль бедра, спускаясь к его паху. От внезапно яркого, хоть и совсем лёгкого касания вдруг прошибает с ног — которые Арсений бессознательно раздвигает чуть шире — до головы — которая, кажется, вот-вот улетит с попутным ветром. Тепло накрывшей член через неплотную ткань ладони постепенно разрастается, ползёт вверх, заставляя сердце биться чаще, а кровь прилить не только к нижней части тела, но и к лицу. Арсений отстраняется первым, губами сразу перебегая на чужую челюсть и шею, а руками — на грудь. Легко пролезает пальцами за глубокий вырез и поглаживает мгновенно затвердевшие соски; Антон сдавленно выдыхает куда-то ему в ухо и немного сжимает ладонь на члене, когда соски аккуратно пережимают. Арсений тянет рукав чужой рубашки, приоткрывая плечо, в котором, казалось бы, ничего особенного, но нежностью переполняет от одного вида. Он выплёскивает жалкую её часть, когда покрывает его мелкими поцелуями, а потом осторожно, чтобы заживающей руке не пришлось напрягаться под его весом, укладывает на него голову, дыша так же часто, как сам Антон, и заворожённо смотрит на движения собственной ладони. Та медленно ползёт вниз, тыльной стороной пальцев приятно скользит по некогда белой ткани и выправляет её из слегка топорщащихся между ног штанов, чтобы пролезть под рубаху. Короткий поцелуй в ямочку между шеей и ключицей — Арсений пальцами ведёт по неглубокой выемке меж грудей и медленно пересчитывает рёбра вместе с мелкими шрамами, невольно вычисляя и частоту чужого дыхания. Влажный поцелуй у самого перехода плеча в шею — Арсений с упоением гладит явно приуменьшившийся животик, чувствуя, как сокращаются под пальцами мышцы. Несильный укус в шею — Арсений пролезает под пояс чужих штанов и шумно выдыхает вместе с закусившим губу Антоном, когда сжимает в руке тёплый, хоть и не совсем пока твёрдый, член. Антон, во всём этом забыв о своих изначальных намерениях, давно уже переместил ладонь на внутреннюю часть Арсеньева бедра — тот поступает так же и совсем легонько царапает наверняка чувствительную кожу сквозь парусину. Так, однако, всего эффекта не прочувствовать, поэтому он намекающе тянет штаны за пояс вниз: Антон понимает и поднимается с кряхтением и тихим ругательством, чтобы сразу снять их полностью и усесться на брошенную на землю ткань. — Если меня за жопу укусит какой таракан… — предупреждающе тянет он и машет указательным пальцем в воздухе. — Тараканы не кусаются, — парирует Арсений, с трудом вернувшись глазами к лицу Антона. — А ты прям уверен? — Да, — нет. — Зачем тебе вообще бояться тараканов, когда есть я? — он кокетливо ведёт бровью, сдерживая улыбку. — А что ты? — Антон непонимающе сводит брови на переносице и садится поудобней — насколько это вообще возможно. — Я кусаюсь, — цокает Арсений и в подтверждение своих слов прикусывает его за мочку уха, обслюнявив серёжку, прежде чем с довольным видом подняться, стянуть штаны и с себя тоже. Антон даже перестаёт тереть пострадавшее ухо — и Арсений усаживается в прежнее положение, по его примеру подстелив штаны. Чужая рука незаметно возвращается к нему на бедро: оглаживает нижнюю часть живота, подвздошные косточки и чувствительную область над самым членом — Арсений удивляется, как тот ещё сам не потянулся влажным пальцам навстречу, хоть и твердеет всё стремительней что от раскинувшегося перед Арсением зрелища, что от приятных касаний. Антона он не обделяет тоже — разве что действует чуть быстрее. Всего разок проходится до колена и обратно по бедру ногтями, как и планировал, чтобы поймать, как приоткрываются полные и яркие после поцелуев губы, и как внимательно Антон следит за его действиями, часто их облизывая, а после переползти на тоже уже не совсем мягкий член. Слегка сжимает его и несколько раз двигается вверх-вниз, левой рукой, упёршейся ладонью в землю, а ребром в чужую задницу, чувствуя, как напрягаются его бёдра. Всё так же пристально следит за изменениями на Антоновом лице и сам приоткрывает рот чуть шире вслед за ним, когда приспускает крайнюю плоть и обводит большим пальцем головку. В ответ, Антон переводит взгляд Арсению между ног, поймав по пути короткий и влажный поцелуй, и несильно зажимает его член меж указательным и средним пальцами. Теперь он заглядывает Арсению в лицо как-то совсем по-шальному блестящими глазами и сжимает пальцы чуть сильнее, медленно двигаясь вверх, к уздечке — у Арсения от удовольствия сами собой подгибаются носочки, и он приглушённо стонет, откинув голову назад. Когда возвращает голову в прежнее положение, видит, что Антон придерживает член уже ладонью, большим пальцем пару раз касается самой верхушки головки и резко убирает его, с открытым ртом наблюдая, как меж подушечкой пальца и отверстием натягивается, мгновенно обрываясь, клейкая ниточка выделившейся капли смазки. Арсений готов поклясться, что член всё-таки легонько дёргается, когда он замечает расплывшуюся на Антоновом лице блядскую ухмылку. Антон прекращает дразниться и начинает активнее двигать рукой — первое время Арсений честно пытается отвечать ему тем же, но сфокусироваться на координации собственных движений, а не на приятных ощущениях, оказывается куда сложнее, чем могло бы показаться. Антон, кажется, и не возражает: он только с упоением ловит губами чужие поскуливания, поцелуями соскальзывает на щёку и ухо, позволяя расслышать его тихое мычание на каждом выдохе, и придерживает предплечье Арсения у собственного бедра свободной левой рукой. Другой — постепенно ускоряется, заставляя всё внутри поджаться, и Арсений закрывает глаза, отдаётся полностью. Тягучее удовольствие, подобно морской воде, захлёстывает с головой, и на очередной волне становится так приятно, что Арсений наконец стонет вслух, сжав чужое бедро, и изливается на замедлившуюся руку с дико красивыми пальцами — и на оголённую часть собственного живота тоже. Антон выжимает из него всё до последнего, прежде чем собрать рукой сперму и поднести её к своему лицу, разглядывая с явным самодовольством. У Арсения вдруг появляется отличная, как ему кажется, мысль, чтобы эту спесь сбить: он ухмыляется, притворяясь, что уже восстановил дыхание, и за запястье тянет чужую руку к своему рту. Глаза, как и зрачки, у Антона заметно расширяются, когда Арсений, вызывающе глядя прямо в них, погружает его палец в рот, слизывая собственную сперму — пошло до ужаса, но удовольствия вдруг приносит едва ли меньше, чем умелая дрочка. Продолжая один за другим вылизывать чужие пальцы, ласково придерживая за запястье и считывая частый пульс, другой рукой Арсений всё же возвращается к теперь уж точно твёрдому члену. Языком переходит на горьковатую ладонь и, очистив её полностью, сыто облизывается, прежде чем Антона отпустить. Теперь всё внимание переключает на чужой стояк — Арсений вообще не знал, что члены могут быть красивыми, но этот по-другому не опишешь. Аж бесит: неужели он вообще весь такой? Арсений пальцами осторожно оттягивает кожу между его яйцами, заставив Антона закусить нижнюю губу изнутри, протяжно выдохнуть через нос и упереться затылком в камень, прикрыв глаза. Рука снова сжимается вокруг самого́ члена: Арсений двигается вверх-вниз, центром ладони потирает головку, когда до неё доходит, и незаметно для себя вдруг притормаживает у самого основания. Помимо прочего, впитывает новые и дико приятные ощущения; от щекочущих ребро ладони кудрявых, как на голове, волос, от горячего, налитого кровью и испещрённого слегка выпирающими венами члена в руке, от вида подрагивающих светлых ресниц, приоткрытого рта и частого дыхания, от послевкусия собственной спермы на языке… Антон мягко накрывает его руку на члене своей, возобновляя движения. Арсений целует его снова — Антон сам задаёт темп, направляет, что языком, что рукой, и остаётся лишь подстраиваться да плыть от того, как плывёт сам Антон, то и дело нетерпеливо толкаясь бёдрами, выгибая брови и постанывая в чужой рот. Ощущение его пальцев на собственных, обхвативших его же член, кажется интимнее всего, что Арсений испытывал в своей жизни. Но и это ненадолго — потому что Арсений вдруг чувствует, как Антон нашаривает его свободную руку своей правой и сжимает, судорожно переплетая пальцы. И вот то, как они по очереди поглаживают костяшки друг друга большими пальцами, то, как Антон сжимает его ладонь сильнее, когда ему особенно приятно, и то, как Арсений от переполняющих чувств кусает его за нижнюю губу, точно сложно будет перебить. Антон отрывается от его губ, дышать начинает особенно часто и вскоре кончает, потопив стон в шуме разбивающихся о камни где-то позади волн. Арсений, обнаружив, что его рука на члене осталась в гордом одиночестве, не останавливается: обхаживает чувствительную сейчас головку — тем самым выбивает из него совершенно очаровательный скулёж и от всей души наслаждается тем, как дрожат у Антона ноги, пока он сам судорожно за него хватается, выдыхая смазанные маты. Вскоре, правда, пытку всё же прекращает, и Антон, немного восстановив дыхание, облегчённо смеётся. Руку Арсению успевает вытереть краем собственной рубашки прежде, чем тому придёт в голову её облизать — тут бархатисто посмеивается уже он сам. — А ты вообще в курсе, — Антон с неохотой поднимается, чтобы натянуть штаны и размяться, — что нам не обязательно трахаться после каждого поцелуя? — Да? — Арсений делает наивное лицо и часто-часто моргает от наигранного удивления. — Почему? — Ну правда, — Антон мягко хихикает и поправляет на себе рубаху, так и не заправив грязный подол в штаны. — Мы с тобой уже в третий раз целуемся и в третий раз на секс срываемся. — Мне, конечно, приятно, что ты их считаешь и так хорошо запоминаешь, но нет, — с искренним негодованием возражает Арсений, прежде чем подскочить вслед за Антоном. — В первый раз не дошло. А во второй мы вообще поцеловались уже после того, как ты облобызал мне ноги и сам на меня залез. — Ой ли, — издевательски тянет Антон. — А кто меня сам упрашивал на него залезть? Арсений не находится, что ответить, и шлёпает его собственными штанами по заднице. Антон со смешком уворачивается. — Только не пизди, что не понравилось, — щурится он, пытливо наклонив голову. — Не буду, — Арсений натягивает штаны на себя и вздыхает. Всё-таки срывается на улыбку и, поразглядывав довольного и до сих пор румяного — и лохматого тоже — Антона ещё с минуту, подходит и встаёт на носочки, чтобы снова его поцеловать. В этот раз расслабленно, нежно и без какого-либо напора — тот отвечает тем же, разве что по обыкновению притягивает его к себе за талию. — Вот этот в секс не перетечёт, — с улыбкой выдыхает Арсений в мягкие губы. — Уверен? — Антон ведёт бровью. — Так, — сквозь напускную строгость умудряется прорваться смущённый смешок, но Арсений решительно отстраняется. Антон улыбается во все свои мелковатые зубы и по-ребячески задорно дёргает головой в сторону спуска к небольшому пляжу: — Пойдём, искупаемся? Всё равно одежду постирать надо. — И чего я буду, как идиот, плыть со штанами в руках? — Арсений ворчит больше в шутку и идёт за уже развернувшимся к еле заметной тропке Антоном. — Если тебе это даст дополнительную мотивацию, можем устроить гонку. — Ты серьёзно думаешь, что у тебя есть шанс доплыть до корабля первым? — А вдруг тебя будут тормозить штаны в руках? — Антон разводит руками. — Да и я не боюсь проиграть. — А если мы на желание поспорим? — Арсений игриво понижает голос. — Нет уж, хватит с меня желаний, — тот отмахивается. — Если хочешь, чтобы я тебе отсосал, уж будь добр, наберись смелости и попроси меня напрямую, — нахально сверкает глазами. Арсений, обогнавший его на пару шагов и только-только прошедший сквозь высокие кусты, рукой отогнув от себя одну из веточек на пути, отпускает её так, чтобы она спружинила ровно Антону по носу.

***

— Я иду с тобой. — Ты сидишь на корабле с командой. — Я тебе собака, что ли? — Антон повышает голос. — Нельзя так просто доверять подобным… личностям. Она себя буквально Ёлкой прозвала, а ты в одиночку к ней в дом идти собрался, серьёзно? — «Э́лято» её зовут, а не Ёлка, зачем имена портить переводом? И почему в тебе только сейчас, в последний, чёрт его дери, момент это подозрение вообще проснулось? — задыхается Арсений и принимается сердито расхаживать по палубе, уперев руки в боки и отдавая приказы: сбросить якорь, закрепить паруса, убрать бочку обратно в трюм, подготовить ему шлюпку… — Да не знаю я, — с отчаяньем в голосе признаётся Антон. — Просто предчувствие плохое. Кто-то культурно прокашливается у Арсения над плечом, когда он только собирается повернуться к Антону. — Арс, — кашляющим оказывается Сапёр: он вот ведёт себя чуть ли не спокойнее обычного, — я тут на стороне Шаста, извините уж, что вмешиваюсь. — Да хуй тут не вмешаешься, — кричит со стороны кают Серёжа. — Орут на весь корабль. — Так вот, — Сапёр снова поворачивается к скрестившему руки на груди Арсению, отреагировав на выкрик лишь едва заметной улыбкой. — Я с разными колдунами встречался, и с настоящими, что бы там Поз про них не говорил, и не очень: подстраховка никак не помешает в любом случае. В случае, если она правда магией занимается, особенно. Если не хочешь, чтобы шёл Шаст, могу пойти я. — Или я, — Макар грузно спрыгивает с одной из мачт. — Ага, блять, давайте теперь уж всей командой к ней в хижину завалимся, чего мелочиться, — Арсений устало трёт брови, пока вся команда и вправду собирается вокруг него. Он осматривает каждое серьёзное лицо и вздыхает: — Слушайте, я понимаю, что вы так пытаетесь обо мне позаботиться, и я правда благодарен, но это… Это то, к чему мы всё это время шли, тот момент, который у меня из головы не выходил уже несколько лет точно, и я не хочу рисковать: ни кем-то из вас, ни шансом на успешные переговоры без кучи угрожающего вида моряков у меня за спиной. Давайте так: Антон, — он поворачивается к нему с извиняющимся видом, — можешь пойти со мной. — Ура, блять, образумился. — Но, — Арсений игнорирует его ворчание, — только при условии, что зайду в дом я всё равно один. — Но… — Антон, — он строго хмурится. — Я уверен, что мне ничего такого не грозит, это раз. Два — в крайнем случае, я и сам в состоянии за себя постоять, не надо меня недооценивать. — Ага, пока она не решит брызнуть в тебя водой, — фыркает Поз. — Ну в этом случае там поднимется такой шум, что и вы с корабля услышите и прибежать сможете, если захотите, — Арсений с уверенностью ухмыляется. — Хватит паранойить, ребят. — Я вообще не верил никогда в эту херню, — вздыхает Поз. — Тут уж, конечно, и не в такое поверишь, когда перед тобой мужик в русала превращается по двести раз на неделе, но есть же вероятность, что она просто очередная шарлатанка? — Тогда окажется, что папенькин друг и жители окрестных островов нам наврали о её чудесных лечебных способностях, и весь этот путь был зря, — с решимостью в голосе пожимает плечами Арсений, не позволяя этим словам пошатнуть свою надежду. — Другого выбора нет, раньше надо было думать. Шлюпка готова? — Серёжа кивает. — Отлично. Шаст, идёшь? Шаст поправляет оружие за поясом. Идёт. Он держится и стоически молчит весь путь до берега — выталкивает лодку на блёклый песок и помогает Арсению выбраться, хлюпая ботинками, прежде чем наконец выпалить: — Говорят, если ведьма на какой-нибудь нитке или верёвке узелки завязывает, то это она бурю наводит. — Чего? — Арсений смеётся, параллельно прикидывая, как бы взобраться по крутому каменистому склону. По другую сторону дугообразного залива виднеется город с кучей теснорасположенных домиков и остатков каменных стен, а в этой холмистой части острова — только скалистые уступы, сухая трава и несколько одиноких каменных хижин, которые сейчас прячутся за подъёмом наверх. Из них жилых — от силы три, а та, что нужна Арсению, разумеется находится дальше всех: стоит так, что с мачты выделялась белым зубом ещё издалека, даже без необходимости помогать глазу подзорной трубой. — Каждый узел якобы обозначает новую степень шторма на море: первый, там, гроза, второй — ветер… — Ну это совсем уже глупости, — Арсений закатывает глаза и принимается взбираться по камням. — Ещё скажи, что при входе порог нужно обязательно с правой ноги перешагнуть и солью три раза через плечо посыпать. — Так я ж просто говорю, — бубнит Антон, следуя за ним. — Это не значит, что я верю. Слышал такое, вот и всё. — Я тебя понял, — Арсений прячет смешок в протяжном кряхтении, делая последний рывок до конца уступа. Антон хватается за предложенную в помощь руку и забирается вслед за ним. Отсюда идти вверх должно быть легче: подъём плавный и по чётко выделяющейся тропинке. Атмосфера здесь и правда странная — то ли ввиду отсутствия на Лемносе пышущей зелени, в отличие от большинства других увиденных Арсением по пути островов, то ли из-за пустынности этого берега, то ли от того, как вдруг затянулось небо… А, может, дело просто в самоубеждении и волнительном предвкушении чего-то такого, загадочно-магического. Если подумать, Арсений вообще больно уж спокойно относится к тому, что с минуты на минуту может лишиться наконец проклятья, мучающего его всю сознательную жизнь. Он и правда сбежал ради этого с лодкой и командой из родного города, и правда выбирался из плена и отстреливался от нападавших, и правда использовал проклятье в свою пользу, и правда ходил по морям и даже к гальюну привык. И правда влюбился, в конце концов. И вот, это путешествие, о каких он раньше разве что в книгах читал, подходит к концу. Запоздало нагнавшее осознание бьёт по затылку увесистой дубинкой: Арсений даже головой трясёт в попытках сбросить головокружение. Скоро команда получит обещанные деньги и разбежится, он, при лучшем исходе, сможет без опаски дотрагиваться до воды, а Антон… хочется верить, что не утомится и не передумает с ним оставаться. Арсений исподтишка бросает на него встревоженный взгляд — видеть этого Антон точно не мог, но уже через несколько шагов замедляется, равняясь, и молча берёт его за руку; как почувствовал. С подбадривающим сжатием ладони тревога постепенно сменяется благодарностью, а орущие где-то на задворках сознания мысли о том, что будет, если ведьма не сможет проклятие снять, затихают. С Антоном легче. Его руку Арсений нехотя отпускает только на самом подходе к нужному ему домику — по пути им так и не встретилось ни одного человека, только козочки бодались друг с другом в загончике по соседству. — Ты уверен, что хочешь пойти один? — с серьёзным видом переспрашивает Антон, заглядывая Арсению в глаза. — Уверен, — Арсений кивает с лёгкой улыбкой. — Спасибо, — всё же дотрагивается напоследок пальцем тыльной стороны его ладони и отходит, притворившись, что не заметил, как Антонова рука сама дёрнулась вслед уходящему касанию. Теперь притворяться приходится перед самим собой — Арсений активно делает вид, что с разлукой ему не стало страшнее и холоднее. Он вдыхает воздух и стучится в дверь. Та отворяется сама, с таким скрипом, какой от подобной двери и можно было ожидать, кинув на неё один только взгляд. — А! За скрипом вдруг следует низкий женский вскрик, и Арсений едва на месте не подпрыгивает от испуга. — Тьфу, — теперь женщина заливисто хохочет, — напугал! Элято показывается на глаза — в том, что это она, сомнений не остаётся даже несмотря на неоправданные арсеньевские ожидания касаемо её внешнего вида. Вместо старухи, обвешанной травами и лохмотьями, или, в крайнем случае, жгучей красотки с тёмным макияжем, шалью да кучей золотых украшений, Арсению ярко улыбается приятная женщина средних лет со странноватой высокой причёской и несколькими серебряными колечками на пальцах. Одета она не сказать чтобы обычно, но и без излишней эксцентричности: всего лишь в свободного кроя штаны и такую же лёгкую рубаху с длинным рукавом. Справедливости ради, что-то неладное выдаёт за неё её домик: в одной части комнаты стоит стол, до предела заставленный разными приспособлениями, досками с ножами и посудой, над ним висят сушёные травы, а рядом, на полках расписанного красками шкафа, красуются склянки — и пустые, и полные, закупоренные да подписанные. На стенах висят записи и зарисовки с чем-то вроде рецептов, по углам — кроме того, что занят печкой-буржуйкой, — разбросаны высоченные стопки книг наряду со свечами причудливых форм в банках и бутылках. Арсений на всякий случай выискивает глазами узелки хоть на одной из верёвок, коих здесь тоже в достатке: не находит. — Ну, чего пришёл? — Элято, всё так же улыбаясь, придавливает ногой крышку люка, ведущего в погреб, чтобы она захлопнулась до конца, и следует к столу. Шебуршит кучей бумаг и ненадолго отрывает от Арсения оценивающий взгляд — а возвращается уже с пытливым прищуром. Арсений прокашливается, улыбается в ответ и делает пару шагов вглубь домика: — Здравствуйте… Элято? — Для тебя, родной, просто Лиза. Почему-то по-русски моё имя звучит куда органичней прозвища. А ты?.. — Арсений, — он вежливо протягивает Лизе руку, и забыв уже, что с дамами принято здороваться не рукопожатием. Её, однако, ничего не смущает: она лишь кивает, чему-то ухмыльнувшись себе под нос, и коротко сжимает чужую ладонь. — Красивое имя. — Благодарю. — Итак, Арсений, — она продолжает сортировать бумажки по стопкам, — что завело тебя в эти далёкие воды? — Не такие уж и далёкие, — Арсений продолжает улыбаться, изучающе наклонив голову. — Это если судить по карте, — Элято, не отрывая взгляда от стола, поднимает указательный палец. — Согласен, — Арсений кивает. — По ощущениям я вышел из родного порта чуть ли не целую жизнь назад. Дело в магии, или в поведении и какой-то своей ауре этой Елизаветы? Почему-то всё волнение как рукой сняло — любопытство вышло на первое место. — А на вопрос ты отвечать собираешься, родной? — Лиза заканчивает с перекладыванием бардака на столе в другой его угол и снова смеётся, заглядывая Арсению в глаза. — Что, — она забавно размахивает руками в попытке подобрать слова, — сподвигло тебя на такой путь? — Я надеялся, — Арсений набирает в грудь воздуха, — что вы поможете мне избавиться от моего проклятья. Голубые глаза напротив загораются интересом: — Какого рода? Арсений рассказывает: и про время после смерти матушки, когда проклятье начало себя проявлять, и про саму суть проблемы, и про довольно полезную компенсацию в виде способностей к гипнозу, и про категорический отказ отца попытаться помочь ему с помощью магии… — Знала бы, что можно ожидать такого почётного гостя, подготовилась бы получше, — Лиза разглаживает на себе рубашку, а Арсений немного холодеет: о своём происхождении он не говорил. Она, тем временем, хмурится, усаживаясь на плетёное кресло у стола, и бормочет себе под нос задумчивое: — Значит, с Сергеем Александровичем так всё обернулось, да… Имени своего отца Арсений тоже совершенно точно не упоминал. Самообладания он не теряет — по крайней мере, внешне. Только придвигает к себе чуть низковатую для него табуреточку и степенно садится, прежде чем поинтересоваться со всей тактичностью: — А откуда вы узнали про моего отца? — Ох, дорогой, — взгляд Элято вдруг становится до пугающего сочувствующим, и она наклоняется к Арсению, чтобы мягко взять его руку в свою, — а ты ведь не знаешь, да? Вопрос явно больше риторический, но Арсений всё равно потерянно машет головой в ответ, пока Лиза собирается с мыслями. — У него… своя история с колдуньями, — начинает она, глубоко вздохнув — Арсений же дышать почти перестаёт. — Отвратительное, вообще, слово, — Лиза морщится, — мне больше «лекарка» по душе. Извини, отвлеклась, — она отмахивается рукой от собственных мыслей, как от назойливой мошкары, и возвращается к теме. — Так вот, твоё проклятье связано с одной такой… не самой приятной историей. Ты уверен, что вообще хочешь об этом знать? — она заглядывает ему в глаза с материнской почти заботой, но Арсений лишь кивает: — Уверен. Лиза поджимает губы и пробегается глазами по его лицу. — Губернатору как-то понадобилось лечение, — вкрадчиво начинает она. — Честно, не помню уже, в чём была проблема, но ему посоветовали женщину, которая точно должна была помочь. Он оставил жену и своего маленького сына дома, взял корабль и отправился к ней — с ней же у них и закрутился… роман. Слова режут даже несмотря на мягкость голоса, их произносящего. Арсений сжимает челюсти: он догадывался о подобном сценарии — начал ещё в ту ночь, когда и узнал о Элято, потому что папин друг тогда бросил отцу что-то вроде «Да забудь ты уже», прежде чем тот на него шикнул и увёл подальше от комнаты со «спящим» Арсением. Но одно дело догадываться, и совсем другое — знать наверняка. А это ведь только начало, и от продолжения, Арсений подозревает, ждать ничего хорошего не стоит. — Сергей путешествовал туда всё чаще под предлогом лечения, а потом выяснилось, что Аэлин — так её звали — ждёт ребёнка. Арсению не нравится, к чему это всё, очевидно, идёт. Совсем не таких открытий он ждал, когда заходил в эту хижину — но знать хочет, несмотря на догадки, чем это всё в итоге обернулось. — То есть, я?.. — Арсений всё же спрашивает. Лиза кивает с виноватым видом. — Их сын, да. Губернатор обеспечивал вас с Аэлин всем, что нужно — какое-то время. Пока в один день просто не забрал тебя с собой, никого не спросив, потому что Аэлин бы точно не согласилась. — И это она меня… прокляла? — Нет, — Элято яростно машет головой, — что ты! Не тебя. Она от боли и злости пожелала что-то вроде того, чтобы твой отец к воде и приближаться больше не мог, чтобы никогда не смог по ней ходить ни к Аэлин, ни к кому другому. Как так вышло, что с ним всё в порядке, а с тобой нет? — она опережает его вопрос и сразу пожимает плечами. — Проклятья, как правило, детища спонтанной ярости и неконтролируемых эмоций, и потому крайне неразборчивы, а в такой произвольной формулировке и вовсе могут принимать самый непредсказуемый вид. Могу только предположить, что в вашем случае оно соскользнуло с губернатора на гораздо более слабого ребёнка, который просто под руку попался, и активировалось, когда почувствовало твою боль после смерти той, кого ты считал своей матерью. А вот твои способности к гипнозу, возможно, следствие мутации из-за твоего происхождения — всё-таки магия отчасти у тебя в крови. Лиза рассуждает с горящими глазами и явно увлекается в своём научном интересе — Арсений и не против; это уводит мрачные мысли в другое, более рациональное русло. Всё-таки и правда ведь интересная история, если смотреть со стороны, и проклятье в итоге можно раскусить — вопрос только в том, можно ли в конце концов от него избавиться. По поводу отцовского прошлого вопрос исчерпан. Почти: — А Аэлин, когда её не стало? — Давно. Очень давно. Но в её смерти трудно винить поступок твоего отца, если ты об этом хотел узнать: после твоей «кражи» она точно прожила ещё несколько лет. Я, правда, не знаю подробностей, извини уж, но, говорят, там просто неудачное стечение обстоятельств. Это выражение я, кстати, тоже не люблю — любое стечение обстоятельств, удачное или нет, всё чёткие распоряжения Судьбы. Именно она так решила, и я надеюсь, что ты себя винить за это не станешь. — Себя уж постараюсь, — Арсений горько усмехается, — а вот с папенькой будут трудности. Он сейчас думает не столько о нём, — с ним всё ясно и так, — сколько о женщине, которую он пару лет на своей памяти называл и искренне считал родной. У Арсения о ней ни одного плохого воспоминания: она никогда не обделяла его ни любовью, ни её проявлениями — остаётся только догадываться, скольких трудов ей стоило такое принятие. Теперь он жалеет, что так плохо её помнит, и что им так и не удалось провести вместе чуть больше времени. Может, тогда ему и в голову бы не пришло бежать из «отчего» дома куда подальше… Только вот тогда это не привело бы ко всему, что с ним приключилось. Он не встретил бы прекрасных друзей, не побывал бы капитаном, не поймал бы рыбу голыми руками, не услышал бы пения муллы в Константинополе, не попробовал бы турецкого кофе и не влюбился бы в молодого канонира, и вот в таком случае жалеть, что всё вышло так, как вышло, становится куда сложнее. Всё безжалостные «распоряжения Судьбы», верно? Может, она и правда знает, что делает. Хочется вдруг, чтобы Антон оказался рядом. Рассказывать ему об этом всём желания нет, слышать успокаивающие слова — тоже: просто хочется, чтобы он здесь был. Пыхтел где-нибудь над ухом и возможно тихонько касался спины — большего и не нужно. — Мой ты хороший, прости, что так резко всё это на тебя вывалила, — Лиза легонько трясёт его руку и заглядывает в лицо. — Ты как? — В порядке, — Арсений, в общем-то, и не врёт. — Вам не за что извиняться, я сам захотел узнать. Справлюсь, ничего страшного, — он подбадривающей улыбкой отвечает на её сочувственную. Лиза опускает взгляд на его ладонь в своей и, заметив печатку, с интересом подносит его руку ближе к своим глазам: — «От смерти нет лекарства», — читает вслух. — Интересная надпись, — хмыкает и опускает Арсеньеву ладонь ему же на колени, мягко похлопав её по тыльной стороне напоследок. — А от моего проклятья есть? — Арсений с небольшим трудом, но возвращается к первоначальному поводу своего сюда визита. — За достойную плату, разумеется, — добавляет на всякий случай. — Плату свою себе оставь, рыба моя, — Лиза хихикает. — Извини. Деньги меня мало интересуют, особенно в твоей ситуации. Можешь считать, что у тебя по роду привилегии. — Мне не нравится так считать, — Арсений морщится. — Что с отцовской, что с материнской стороны. — Как хочешь, — она пожимает плечами. — Но дело тут всё одно не только в этом. Смотри, — деловито наклоняется к нему, сразу посерьёзнев, — я честно могу сказать, что никаких гарантий у меня нет. Есть теория о том, как проклятье можно обмануть, но на практике я эти догадки никогда применять не пробовала, поэтому… Я буду только рада, если ты согласишься стать моим подопытным, но гарантий правда никаких. — К вам ни разу с таким не приходили? — Арсений поникает. — Я лекарка, ко мне приходят с другого рода болячками. Совсем редко — с какими-нибудь сглазами да отворотами-приворотами, которые в большинстве своём оказываются вовсе и не результатами магии; но я им об этом стараюсь не рассказывать, чтобы не разочаровывать, — Лиза ловко подмигивает. — У тебя же нечто гораздо сильнее. С таким и более опытные знахарки да шаманы в наше время едва ли сталкиваются. — А в чём заключается ваша теория? — подумав, решает спросить Арсений. — Этого я тебе тоже сказать не могу, — она с сожалением машет головой. — Говорю же: проклятье можно обмануть, но сделать это получится только если о сути обмана не будет знать и его носитель. — Можно хотя бы узнать, не грозит ли это мне… смертью, я не знаю? — Арсений всплескивает руками: ему такой расклад не то чтобы по душе. — И этого я тоже сказать не могу, — Элято цокает языком. — Могу только пообещать, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы обряд сработал. Не бойся, время на передумать у тебя будет — до завтрашнего рассвета, когда я подготовлю всё необходимое. Арсений думает. Пытается рационально взвесить все за и против, но в голове крутится только отчаянная мысль, что он устал. Устал ждать чего-то вероятно несбыточного, устал жить с этим бременем, устал мечтать о возвращении контроля над собственным телом — и почему-то именно эта усталость становится последней гирькой на одной из чаш воображаемых весов. На той чаше, где собрались все абстрактные и до ужаса сомнительные «за». — От меня для этого обряда что-то требуется? — серьёзно уточняет он, кивнув собственным мыслям. — Только ты сам, — Лиза улыбается со всем своим дружелюбием и встаёт, принимаясь шариться по полкам в шкафу рядом. — Хотя, — вдруг добавляет, кинув взгляд на дверь и указав на неё пальцем, — того хорошенького мальчишку, который всё это время у двери подслушивает, тоже с собой захвати. Он пригодится. — Не для жертвоприношения, я надеюсь? — Арсений удивляется только в первое мгновенье: во второе поднимается и идёт к двери, чтобы одним рывком её распахнуть. Антон с порога сбежать не успевает — нелепо оборачивается и с натянутой улыбкой машет Элято — та машет в ответ с точно таким же выражением лица, и теперь от этих улыбок глаз не видно уже у обоих. — Нет, за своего друга точно можешь не опасаться, — Лиза уверенно машет головой. — Его безопасность я гарантировать могу. Если он, конечно, не наделает глупостей. Арсений смеряет его крайне укоризненным взглядом, качает головой и поворачивается обратно к Лизе. — Я согласен, — решительно выдыхает он.