I Need Somebody

      Повисает долгая, напряжённая пауза, и затем Чан тяжело вздыхает.       - Да, я тоже так думаю.       Чонин уставился на свои колени. Кажется, никто особо не удивлён, и, честно говоря, он тоже, но от того, что это озвучили вслух, появляется чувство, будто в грудь ударили со всей силы.       - Я не знаю, как, - продолжает лидер, немного мягче. - Как уже сказал Хан-и, мы почти всегда едим и пьём одно и то же, или, если не все, то, по крайней мере, несколько.       - Но кто будет делать подобное? - задаёт вопрос Джисон. - Кто даже среди нас…       - Разве нам не нужно понять, как именно это происходит, прежде чем мы сможем решить проблему?       - Зачем кому-то подсовывать ему наркотики?       Чонин сталкивает с себя руку Хёнджина, прежде чем неуверенно встать на ноги.       - Я… извините… мне надо выйти.       Они все окликают его, а Минхо и Феликс пытаются ухватить за руку, но Чонин, пошатываясь, проходит мимо них так быстро, как только может, и скрывается в ванной, трясущимися пальцами закрывая щеколду.       Он не может дышать. Он падает на колени, холодная плитка жалит кожу, и прижимает кулаки к вискам. Он не мог оставаться в гостиной ни секундой дольше, не мог слушать, как остальные анализируют его жизнь, его шаги, пытаясь понять, как кто-то пытается… ранить его? Убить его? Заставить его страдать от рвоты? Чонин не знает; он не знает абсолютно ничего. Он не понимает.       Лёгкие горят и голова идёт кругом. В груди болит. Кто-то стучит в дверь, и Чонин знает, что он больше не должен запирать её, и, наверное, на это есть причина. Потому что он умирает, потому что наркотики попали в его лёгкие или сердце, и теперь убивают его.       В дверь стучат настойчивее, достаточно сильно, что сквозь расплывчатое зрение Чонин видит, как сотрясается дерево.       - Инни, - зовёт голос, - мне нужно, чтобы ты открыл дверь.       Чонин всхлипывает.       - Прошу тебя, родной, - это Чан — единственный, кто зовёт его так. - Это всего лишь я. Я отправил всех по своим комнатам. Дай мне войти.       Чонин не может дышать; лёгкие не расширяются, и он просто глотает воздух. Он складывается пополам, поджимая колени и сворачиваясь. Лицо мокрое от слёз. Он не знает даже, когда начал плакать. Чан всё ещё что-то говорит, но Чонин не распознаёт слова.       Его сердце болит, горло жжёт, он не может дышать, он не может дышать. Чан кричит, и Чонин умирает, и он сдаётся; он больше не хочет быть один. Юноша переваливается, ударяясь плечом о дверь, и вспотевшими руками возится с замком, чтобы открыть защёлку.       Чан мигом толкает препятствие, и Чонин впускает его внутрь, сжимаясь пуще прежнего.       - Окей, окей, всё хорошо, - второпях говорит хён. Он падает на колени с одной стороны от Чонина, сгребает его за плечи и садит прямо. - Всё в порядке, Инни. Тебе нужно дышать.       - Я умираю, - выдыхает Чонин.       - Нет, родной, это не так. Я бы не позволил этому случиться, разве я могу? У тебя паническая атака. Ты знаешь, что это такое.       Руки старшего водят по спине Чонина медленными, тяжёлыми кругами.       - Хён… кто-то… травит… меня, - всхлипывает младший, сотрясаясь. - Я не могу… дышать…       - Можешь, - настойчиво утверждает Чан. - Я попрошу тебя задержать дыхание, ладно? Не думай об этом, просто делай. Хён рядом.       Чонин старается подчиняться. Требуется целая минута, чтобы его грудь перестала неистово вздыматься.       - Хорошо. Продолжай задерживать на секунду, а потом я хочу, чтобы ты выдохнул так сильно, как только можешь. Вытолкни весь воздух из лёгких. Договорились? Выдыхай.       Они продолжают это несколько раз, пока Чонин не перестаёт задыхаться и пока ему не удаётся делать рваные, но постоянные вдохи. Это занимает несколько минут, но руки Чана не покидают спину и запястье младшего, его взгляд внимательный. Чонин дышит.       - Вот так. Всё хорошо. Порядок, - без конца повторяет Чан. - Знаешь, я не удивлён. Думаю, в последнее время ты слишком многое держал в себе, - он гладит большим пальцем ладонь тонсена. - Ты можешь поговорить с нами. Со мной.       Чонин не понимает, о чём он. Ему кажется, будто всё, что он делал, — это плакал на их плечах снова и снова, целыми днями. Его окутывает стыд, холодный, как надвигающийся туман.       Кто-то появляется в дверном проёме, что-то спрашивает тихим голосом.       - Всё нормально, он в порядке, - говорит Чан через плечо. - Можешь принести воды? Бутылку, если есть.       Дверь закрывается. Чонин позволяет переместить себя так, чтобы он лежал на груди хёна, и роняет голову на чужие ключицы. Ему так плохо, так сильно плохо.       - Всё будет хорошо, - снова говорит Чан.       - Неправда, - отвечает младший, и лидер обнимает его крепче.       - Я буду защищать тебя, слышишь? - говорит он неловко. - Мы все будем.       - Вы не сможете, - отрицает Чонин. Его голос мокрый от слёз, и он унизительно всхлипывает на вдохах, как маленький ребёнок. Он не знает, что имеет в виду: у вас не получится или вы не должны, или я не хочу, чтобы вы это делали. Возможно, всё вместе.       - Эй, - ворчит Чан, - не говори хёну, что он может делать, а что нет.       Чонин легко смеётся; а потом хохот превращается в плач, и юноша зарывается лицом в футболку Чана. Дверь открывается снова, но младший не поднимает голову. Минхо тихо беседует с Чаном, кладёт мягкую ладонь на основание шеи младшего, а затем оставляет их одних.              Они сидят в ванной так долго, что у Чонина начинает затекать нога, и он покрывается мурашками там, где холод плиток проникает под одежду. Руки хёна всё ещё обвивают его, близко прижимая, руки водят по ногам и плечам. Чонин чувствует себя насквозь промокшим и уставшим от плача, ослабленным болезнью и тревогой. Он хочет лечь и спать, пока всё это не закончится.       Чан заставляет его выпить ещё воды, и не комментирует то, как взгляд младшего задерживается на нетронутом отрывном кольце под крышкой.       - Ты должен что-нибудь съесть, ладно? - говорит он. Тон его голоса явно показывает, что парень не станет спорить.       Желудок Чонина недовольно скручивается, но Чан воодушевлённо улыбается ему и зачёсывает назад волосы с его лба.       - Никаких возражений. Минхо заказал твою любимую еду.       - А мы… остальные… - бормочет Чонин. - Я не могу говорить о…       - Я знаю, - Чан продолжает возиться с его волосами, теперь почти лаская. - Мы можем поговорить позже. Дети понимают, что не стоит сейчас спрашивать. Всё в порядке, - он смахивает слезу с мальчишеского лица. - Как ты себя чувствуешь?       - Плохо, - бубнит младший. - Голова не кружится, но, эм, есть слабость? Я не знаю, как это объяснить.       - Ладно, - Чан садится чуть прямее, чтобы позволить Чонину высвободиться из его объятий. - Если хочешь, можешь пойти лечь, пока не привезут еду?       Чонин облегчённо ретируется в свою комнату, натягивая флисовый джемпер и самые мягкие спортивные штаны и заползает под одеяло. Джисона в комнате нет — наверное, он где-то с остальными — и Чонин даже не утруждается включить лампу, а просто утыкается лицом в холодную подушку, пока не засыпает.              Феликс будит его, укладывая маленькую ладошку на низ спины; матрас прогибается под его лёгким весом. Чонин переворачивается, крепко сжимая губы в ответ на встряску желудка.       - Привет, Инни, - говорит ему Феликс. Он улыбается, озаряемый светом, что расползается из открытой позади двери, и становится похожим на ангела. - Сейчас тебе нужно поесть, хорошо?       Он обвивает руку вокруг талии младшего, когда ведёт его в кухню. Чонин прислоняется к нему. Он чувствует себя одурманенным, вялым, как будто только что оправился от продолжительной болезни. С той лишь разницей, что она, вероятнее всего, только начинается.       - Эй, ты в порядке?       Чонин осознаёт, что он остановился. Он проглатывает слёзы, или панику, или и то, и другое, и слегка поворачивается к тёплому плечу Феликса. Хён обнимает его, внезапно и крепко.       - Я люблю тебя, слышишь? - произносит Феликс. Голос звучит словно из-за стиснутых зубов. Он звучит так, будто юноша сейчас заплачет. Чонин зарывается лицом в его шею и дышит, медленно.       Чонин сидит за столом между Феликсом и Хёнджином. Они оба придвигают свои стулья до невозможного близко, и он вжимается в собственный. Он ест простой рис; руки подрагивают, когда он возится с палочками для еды. В итоге Минхо молча передаёт ложку, и Чонин свободно держит её в руке, пока металл холодит кожу.       Это большее, что он съел за последние дни, но пища оседает в желудке тяжёлым грузом. Остальные разговаривают между собой — немного приглушённо, но в целом, как обычно — но Чонин молчит, только копается в своей тарелке и смотрит на стол. А затем все замолкают, и, когда Чонин поднимает глаза, они все метают взгляды с него на Чана и обратно.       - Что ж, - спокойно произносит лидер, - я понимаю, что это тяжело, но компания… Они не защищают нас в этом деле, так что у нас есть только мы. И, если мы думаем правильно, нам придётся выяснить, как не позволить этому случиться снова.       Хёны говорят, что Чонин не должен брать еду у других. Или напитки. Только то, что они покупают сами или приносят из дома. Только то, что находится в закрытой упаковке, как бутылки. Он не должен ходить куда-либо один, если они могут пойти с ним. Он не должен есть то, что лежит на столе в комнате ожидания, или доедать то, что отложил или оставил без присмотра.       Чонин кивает на каждый пункт в инструкции, слабее и слабее с каждым разом. Всё это имеет смысл, он знает. Но это, кажется, лишь часть решения проблемы, потому что кто-то всё ещё пытается причинить ему боль. Тень. Призрак.       Его передёргивает.       - Остальные тоже должны это делать, насколько это возможно, не привлекая внимания, - говорит Минхо. - Если кто-то навредит одному из нас, он навредит всем.       Чонин встряхивает плечами, чтобы скрыть хныканье, и смотрит вниз на свои руки. На одной из них до сих пор виднеется лиловый синяк от капельницы.              Хёнджин провожает его в постель. Он бродит по комнате, трогая все вещи Чонина и Джисона, и выглядит так, будто делает это с какой-то целью, болтая о всякой ерунде. Чонин игнорирует его, готовится к завтрашнему дню и бросает вещи в сумку, пока старший не садится рядом с ним и не прикасается нежно к руке, чтобы заставить остановиться.       - Инни, хочешь, чтобы сегодня я остался с тобой?       - Я… - моргает Чонин, - в моей кровати?       Чонин всегда спал один. Конечно, он засыпал на руках у других, но на этом всё. Это правило, которое он установил сам себе, когда они въехали в общежитие, и (за исключением худших ночей, о которых он предпочитает никогда не думать) он никогда не нарушает его.       - Да, - отвечает Хёнджин, глядя на него мягким, нечитаемым взглядом. - У тебя был тяжёлый день. Ты грустный.       Чонин моргает снова, сильнее в этот раз, потому что он действительно превысил лимит слёз, которые может пролить в присутствии других людей, на десять лет вперёд.       - Я в порядке.       - Не ври хёну, - Хёнджин закатывает глаза.       - Всё нормально, хён, честно, - говорит младший как можно серьёзнее, но голос звучит неуверенно. - Я просто… Мне нужно всё обдумать.       - Ладно, - вздыхает Хван и долго буравит его глазами. - Придёшь ко мне, если я буду нужен.       Это не вопрос. Хёнджин забирает сумку у Чонина из рук и молча сворачивает лежащую в ней одежду, распутывает провода наушников и кладёт туда же. Затем поднимается и идёт к шкафу младшего.       - Я положу другой свитер. Завтра будет холодно.       Чонин устало наблюдает за ним. Старший аккуратно укладывает вещи, застёгивает замок и ставит её возле кровати.       - Вот. Теперь всё готово.       Хён тыкает младшего в щёку и собирается уходить, но Чонин ловит его запястье. Тянет обратно и обвивает руками талию Хёнджина, так же быстро и крепко, как обнял его Феликс в коридоре.       - Спасибо.       - Не за что, Инни, - Хёнджин гладит его волосы.       Чонину приходится заставить себя отпустить Хвана. Он сворачивается под одеялом так сильно, как только может, считает вдохи в попытке сдержать слёзы, и засыпает.       На следующее утро, несмотря на то, что Хёнджин сложил вещи за него, Чонин лихорадочно собирается за несколько минут до выхода. Ему стало немного лучше — может пройти день без того, чтобы его вырвало или он потерял сознание, а порой и то, и другое. Скрестим пальцы, думает про себя Чонин, немного истерично.       - Йен-а, нам пора идти, - зовёт Сынмин из коридора. - Все уже спускаются.       - Прости, хён, - отвечает Чонин, - я не могу найти свою бутылку воды.       Младший уверен, что в какой-то момент она была на прикроватной тумбочке, но после всего случившегося — не говоря уже о том, что Хёнджин передвинул едва ли не все его вещи, пытаясь выглядеть спокойным — теперь она может быть где угодно. Чонин заглядывает напоследок в гостиную и в итоге находит её засунутой между диванными подушками, даже не на той стороне, где он сидел.       Он вздыхает, пихает её в свою сумку и идёт к двери. Сынмин обнимает его одной рукой, пока они идут к лифтам. Чонин хочет сбросить её, но, пока он бегал по общежитию, закружилась голова, поэтому ему остаётся только смириться.       Сперва у него урок по вокалу. У Феликса есть свободный час, и он, очевидно, был назначен его сиделкой, так что скрывается в углу комнаты. Им повезло, как считает Чонин, что они достаточно независимы, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Никто также не комментирует его ужасное пение, даже несмотря на то, что горло Чонина явно не в лучшем состоянии после слёз и рвоты, а также отсутствия сна, который он потерял прошлой ночью, отговаривая себя сдаться и пойти спать в постель Хёнджина.       Исыль заглядывает к ним, к счастью, в самом конце, когда натянутый голос Чонина, наконец, стал разогреваться. Он молча кивает и стоит в углу некоторое время. Чонину каким-то образом удаётся не забыть слова, но он ничего не может поделать с трясущимися руками.       После, когда они направляются в танцевальный зал, Феликс переплетает их пальцы. У него на лице то самое выражение, которое они все стали примерять в последнее время, и младший ненавидит тот факт, что может узнать его.       - Я в порядке, - говорит он, прежде чем Феликс сможет задать вопрос. - Необязательно так смотреть.       - Вчера тебя вырвало, потом ты потерял сознание и пережил паническую атаку, - тихо перечисляет Феликс. - Позавчера…       - Заткнись, - Чонин отворачивается от старшего.       - Эй! Как грубо, - Феликс поднимает самую безобидную руку в мире, и Чонин отступает к стене, сдаваясь. Исыль уже ушёл, и Чонин чувствует себя хорошо, и у него будто сняли с плеч небольшой груз.       - Прости, прости! Я имел в виду… Заткнись, хён.       Старший сгребает его за талию, и Чонин вскрикивает. Он не помнит, когда смеялся в последний раз. И Феликс тоже кажется довольным: он продолжает обнимать его одной рукой за плечи, когда они снова идут к залу, и тянет ближе, чтобы укусить за волосы. Чонин отталкивает хёна и одновременно льнёт к его прикосновению.       Не проходит и минуты как их счастливый пузырь лопается. В холле они проходят мимо нескольких участников GOT7, в этот раз без стаффа. Джексон, БэмБэм и Джебом идут быстро, словно направляются куда-то, но притормаживают, когда видят младших. Чонин слегка кивает на автомате — он не так близко знаком с ними, как некоторые из его хёнов, — а Феликс приветствует бодро.       Джексон смотрит на него обеспокоенным взглядом. Чонин чувствует, как краснеют уши — разумеется, он кажется бледным, и больным, и помятым, а в последний раз, когда он пересекался с Джексоном, тот видел, как его ведут по коридору, пока он плакал как ребёнок. БэмБэм тоже бросает на него взгляд, и Чонин съёживается, прячась в свитер.       Феликс, должно быть, понял, что что-то не так, потому что прижимает младшего ближе. Сонбэнимы тоже это замечают, и Джексон добродушно улыбается ему.       - Ты в порядке, Чонин-а?       Чонин кивает, натягивая улыбку, как может.       - Инни нездоровится, - тактично говорит Феликс. - Он должен отдыхать, но…       - Со мной всё хорошо, Джексон-хён, - выдаёт Чонин на одном дыхании. Он волнуется, и голос звучит намного тише, чем он хотел. - У нас много работы.       Джебом хмурится, чем мгновенно напоминает Чана. Где все лидеры учатся этому?       - Ну, тогда не переусердствуйте, ладно?       Краснея сильнее, Чонин обещает, что не будет, и БэмБэм воркует над ним, щипая за щёку. Феликс тычет в другую, когда они проходят дальше по коридору.       - Видишь, даже GOT7-сонбэнимы не могут устроять перед тобой, потому что ты — самый милый парень на всём свете.       На протяжении ещё нескольких дней Чонин всё ещё чувствует себя неважно, но, кажется, острые симптомы спали. Все вокруг кажутся довольными, испытавшими облегчение. Но Чонин не может избавиться от страха. Кто-то наблюдает. Кто-то хочет сделать ему больно. Если таблетки перестали работать, кто знает, что ещё они предпримут? На кого переключатся?       Чонин ест то, что дают ему хёны, или то, что он может купить сам, упакованное, но не может перестать осматривать все продукты перед тем, как съесть, гадая, "может ли быть, что это..?" Он всё ещё чувствует себя плохо, очень плохо: тошнота до сих пор не прошла, и горло словно вымазано дёгтем. Руки постоянно трясутся. Он так устал, что порой по краям зрения мелькают едва заметные, словно маленькие птицы, тени.       Чонин не может думать. И это самое худшее. Мир вокруг кажется мутным пятном, словно мелкий дождь, и ускользает сквозь пальцы, когда Чонин пытается удержать его. Он больше не может уследить за сутью разговоров, поэтому почти всегда молчит. Не может сконцентрироваться на домашнем задании, телевизионных программах или музыке. Не то, чтобы раньше он внимательно следил за своими вещами, но в последнее время ему кажется, что ничто не лежит на том месте, где он это оставил, и он никогда не может собраться вовремя. Он ничего не может делать. Не может ничего чувствовать.       Но он не терял сознание уже несколько дней, и Чонин крепко держится за это, отчаянно желая поправиться. Их расписание только начинает становиться более загруженным, и скоро начнутся фотосессии, видеосъёмки, интервью для телевидения. Это, — таблетки, болезнь, обмороки, — что бы это ни было, не может отвлекать его от усердной работы. Мысль об этом заставляет чувствовать себя ещё хуже.       Мемберы следят за ним. Сынмин часто заставляет описывать всё, что младший чувствует, и записывать всё, что он ест, чтобы составить общую картину. Поблизости всегда кто-то есть, обычно Хёнджин или Чан, и они сопровождают его во время расписания. От этого Чонину становится тревожно. Всё вокруг Чонина рушится, вся его жизнь, и он не может сам удерживать частички вместе. Он отчаянно хочет позволить им утешить его, чтобы кто-то обнял его и сказал, что с ним всё будет в порядке, и они только рады это сделать, но вес бремени, что Чонин взваливает на них, висит на его шее подобно наковальне, опуская ниже, ломая и не позволяя расслабиться. Он ждёт, пока все уснут, чтобы поплакать.              Прошло четыре дня с момента начала осуществления их плана, и, кажется, мышцы Чонина его больше не слушаются. Сознание плывёт, поглощённое густым, непоколебимым туманом. Они уже репетировали два часа и должны будут ещё два, но Чонин продолжает спотыкаться, совершенно не способный контролировать своё тело. В ушах звенит. Ему приходится трижды просить Феликса показать связку танца.       Страх сковывает его, и он едва не огрызается на Чана, когда тот пытается предложить Чонину сделать перерыв. В уголках глаз собираются слёзы разочарования, и младший грубо стирает их с лица.       Прямо перед обедом, когда Чонин думает, что он сдастся и попросит немного передохнуть, Исыль появляется снова. На этот раз вместе с ним приходит Донхён, следуя за другим менеджером более расслабленным, пока Исыль врывается в зал, отмахиваясь от приветствий и поклонов, и направляется в угол с диванами. Там сложены все их сумки, и Чан с Сынмином торопятся убрать их с сидения.       - Мы не ждали вас, хён-ним, - настороженно произносит Чан.       - Вы не должны удивляться, что находитесь под строгим контролем, Чан-а, - поднимает бровь Исыль. - Один из ваших участников на испытательном сроке.       - Ну конечно, - отвечает лидер. - Вы хотели поговорить с нами?       Исыль велит им продолжать репетицию, когда садится на диванчик, не глядя на Чонина. Чонин подбирается ближе к Минхо.       Донхён тоже садится, но сперва улыбается мемберам. Кажется, ему немного неловко, он смущён, как будто поведение Исыля заставляет его чувствовать дискомфорт. Как будто он считает, что его босс перегибает палку. Плечи Чонина расслабляются, совсем чуть-чуть, от мысли, что хотя бы кто-то среди менеджента может быть на его стороне.       Минхо кладёт ладонь ему на основание шеи, когда осторожно ведёт на своё место. Младший медленно дышит, чтобы привести мысли в порядок, и танцует так хорошо, как только может.       Очевидно, что этого недостаточно.        Исыль зовёт Чонина и Чана в коридор, как только заканчивается песня. Младший плетётся за лидером с опущенной головой, отказываясь смотреть на остальных хёнов. Он подвёл их, снова, и он не сможет взглянуть им в глаза.       Он с тревогой оглядывается по сторонам, когда они оказываются снаружи. Кажется, рядом никого нет, но дверь в студию находится за углом, так что кто-нибудь может оказаться поблизости. Слухи распространяются в JYP подобно огню: всё, что для этого нужно — это чтобы один из трейни услышал что-то не то, и вся компания будет считать, что Чонин принимает наркотики. Он теребит пальцами край своей толстовки.       - Ты знаешь, что это было плохо, Чонин, - произносит Исыль, не церемонясь.       - Исыль-щи, он был болен, - начинает Донхён, но другой менеджер осекает его одним взглядом, а затем поворачивается обратно, и выражение его лица больно ударяет Чонина по груди.       - Да, хён-ним, - тихо говорит он. Выходит почти как шёпот.       Рука Чана ложится младшему на шею, его ладонь горячая, и Чонин слишком нервничает, чтобы стряхнуть её.       - Пересмотри свои стандарты. Если выступление будет недостаточно хорошим, значит, ты не справляешься со своей работой, а ты и так уже на испытательного сроке. Вы оба знаете последствия.       - Да, хён-ним.       Исыль снова хмурится, а затем уходит. Донхён ненадолго задерживается.       - Мне очень жаль, парни, - мягко доносится из его уст. - Он испытывает сильный стресс, - мужчина одаривает Чонина добродушным взглядом. - Постарайся не волноваться, ладно? Не всё так страшно, как хочет убедить тебя Исыль-щи. Просто будь умницей и работай усерднее.       - Буду, хён-ним, - в горле Чонина застряла огромная, доставляющая невероятную боль, лампа. Он сглатывает, чтобы ответить. - Обещаю.       - Молодец. Увидимся с вами позже, ладно?       Они кланяются, и Чан легонько поглаживает спину младшего, когда они возвращаются в танцевальный зал.       - Вот видишь, Иен-а, Донхён-хён на твоей стороне. Всё хорошо.       Чонин кивает, однако не может избавиться от холодного выражения Исыля, что стоит у него перед глазами.       Они репетируют допоздна — хотя Чонин большую часть времени проводит, лёжа на диване после того, как Джисон застал его в туалете едва не потерявшим сознание — и к моменту, когда они возвращаются в общежитие, часы показывают больше одиннадцати вечера. Чонин так устал, что зрение затуманивается, и он ругается с Чаном, когда лидер просит его мыться с незапертой дверью.       Он знает, что это болезненная тема. Голова начинает гудеть, и в последнее время он привык сидеть в душе, потому что горячая вода только ухудшает головокружение. Просто дело в том, что он почти никогда больше не остаётся один, и он чувствует себя как глупый, ни на что не способный ребёнок. Несколько солёных капель падают из глаз, пока он принимает душ — с открытой дверью — и он подставляет лицо под струю воды, чтобы смыть их.       Негромкий гул наполняет общежитие, когда он выходит из ванной; мемберы бродят туда-сюда из кухни в ванную и в свои спальни. Феликс целует младшего в висок, когда проходит мимо, а Чанбин ерошит влажные волосы. Джисон уже в кровати, когда Чонин заходит в их комнату — почти в кровати: он лежит поверх одеяла, расположившись так, что ноги оказываются на подушке. Он посылает младшему воздушный поцелуй, и Чонин закатывает глаза.       На его прикроватной тумбе стоит стакан с водой — вероятно, Чан пытается извиниться, хотя это мог быть любой из них, изъявивший желание позаботиться о нём. Чонин едва улыбается, когда тянет руку. Он не заслуживает их, правда.       Свет от гирлянды Джисона красиво преломляется сквозь толщу воды, когда Чонин поднимает стакан, и только потому, что он останавливается, чтобы взглянуть на пересвет, он вообще замечает это.       На дне стакана, слегка колеблясь в такт движению воды, лежат несколько песчинок мелкого белого порошка.