”Now, men, do you hear me?..”

      Утро вкрадчиво протиснулось в покрытое соляными разводами окно каюты, медовый солнечный свет потёк по противоположной стене вниз, медленно, но неотвратимо, заливая всё на своём пути, пока не добрался наконец до лица капитана, заставив его поморщиться и недовольно уткнуться носом в подушку. Час рассвета был наполнен мистической романтикой, которую раньше чувствовал даже Смоллетт, но теперь пробуждение знаменовалось лишь возобновлением боли в плече, до сих пор не зажившем до конца. Бороться за ускользающий сон уже не имело смысла, поэтому он нехотя открыл глаза, оглядев каюту.       В воздухе, сверкая в солнечных лучах, кружились в танце под аккомпанемент плеска волн пылинки, поднятые в воздух Греем, который теперь сидел на краю постели, натягивая штаны. Свет играл в его волосах, как блики на порогах водопада, а бледная, усыпанная звёздами веснушек кожа казалась ещё светлее, будто сияла сама. Смоллетт видел лишь самый край его лица, но тем не менее заметил, как Грей сонно морщится, сжимая губы, чтобы сдержать зевок. Все его движения, несмотря на это, были осторожными — Грей и в обычных обстоятельствах слишком старался создавать поменьше шума. Капитан вздохнул намеренно громко, почувствовав, как в груди, словно яд, расползается уже приевшееся беспричинное раздражение. Грей, как и ожидалось, замер.       — Опять ты за своё.       Грей повернул голову и устремил на Смоллетта непонимающий взгляд. Капитан вздохнул снова. До этого дня Грею всегда удавалось ускользать по утрам незамеченным, и сердце Смоллетта каждый раз сжималось, будто от холода — по крайней мере, такое описание этого грызущего чувства казалось Смоллетту самым точным. Он закутался в одеяло поплотнее.       — Что вы имеете в виду? — тихо спросил Грей.       Несколько мгновений капитан изучал его своим обычным суровым взглядом, затем, не придумав ничего лучше, продолжил:       — Ты далеко собрался?       Грей похлопал глазами.       — На вахту, — озадаченно отозвался он. — Как обычно.       Смоллетт мелко кивнул, опустив глаза. И зачем только спрашивал.       Грей продолжил завязывать верёвку на штанах, но, закончив, снова остановился.       — Если я сделал что-то не так, прошу — скажите, — добавил он всё так же тихо.       Взгляд Смоллетта упал на письменный стол, где тихо шуршал страницами в такт корабельной качке раскрытый судовой журнал.       Грей вчера пришёл внезапно, впервые без специального приглашения, и искры в его глазах, хоть и затуманенные привычным смущением, не оставляли сомнений в том, что он желал этой встречи не меньше, чем сам Смоллетт. За отстранённым разговором о прошедшем дне и неловкими шутками капитан даже не заметил, как его одежда оказалась на полу, а сам он — между обжигающим телом плотника и предательски скрипучей кроватью. Свеча в фонаре неспешно догорала, и свет её блестел в капельках пота на коже, как в росе на веточках вереска туманным утром. Изумрудные глаза Грея светились в полумраке, то ли от палящего изнутри жара, то ли от чего-то ещё, что Смоллетт никак не мог разглядеть как следует за всё той же застенчивой скромностью и остатками глупого страха. В голову против воли лезла всякая сопливая и непозволительно личная чушь: о том, как доблестно Грей сражался с пиратами в форте, как в момент крайнего отчаяния стал для капитана, брошенного всей командой, лучом надежды, как заботился о Смоллетте всю обратную дорогу. О том, что бояться вовсе не нужно и что Грей всё делал прекрасно и тогда, и сейчас.       Журнал так и остался лежать раскрытым, а запись — незаконченной. Утренний свет развеял всю магию, от того пробирающего до мурашек шёпота и контрастно робких поцелуев не осталось и следа. Смоллетт задавался лишь одним вопросом: куда всё это делось теперь. Опять.       Он тяжело поднял руку и протёр глаза.       — Я только хочу сказать, что ты можешь остаться ещё ненадолго, — произнёс он наигранно безразличным тоном. И, подумав, добавил: — Выглядишь невыспавшимся.       Замолчав, он с удовлетворением едва заметно кивнул сам себе. Грей не привык к тому, чтобы кто-то о нём заботился, и каждый раз терялся, не зная, как себя вести. Смоллетту, который отчаянно не мог понять, что именно тревожит его так сильно и тем более не мог подобрать убедительные слова, это было на руку.       Но вместо ожидаемого смущения на лице Грея теперь читалось лишь искреннее непонимание, будто то, что сказал ему капитан, было лишь не имеющим никакого смысла набором звуков.       — Но… мне уже пора… — предпринял он неуверенную попытку возразить.       Смоллетт нахмурился.       — Тебе пора, когда я скажу.       Грей не двинулся с места, сжимая в руке мятую рубашку и продолжая озадаченно рассматривать недовольное лицо Смоллетта. Взгляд капитана то и дело норовил соскользнуть вниз, на его сильные плечи и изрезанную шрамами спину, словно ночи было недостаточно. Разумеется, недостаточно, особенно теперь, когда всё произошедшее — уже в который раз — казалось лишь сном, который они хоть и смотрели вместе, но не могли контролировать. Теперь Грей сидел перед ним с выражением почти детской невинности на лице, только подтверждая, что ничего особенного не было и, похоже, не будет. А разве Смоллетту что-то ещё нужно? Об этом он запрещал себе даже думать, поэтому с трудом вырвавшийся из глубины сердца крик, прикрытый маской заботы, как всегда превратился в гнев с привкусом стыда и вины, ведь в конечном итоге Смоллетт хотел сказать ему совсем не это.       Наконец капитан не выдержал. Он с бессильной злостью сжал в руке край одеяла и снова вжался лицом в подушку. Пусть Грей идёт. В конце концов, они оба взошли на борт «Испаньолы» не чтобы развлекаться.       Тяжесть, давившая на самый край матраса, переместилась ближе к Смоллетту и ослабла, распределившись по всей длине кровати. Капитан приоткрыл глаза и упёрся взглядом прямо в лицо Грея, залезшего обратно в постель. Его рука мягко опустилась Смоллетту на плечо, и сочувствия в этом жесте было больше, чем во всей его суете вокруг раны, словно Грей мог прочитать между строк даже больше, чем Смоллетт сознательно туда вкладывал.       У капитана снова сжалось сердце. Интересно, у других он теперь тоже вызывал лишь жалость, или только у Грея — матроса, каким-то неведомым образом подобравшегося к нему ближе, чем кто-либо раньше? Смоллетт много чего мог вынести спокойно, любые шторма и штили, претензии нанимателей и ругань старших по званию, но чего он даже близко терпеть не мог, так это чувствовать себя слабым.       Признаться себе в этом было ничуть не легче, чем в том, что Грея он просто не хотел отпускать.       — О чём вы сейчас думаете? — Шёпот Грея обжёг Смоллетту губы.       Взгляд капитана потяжелел.       — О том, что у тебя ледяные руки.       Пусть это и было правдой, но холод, объявший его плечо, когда Грей убрал руку, смущённо извиняясь, пробирал гораздо глубже. Смоллетт, снова мысленно отругав себя, перехватил его ладонь и зажал между своими, мягко поглаживая. Грей замолчал.       Несколько минут они лежали в тишине, нарушаемой лишь шумом моря за стеной и шелестом постельного белья. Порой Смоллетту казалось, что у них идёт негласное состязание — кто дольше сможет смотреть другому в глаза. И если так, то Смоллетт неожиданно для себя проигрывал. Под пронизывающим взглядом Грея он чувствовал себя провинившимся ребёнком, от которого терпеливо ждали объяснений, видя, что он и сам себе не рад. Смоллетт уже готов был сдаться и хотя бы попробовать выложить Грею свои настоящие чувства, в какие бы слова они по ходу ни облачились, но тут Грей сам нарушил молчание:       — И всё же мне кажется, вас беспокоит не это.       Капитан тяжело вздохнул, устало прикрыв глаза. Отчаянную решимость, до краёв заполнявшую его разум ещё секунду назад, как ветром сдуло.       — Не бери в голову, — глухо отозвался он.       — Почему же? — не унимался Грей. Его ладонь, немного согретая, вывернулась из хватки Смоллетта и, заставив его дыхание сбиться, легла ему на щёку. — Вдруг я смогу вам помочь.       Смоллетт почувствовал, что под лаской Грея трескается барьер, который он выстраивал внутри себя всю жизнь. Пару раз шумно вдохнув, он собрал остатки сил и снова поднял взгляд на Грея.       — Ты не должен мне помогать, — произнёс он неожиданно обречённо. — Не в этом. — Всё же не выдержав, он зажмурился. — Ты не заслуживаешь видеть меня… таким.       Грей снова посмотрел на него удивлённо и как-то разочарованно. Смоллетт поджал губы.       — О, — только и ответил Грей. Затем, после паузы, продолжил. — А я наоборот думал, что мне вы не будете стесняться открыть правду. Должно быть, время ещё не пришло.       Смоллетт резко распахнул глаза, ещё не до конца понимая, что привлекло его внимание, но уже чувствуя, как приливная волна снимает его судно с мели.       Время. Что-то продолжительное, включающее в себя не только настоящее, но и прошлое и даже… будущее. То, чего Смоллетт так желал и чего боялся лишиться. То, что Грей ему только что пообещал… не так ли?       Губы Смоллетта зашевелились сами собой:       — Правда в том, что я не хочу, чтобы ты оставлял меня. Но этого… — Он осёкся, решая, насколько глубоко стоит прощупывать дно. — Этого явно хочешь ты.       Вслух это откровение прозвучало ещё глупее, чем в голове у Смоллетта. Эта секундная слабость, желание хоть раз в жизни подумать о себе, а не о долге, словно вернула его на тридцать лет назад, в детство, когда вести себя так беспечно ещё не считалось зазорным. И, похоже, именно это позволило Смоллетту найти наконец ответ.       За тем, что он произнёс, скрывалось гораздо больше, по-прежнему невысказанного и не менее смешного. И кристальные глаза Грея, как и всегда, позволили ему разглядеть даже то, что Смоллетт показал лишь сквозь щёлку.       Удивлённо вскинутые брови плотника вернулись на свои места, и он вдруг широко улыбнулся. А затем резко соскочил с кровати и быстро накинул рубашку.       — Лишь потому, что меня ждёт работа и я не хочу выкручиваться из расспросов о том, где же это я пропадал. — Голос Грея зазвучал бодро и даже весело, если Смоллетту не послышалось. Он подобрал из угла сапоги и едва не впрыгнул в них, стукнув каблуками в такт какой-то ему одному слышной мелодии. — Но одно могу сказать вам совершенно точно: если я ушёл, то потом я обязательно к вам вернусь. — Грей усмехнулся, прищурившись. — И буду возвращаться, пока вам это не надоест.       Смоллетт расправил плечи. Боль в лопатке утихла до почти незаметного фона, затёкшие мышцы растянулись и расслабились. В голове, до этого раскалывавшейся от грома тяжёлых мыслей, вмиг стало пусто и умиротворяюще тихо. Грей сказал Смоллетту именно то, что он хотел услышать, и пробоина в корме исчезла. Что сказать — со своей работой он справлялся на отлично.       — Обещаешь? — Голос капитана предательски дрогнул, сорвавшись на приглушённый стон.       — А это разве не приказ?       Ах, ну да. Смоллетт уже и забыл, какие грязные приёмы использовал, чтобы удержать Грея рядом. Забавно, Смоллетту никак не удавалось убедить его, что все свои ошибки он давно исправил, но при этом сам он делал всё для того, чтобы Грей не забывал, «где его место».       Он уже начал подбирать слова для объяснений, но Грей рассмеялся и махнул рукой. Заправив рубашку в штаны, он повернулся к капитану, выпрямился и приставил ладонь ко лбу.       — Разрешите приниматься наконец за работу? — отчеканил он.       Смоллетт улыбнулся тоже.       — Приниматься за работу разрешаю, — кивнул он.       Грей махом опустил руку и маршевым шагом направился к выходу, но у порога вдруг остановился. Затем в один стремительный прыжок вернулся к постели и, не дав Смоллетту даже подняться ему навстречу, припал к его губам — уверенно и просто, вдохновляюще бесстрашно. Капитан обнял его в ответ, нежно, без той удушающей крепости, с которой он прижимал к себе Грея раньше, боясь, что это объятие может стать их последним. И с каждым ударом их сердец, с каждым синхронным выдохом развеивались последние искры тревоги.       Смоллетт чувствовал, что Грею, как и ему, пришлось заставить себя отстраниться и выйти наконец из каюты. Дверь за ним беззвучно затворилась. Смоллетт лёг обратно, закрыв глаза. В опустевшую и освобождённую от страхов голову снова постучался сон, и капитан гостеприимно его впустил.       День пролетит незаметно, шумно и быстро, снова наступит ночь, а за ней следующая, и так до скончания веков. Миллион возможностей досказать друг другу то, что не успелось сегодня, и научиться тому, чего они пока не умели. Теперь Смоллетту было не сложно в это поверить.       Тем более ему показалось, что Грея этот разговор осчастливил не меньше, чем его самого.