62. Сателлит

      Повариха сушистка и одна из прачек стоят в коридоре третьего этажа так тихо и незаметно, как две тени и говорят почти одними губами. — Ну как? — Как-как?       Им здесь нельзя находиться. Нельзя существовать нельзя издавать звуки, запахи, нельзя дышать и говорить с хозяевами. Так Марина сказала и так было всегда, когда достаточно обеспеченные господа позволяли себе нанять персонал (так они называют их теперь — уважительно. Персонал, а не «чернь», но суть отношения поменялась не сильно), но времена изменились и теперь они имеют право считаться людьми даже в этом доме и иногда даже говорить с господами, но только до тех пор, пока это позволено. Те, кого не устраивает долго здесь не задерживаются, но мало кто уходил, потому что каждая однажды надеется достичь того же уровня ценности в поместье, что Марина — обращаться к господам по имени и на ты и, в целом, работа здесь для некоторых — золотой билет. Есть хорошие агентства, где человека могут пристроить, если у него хорошая трудовая книга и рекомендации и при этом ему не обязательно даже иметь образование больше одиннадцати классов. А вот испортить отношения с кем-то вроде этой семьи чревато невозможностью впредь вообще найти какую-либо работу. Так был уволен прошлый свечник. Свечное освещение внешних комнат в замке - личная причуда почившей хозяйки фрау Эрики, которая обходится стоимостью больших расходов за вентиляцию и воск и слуги периодически ходят с настоящими керосиновыми лампами. Даже специальную должность учредили. — Что там? — Девушка. – Показывает одними жестами и сразу ясно какого характера девушка. В целом, другие к нему заходят не так часто, как эти. Этим здесь нравится и девочкам ясно почему. Прачка не то, чтобы намеренно копалась в чужом нижнем белье, но кое-что, в силу опыта, знает о том, как пахнет бельё людей, которые на нём часто занимаются сексом (хотела она этого или нет), но сколько бы к Каю не приходило проституток, сколько бы подруг он не приводил с тусовок домой, следы секса они оставляют не так часто, как появляются.       Раньше, когда интернета, как и других технологий, особенно у слуг, не было – тем только и развлекались, что узнавали как и что у хозяев творится, а потом взахлёб сплетничали, но, даже имея доступ ко всем благам информационной сети в карманах собственных фартуков, слуги продолжают заниматься этим с не меньшим удовольствием. Всё-таки понимают, что работают не на кого-то, а на в узких кругах популярного исполнителя. Это, во первых, даёт доступ к светским сплетням, тайнам, иногда баснословным чаевым (и тайской кислоте), к пьяным и не слишком переборчивым подругам и друзьям Кая и Эльзы, иногда к Гречкину старшему и прецеденты уже были - к его бумагам (некоторым слугам, в том числе охране, за стенами поместья нужна своя охрана, потому что за информацией о делах Всеволода Егоровича охотятся не только журналисты), а главное к самому Каю. Когда не был женат, на него только вслух не объявили охоту. Молодой миллиардер и можно даже сказать, что довольно приятен, если не знать как ведёт себя в обычной жизни. И опустить тот факт, что ему пересадили печень, потому что старую в прямом смысле пропил. — Злой? - Почти языком жестов спрашивает одна у другой. — Как всегда, да. — Опять не выспался, днём к себе раза три просил чай.       Но самое интересное здесь для третьей. Свечницы, которая подходит тише моли по лестнице, держа в руках поднос с графином воды. Никто, кроме того, кто должен заметить, не заметил того, что на шее кулон с красным камнем. — У них что-то было? – Спрашивает, тихо, почти вплотную прижавшись губами к уху одной. — Хуй знает. – Отвечает и дёргает за рукав сушистку, которая через отражение в аквариуме в его комнате, видит, как в зеркале, что там происходит. Как всегда милуются, будто влюблённые, а он что-то курит, глядя в окно.       В ответ та показывает пальцами ноль, что, как бы означает, что ничего между этими двумя не было. Оглянувшись, она замечает новоприбывшую и от неожиданности выдыхает чуть громче чем до этого. Так тихо, что не расслышал и пёс, спящий на кресле недалеко от окна, но острые хозяйские уши вздрагивают, уловив звук, и он громко и недовольно отзывается. — Чё за ебучие крысы шуршат!? — Простите, Кай Всеволодович, – произносит свечница, заходя в комнату. – Доброе утро. — Эт чё? — Лимонад и аспирин. Говорят, вы поздно уснули. - Откидывает с плеча волосы, открывая взгляду тонкую цепочку с красным камнем. Красный привлекательный цвет. Красный — цвет любви и крови. Им здесь нельзя носить броских украшений, но это никто не заметил. — Дохуя много говорят. – Отвечает, но всё-таки берёт с подноса стакан, а свечница краем глаза смотрит. Сходила к ведьме из тиктока, та посоветовала приворот. Дорогой, а значит верный. Сказала, что чтобы человеческой девушке привлечь вампира нужно в его питьё добавлять по чуть-чуть крови, чтобы постепенно привыкал к её вкусу. Чтобы привык и появилась ассоциация между этим вкусом и насыщением. Чтобы стать его удовольствием. Чтобы было, как в книге про девочку, унюхав которую, вампир сразу влюбился. Она ставит поднос на журнальный столик и исподлобья смотрит, как он осторожно откладывает сигарету в пепельницу. Как подносит стакан к губам и потягивает носом, будто унюхал что-то, а потом делает глоток и сердце замирает. Правильно ли она сделала? Что, если, ему так понравится, что он сейчас же на месте её прикончит? Разорвёт на ней платье и досуха высосет? Он ведь питается только животными и человеческой крови, наверное, даже не пробовал, но тут грохот и стакан прилетает в стену. Собака с визгом просыпается и бежит к хозяину, чтобы он защитил (хотя это хозяин и напугал). — Блять, что это?! — А? Ты чего орёшь, – Вздрагивает его полуголая гостья — Дурак что ли? — Что за хуйня с этим?.. – Он протягивает руку за графином и снова принюхивается к лимонаду. — Напугал меня. - Говорит проститутка, опуская подбородок на его плечо и глядя в окно туда же, куда глядит он. Всё ясно... — Кай Всеволодович, что такое? — Да тухлятина какая-то в этих лимонах. — Я н-не... Лимоны свежие. — Хуежие, принеси воды простой, мать твою. - Делает девушке жест, будто отмахивается от мухи а свечница, закусив губу, чтобы не разреветься, спешит прочь. — Ласковее будь с ними. Мало чего она тебе сейчас в воду подсыпет.       Но Кай не грубит прислуге больше, чем нужно. Не больше, чем мать. Во всяком случае так кажется тем, кто видит со стороны как он обращается со своим «любимцем» и каждый втайне рад тому, что не оказался на его месте. А «любимец» у Кая таковым является сразу по нескольким причинам. Принимая ласковые поцелуи в шею и внутренне мурча от удовольствия (какая эта девушка ласковая, будто он ей и правда нравится), он рассеяно смотрит вниз на улицу. Неожиданное зрелище. Он пока не видел этого нытика без одежды, а потому не знал, что под футболкой у него мышцы, которые обычно не видно, но когда он вот так обхватывает турник своими огрубевшими от труда пальцами и, напрягая плечи, подтягивается, они проступают под кожей так отчётливо, что вампирским зрением и издалека видно. — Любуетесь, милсдарь? - Спрашивает девушка на ухо и тоже смотрит в окно. Плюс ещё один повод чтобы размозжить говнюку голову чем-нибудь тяжёлым — отвлекает господских девок на себя. — Думаю. Если отсюда плюнуть бумажкой, долетит?..       Но основных причин несколько. Во первых потому что о такой воинственный и трогательно заботливый взгляд старшего братика хочется тушить окурки. Во вторых Кирилл хотел, чтобы папенька позвал в дом кого-нибудь другого пола. В третьих эта его романтичная юношеская отвага, заставившая думать будто на одной лишь силе духа он сможет выжить в этом мире. Не будь Кай таким добрым человеком его и его сестричку с порога дома увезли бы и продали в сексуальное рабство или на органы в Перу. Кирилл знает каналы и даже знает примерные расценки на пубертатных девчат. А эта ебейшая доброта из его голубых глазок аж искрами сияет. Будто святой, что оказался заброшен в логово хищников и своей силой праведности собрался здесь добро учинять. Но это лишь тот же юношеский максимализм — в каждом радугу искать. Не знает, что в мире, в котором родился Кай, хорошими не остаются.       В четвёртых… Он закрывает глаза и подставляет поцелуям шею и позволяет мягкой груди прижиматься к спине крепче. В четвёртых эта ёбаная хищная жестокость сверкнувшая в больших глазищах поверх праведных искорок в сторону Кая, едва они встретились взглядами и чудится, будто мальчишка о том и сам не догадался — как разнится с его обычным сдержанным поведением этот взгляд ебанутого собственника, простреливший позвоночник насквозь. Ебать святой… Носит на груди маленький Сателлит, молится наверняка, как и все веруны заботится, а сам смотрит как психованный маньяк, который вот-вот утащит в подвал. Он сглатывает и дольше, чем нужно задерживает взгляд на снова появившейся с водой в руках девчонке. — Willst du dritter werden?.. — Он спрашивает хочешь ли ты присоединиться? - Переводит проститкутка.       А в пятых веснушки. О, Спутник, этот пиздюк собрал в себе все самые уродские качества и ему не хватило при этом совести хотя бы родиться девушкой. Ну просто так. Просто чтобы не пользовался у его шлюх такой популярностью и, возможно открыл бы для Кирилла способ немного потушить в груди злость, трахнув его.

***

      Эльза у себя в комнате заканчивает чистить зубы и погружает лицо в мягкое махровое полотенце, которое ей подаёт Лиза. — Смоки айз я сегодня хочу или нюдовое что-нибудь?.. — Косметика вредит вашей коже, бюджету и настроению. – Произносит девочка на что начальница улыбается. — Какой ты умный малыш.       Не сказать, чтобы Лиза так уж беспокоилась за бюджет или кожу этой женщины, просто беспокоит желание начальницы украсить себя для кого-то и она пока не очень понимает, что беспокоит потому что не для неё. Вчера Госпожа до середины дня болтала по телефону с какой-то девушкой и Лиза на эту тему уже порыдала и уже съела целую шоколадку (ту самую размера XXL, которую надо было растягивать на неделю) так что чешется локоть, но пока что не понятно откуда эта горечь. Хотелось бы самой проводить с хозяйкой больше времени, но у неё сначала школа, потом уроки, потом скрипка, потом губка Боб и несколько часов сна перед тем, чтобы помочь госпоже проснуться и провести с ней всего несколько часов, потому что детский труд запрещён и так, как у брата не получится.       Лёшка-картошка, проводит почти всё время рядом с Каем и по нескольку раз просыпается днём, потому что начальник "капризничает". Дурацкое слово, будто говорят про младенца, но к ситуации подходит, потому что он, кажется, кроме того, что пьёт из бутылочки, кричит и что-то портит ничего не делает. Кожу вдруг обдаёт ощущением присутствия которое хозяйка за теплом фена для волос не замечает, а Лиза молниеносно шагает к двери. — Поищи в столе мои серьги с буквами. - Раздаётся из-за фена, но девочка уже не слышит.       За дверью сгорбился парень едва не вдвое больше Лизы и сунул свой длинный нос в замочную скважину чтобы вынюхать какую-нибудь гадость о прекрасной госпоже, на которой сейчас ничего кроме нижнего белья. Лиза не успевает подумать о том, что он может сломать ей шею одним ударом и распахнув дверь хватает его за галстук. "Винный мальчик", как их называют, вздрагивает и падает от неожиданности на тощую задницу. — Что ты хочешь? – Спрашивает Лиза грозно и не менее грозно выглядит потому что песочные глаза, как кажется юноше, от неровного света свечей, становятся светлее и угрожающе желтеют. — А... ээ... Да тут, просто. — Мелкая! – Заявляет его друг, которого Лиза не заметила и нависает над ней грозно. Она не помнит кем он работает, но сейчас это роли не играет и бесстрашно смотрит ему в глаза. – Свали с дороги. — Зачем? — Тебя не волнует зачем, свали! – Говорит и кладёт руку ей на плечо.       Лизу в доме из-за диатеза дразнили; хотя, в остальном там и царит тепло и уют; и что-то внутри ей не позволило терпеть, как положено хорошим девочкам, так что она для них с Лёшей заработала кличку "зверёныши". Украла у старшей девочки перекусы. Такие специальные ножницы которыми отрезают нитки или косы подружкам. А ещё такие удобно выхватить из маленького карманчика в джинсах и воткнуть в руку, которую без спросу положили тебе на плечо. Не сильно. Буквально чуть-чуть, но достаточно, чтобы заставить парня закричать. — Ай! Ты больная что ли? — Да больная! Психованная! – Громко восклицает она и поднимает ножницы выше, чтобы ему было видно. Отнять их не получится, потому что палец идеально всунут между ножками лезвий. – Уши вам порежу понятно? — Дура, мы просто хотели послушать. Тебе жалко что ли? — Почему девкам можно подслушивать, а нам нельзя? — Да пожалуйста, слушай, только отрезанным ухом много не услышишь! Тут звук фена затихает и, убрав ножницы обратно в карманчик, она закрывает дверь у них перед носом. — Что такое? - Спрашивает Эльза и взмахивает волосами. Она ничего не заметила. Или сделала вид. — Сквозняк. — Ты сегодня какая-то рассеянная. Что-нибудь случилось?.. Лиза аж глаза зажмуривает и поджимает губы. Как эта женщина может надеяться на то, что чувства девочки к ней будут не серьёзны, а потом вот так вот чутко замечает изменения? — Я вчера вернулась из школы… - Начинает она, но само воспоминание оседает на языке горечью. Брату уже рассказала и уже поревела, но ещё не успокоилась. Было так жутко, что даже ножницы не выхватила. Она о них даже не вспомнила. Да и что её мелкие ножницы против двух Каев?.. Как зубочистка против тигра. — Ну? — Увидела… — Что увидела? - Переспрашивает Эльза, как вдруг внутренне холодеет. Если она видела их с её очередной подругой… Даже уточнять это как-то неловко. У неё никогда не было своих детей, так что трудно понять насколько умны бывают люди в десять лет. Что она может ей соврать?.. И как не ранить? О, Спутник, как тяжело нравиться детям. — Я знаю, что нельзя было, но заглянула за дверь на первом этаже и там… — Она шмыгает носом и всё встаёт на свои места. Понятно. Увидела старого нациста в естественной среде обитания. Удивительно, что после этого девочка не отказалась вообще приходить к ней. — Ты видела его? — Что это было такое? — Это то, что случится со мной, если я проживу так же долго, как он. - Выдыхает она и будто становится легче. Жаль. Не хотела, чтобы с этим бедным ребёнком всё разрешилось вот так жестоко, но от того, что теперь девочка всё поймёт и не будет питать иллюзий становится действительно легче. Хорошо. Замечательно. Это была слишком плохая затея. Эльза почти годится ей в матери.

***

      Где-то в половину третьего ночи со второго этажа на весь дом грохочут тревожные звоночки. Неявные пока что, но уже звенящие в стеклянном сервизе на полке библиотеки. Всеволод ругается. Нет, пока не ругается, пока что только очень недвусмысленно на это намекает, но одного лишь факта того, что его вынудили на это намекать уже достаточно, чтобы разговор был окончен. Он не кричит, не хватается за оружие и даже не делает своим ребятам знаков рукой, которого они по одному лишь запаху жареного научились ожидать, как и отслеживать, собственно, этот самый «запах». Предполагается, что, только увидев Гречкина в таком расположении духа, знакомые должны понимать, чем разговор может обернуться, но этот человек не боится. Не боится его. Или делает вид, что не боится. Смотрит прямо в глаза, гнёт свою линию, не отступает и не смягчается. Продолжает сильно заблуждаться думая, что смерть или потеря активов это самое страшное, что с ним может случиться, но, пораскинув мозгами, буквально несколько секунд ледяного молчания; которые со стороны могли показаться лиценцией с его стороны; Всеволод глядит в сторону двери. Сколько бы раз не высказал сыну и какими словами всё, что о нём думает, иногда его отпрыск (а никак иначе, кроме как шлепком своего семени он иногда его не считает) заставляет действительно гордиться некоторыми своими качествами. Как то - вовремя оказаться на втором этаже, как только закрадывается подозрение того, что разговор отца с коллегой заходит не в то русло. Удобно, что у сына такие большие уши. Он смотрит на Всеволода вопросительно и тот коротко кивает. Медлит. Чего он медлит? — Доброй ночи, Кай. - Дружелюбно произносит бывший инвестор С и большего упоминания, чем одной только буквы из своей фамилии он не заслуживает, но по какой-то причине сын не реагирует молниеносно и тоже здоровается, пока Всеволод недвусмысленно и почти что прямо мимикой своего лица намекает что с С нужно сделать, причём незамедлительно. — У нас с твоим папой деловые переговоры. — В чём дело? - Спрашивает Всеволод, глядя в сыновьи глаза, потому что прямо говорить нельзя, чтобы злой человечек не выхватил из кармана пистолет и не наделал здесь глупостей. — Да вот просто гуляю. - Отвечает он с нервной улыбкой. — Почему ты гуляешь вместо того, чтобы работать? - Уже с нажимом спрашивает Всеволод и тогда до идиота наконец доходит.       Он срывается с места так быстро, что и заметить его движение нельзя человеческим глазом и мягко, но уверенно, как кошка, прихватывает чужую шею зубами так, что С не успевает ни схватить оружие, ни вскрикнуть, ни даже подумать и повисает в его руках бессильно и тяжело, как уснувший. Не умер. Самое удивительно страшное состояние в которое способен впасть человек: чтобы не осознавать что происходит и не отдавать себе отчёта, не помнить и не видеть снов, просто отключиться, как под акупунктурой с клыками на своей шее. Это достаточно больно (всё-таки зубы — не иглы) и пускает кровь, но человек этой боли не ощущает, пока не открывает глаза уже там, куда, как утопленного щенка, его сбрасывают прямо в самый низ и уже там, переломав по пути о ступени себе все кости (а ведь уборщица не раз просила не пачкать кровью ступени, потому что в этом освещении она плохо оттирается), он попадает в изъеденные временем руки и одному Спутнику известно съест ли чудовище его сразу или заставит торчать в подвале вместе с собой неделями, представляя из себя живую станцию по приёму пищи.       Кай сплёвывает его кровь в тут же предложенный папиным секретарём платок и морщится. — Ебать, он сколько курил?.. Дедушке точно можно такую кро?..       Договорить он не успевает, потому что Всеволод с непроницаемым, как всегда, ничего не выражающим выражением лица бьёт по его лицу так сильно, что от «новорусской» печатки на мизинце под глазом остаётся глубокая и неровная полоса. — Разве я не говорил, что действовать надо не быстро, а поспешно? — Я был очень быстр… — Сгоряча, скоропалительно, как хочешь, идиот, называй! — Да что не так-то? - Спрашивает Кай, глядя почти испуганно, утирая рукавом кровь со скулы и сжимает губы. — Этого ты ёбнул, этот был один. В следующий раз может быть толпа и пока до тебя допрёт, что надо делать они уже похватаются за ремни! — Я подумал, что можно и полюбовно решить. Я бы просто его заболтал. — Да, болтать ты умеешь. - Сплёвывает Всеволод, будто брезгливо. - Только то и умеешь, что языком, как опущенный трепать.       Кирилл прикусывает губу изнутри и уже ощущает, как от нервов и унижения движения становятся ломанными, дёргаными и как холодеет внутри, будто вовсе не с родным человеком разговаривает, а отчитывается перед деспотичным начальником. — Извини, я не подумал. - Отвечает первое, что приходит в голову, скорее не потому, что правда испытывает вину, а потому что хочется поскорее выйти из неприятной ситуации. — Не подумал. Башка для чего тебе? - Спрашивает и небрежно тычет Каю в лоб пальцем так тяжело, будто кием по бильярдному шару. Не больно, но до того унизительно и неприятно, что тот спешит ответить и давит из себя виноватую улыбку: — Да всё, я всё понял! - Он делает шаг назад и, сунув руки в карманы направляется к выходу. Ладно, ничего. Плохой день. Скоро у папеньки днюха, нужно подарить ему массажное кресло или сразу мелкую китаянку, чтобы походила ногами ему по спине. Может расслабится. Уже на лестнице сзади окликает голос папиной «секратарши». — Кай Всеволодович, возьмите, пожалуйста. – Протягивает какую-то мазь и пачку пластырей. — Или, хотите я сам наклею?.. — Отвали. - Он отталкивает его руку и шагает дальше, даже не сбавив скорости, но секретутка спешит следом. — Всё хорошо, вы не обижайтесь на него. — Я не обижен. — Он на самом деле очень ценит вас. — Я знаю. - Отвечает холодно так же спускаясь вниз по «задней» лестнице, пока секретарша светит ему под ноги телефоном, хотя он в темноте коридора (где сраная свечница?) и так хорошо видит. — А ещё, если... – Он вдруг встаёт Каю поперёк дороги, заставив обратить на себя внимание и тот обращает. Окей, ладно. Симпатичный маленький человечек в очках и костюме. – Если мы с вами сходим куда-нибудь? — Киса, тебе столько не платят, чтобы куда-то меня отвести. – Всё-таки есть у него кое-какие соображения о порядочности, чтобы трахать слуг. — Тогда вы можете сами выбрать место, куда мы могли бы сходить. — Тогда у меня предложение, - Он наклоняется и, заглянув ему в глаза, осторожно скользит пальцами по лацкану пиджака, — я сейчас пойду по делам, а ты пойдёшь нахуй. — Но я хотел... - Возражает растерянно, но Кай, сам не поняв как и зачем, вдруг хватает его за воротник и толкает к стене. Едва спину ему не ломает о камень и, сжав кулак так крепко, что впивается ногтями в ладонь, бьёт по его роже и с испуганной морды в темноту слетают очки. — Я не педик, хули тебе не ясно?! - Спрашивает на ухо и ещё раз для верности добавляет по челюсти снизу, чтобы обсосок прикусил язык.       В ответ парень сказать ничего не может, потому что отплёвывается от крови и один только вид этого жалкого лица вызывает желание ещё разок хорошенько выписать ему под дых, прямо под рёбра, чтобы согнулся пополам и от себя оттолкнуть. Развелось пидорасов. — Ещё полезешь вообще убью нахуй. — Произносит абсолютно спокойно и шагает дальше, наступая и ломая под подошвой то, что осталось от его очков.

***

      Хоть и относится начальник к Лёше по-свински, всё-таки выходные у него никто не отнимает. И сегодня его выходной. Мог бы пойти играть в футбол, мог бы в парк или кино, но вместо этого он просто слушает музыку в наушниках и подтягивается на турниках. Нужно всё-таки поддерживать подобие мускулов на своих макаронинах-руках. Но главное это голос в его наушниках. Он даже в смысл особенно не вслушивается — что-то о том, что боги забыли о нас и спасение рук утопающих дело самих утопающих. Можно сказать, что почти правдиво, если бы не было в этих словах столько лицемерия. Точно не золотому мальчику рассуждать о том чего его лишили боги. Лёша делает звук погромче и снова видит на экране обложку альбома. Ужасный. Острые зубы, острые уши, хищный, жестокий взгляд, татуировка под глазом, золотые грилзы (был прав — не стоит ожидать ничего хорошего от людей, которые носят грилзы) и золотая цепь в пальцах, а на тощих, обнажённых плечах мех кого-то, у кого отношения с богом сложились явно менее удачно. Как это воплощение несправедливости может судить о несправедливости?       Но это всё неважно. Важен голос. Такой звенящий и острый, затекающий в мозг газировкой. Никто, даже сам обладатель не может отвлечь его сейчас от голоса, в мотиве говорящего «Твой бог бух», растекающегося по коже, а потом толкающего с обрыва музыки на иглы оглушающего ритма. Лёша винтик в системе поощряющей существование таких, как Кай. Это идёт сильно вразрез с тем, во что он верит, но разве он мог что-то сделать, если этот голос поработил его в ту же секунду, как он впервые его услышал?       Делает глоток из бутылки, стоящей рядом и как-то между делом случайно поднимает взгляд на тёмное окно на втором этаже. На втором, в принципе, почти все окна заложены кирпичом. Со стороны выглядит жутковато. По идее предполагалось, что этот этаж — его, но видимо из-за врождённой тупости и безалаберности он игнорирует технику собственной безопасности и шатается где придётся, в частности, на первом этаже, а так же, когда не спится, периодически выезжает куда-нибудь в город на одной из своих очень тонированных машин, которые, однако, почему-то не тормозят и не штрафуют. Но сейчас Кай у себя в комнате. Лёша это точно знает. Прошло достаточно времени здесь и он уже привык к инстинкту вопящему об опасности и даже сумел его обуздать, убедить, что нечего бояться, так что и глаза больше не желтеют рядом с ним, но вот слабое ощущение сохраняется всегда: знание, что он неподалёку. А если подойти ближе можно даже уловить его запах. Удивительно, потому что он так часто и подолгу торчит в ванне, что все запахи должен с себя смывать, но, живя в этой комнате, он буквально насквозь пропитался маслами, травами, благовониями, сладким дымом и духами девушек, сменяющих подле него одна другую. И вот это ощущение Кая всё время почти невыносимо потому что кажется Лёша невольно вторгается в его личную жизнь, становится свидетелем, а его личная жизнь слишком чужда. Это какое-то десятое королевство - параллельный мир. Ощущать точно чем он занимался уединившись на встрече с девушкой в уборной, знать точно как и какой рукой он сегодня с утра поднял себе настроение и стараться об этом не думать, знать что курил и самому пассивно этим же накачиваться: он сам для Лёши чужд. Особенно запах его крови вызывает реакции. Она у них не красная, как у остальных, а какая-то лиловая. Он об этом не знал, пока Гречкина не убили в первый раз и сильно удивился, хотя и было тогда достаточно других поводов удивляться. Главная шеф-повариха аджума Хын объяснила — так особые клетки внутри их тел вступают в реакцию с железом в крови, которую они принимают и, если бы не это, вампиры были бы жёлтыми.       Сам запах этой крови ощущается для него не так, как для остальных. Слишком отчётливо, резко. На кровь почти не похоже. Человеческая пахнет железом, а их неживая веществами богаче и запах имеет другой. Особенно его, насыщенная веществами уже не естественного происхождения. Густая, пахнущая сигаретной смолой и пеплом. Полумёртвая. Вызывает внутри объяснимую реакцию агрессии: добить и от того же он сам себе становится неприятен. Отвратительная реакция, хищническая — животная, опасная, тягостная. Но теперь, находясь под воздействием этого голоса, Лёша даже если захотел бы не смог бы навредить. Наверное, благодаря своему особенному голосу он и стал таким популярным и выжил, несмотря на то, какие тексты читает, в такой консервативной и набожной стране.       После того, как встретил его впервые и на личном опыте убедился что такое — охотничьи гены, которые до сих пор в себе Лёша считал рецессивными, он прочитал немного о том какую опасность для хозяина может представлять и (юноша чертыхается, в очередной раз поймав себя на том, что называет его хозяином даже у себя в мыслях) оказалось информация эта так скудна, что почти и неизвестно миру о том, что они ещё существуют. Прочитал о желтении глаз, о запахе, так же нашёл о Чувстве, но более подробно, он догадался: изучать опасно.       Зато нашёл другое, куда более пугающее. Лето. И пару фильмов о том что они творили. Там были фото и видео, репортажи и рассказы о группировке под названием Лето, истребляющей вампиров. Летом солнце светит чаще и очень жарко, потому вампиры сидят дома с открытыми окнами. Беззащитные. Лето использовали серебро, вещества, военные методы пыток, чтобы добывать информацию. Это было страшно видеть и большинство контента было заблокировано по понятным причинам и удалено с сайтов, а продажа и использование серебра стала нелегальна настолько же, насколько нелегально оружие.       По официальным данными они были глубоко религиозным культом, но по обмолвкам стало ясно, что большинство охотились на пятых из-за костей. Где-то на исторической родине поколения V, на искусственно созданном небольшом острове который называют Антарктида (существует версия что так до Взрыва назывался уничтоженный материк) есть жуткий музей, который не раз пытались закрыть по этическим соображениям, показывающий какие из вампирских костей мастера Лета создавали шедевры. Скульптуры, ювелирные украшения, оружие, невероятной красоты и тонкости фигурки людей из чьих костей они созданы, гобелены, вышитые костяным бисером. С ними же рядом картины гениальных художников изображающие страшные лилово-красные места преступлений и от всего этого нормального человека должно было затошнить. Но не его. Там не было написано, но по интервью и отдельным фрагментам видео Лёша понял, что основателями и, частично, участниками ныне запрещённой на территории Земного шара группировки были охотники, знания о которых, похоже, уничтожены намеренно. Вот только как жить с этим им с сестрой стало непонятно, как не понятно легально ли вообще их существование.       Он слушает надменный голос из колонок и всё же холодок пробегает от мысли о том, чтобы сопоставить его и то, что видел в Антарктическом музее. Подтягивается и бросает взгляд в сторону дома и замечает в окне первого этажа идущего куда-то по делам Юри. Фактор здорово поднимающий настроение. Уже успели пару раз немного поболтать, но случайно или специально их что-то всё время прерывает. Сначала это была его мать, которая неоднозначно и очень недружелюбно посмотрела на Лёшу, что его несколько огорчило, потому что до сих пор аджума относилась к нему хорошо, а теперь она и, похоже не она одна, заметила что между ними что-то происходит. А во второй раз это была Марина, которая деловито и строго почти растолкала их друг от друга, что странно, ведь никто не запрещает девушкам общаться причём, как кажется Лёше, часто на тему хозяев. Мог бы и с ними поговорить, вот только, завидев его, они разговоры резко прерывают и даже у них ничего не разузнать.       На территории поместья он вдруг слышит посторонний звук и буквально уверен, что дело не в шорохе листвы из леса. На долю секунды размышления о Лете заставляют напрячься и, спешно выключив музыку, натянуть футболку и целиком обратиться в готовность. Однако, он слушает только пару мгновений и понимает что это, только уже поздно и Чувство уже заработало. Росший в приюте, юноша точно знает что за возня и сдавленное, восхищённно-испуганное дыханье доносится со стороны «Давида». Там, возле гаража полуразрушенная и посеревшая от времени немного побитая временем статуя, со стороны которой у кованого забора отсутствует один из кольев, что позволяет кому-то сюда проникнуть       «Кто-то» движется, как кот неслышно, но неловко от страха, а сзади доносится шипенье. Лёша видит издалека, хотя дело скорее не в зрении а в том, как хорошо улавливает запахи его нос. Там низкая, сгорбленная фигура воровато озирается по сторонам и прячется позади Давида, так что не видит подходящего со стороны веранды и напрягшегося, было, в готовности атаковать, но быстро успокоившегося «помощника». Мог бы, гаркнул бы громко и страшно, чтобы шугнуть непрошенных гостей и навсегда уничтожить в них любопытство, но рос в окружении таких же как он сам детей и сам знает тех беспризорников всех мастей; будь то сироты или нет, хулиганы и отличники, бездельники и те, кто ходит по сотне кружков; которые не могут отказать себе в удовольствии пробраться ночью на заброшку. А тут целое страшное поместье. И света внутри не видно, а значит заброшенное. Страшное, тёмное и высокое здание, в котором по слухам повесилась женщина и живут призраки. А может даже ужасный вампир живёт и соваться туда маленьким детям настрого запрещают взрослые, но что такое «нельзя» в сравнении с «а ты что, зассал?» Где-то от страха маленькие головы попрятались за кустами и в ужасе глядят, как осторожно к ребёнку шагает Лёша и даже не могут предупредить. Жаль, что такое же угрожающе-хищное лицо, как у Кая ему даже не изобразить. Мама лет до сорока наградила его внешностью первоклассника, но он, как может грозно нахмуривает брови и хватает. — Ай! - Взвизгивает ребёнок и сразу же пытаясь вырваться, от ужаса теряет равновесие, а с головы падает кепка. - Нет! Нет! Нет!       Кричит и отбивается, но не может вырваться из Лёшиной стальной хватки и уже рыдающим от страха голосом хнычет: — Я больше не буду, мамочка, я больше не буду!!! — Угомонись. - Холодно произносит Лёша и встряхивает незваного гостя за плечи. Ещё несколько секунд рыданий и попыток вырваться из рук, одна из которых изловила за ухо, а вторая держит за плечо, и ребёнок наконец успокаивается. — Что?! - Поднимает на Лёшу зарёванные глаза и обнаруживается, что это девочка. — Что «что»? - Строго спрашивает он, продолжая крепко держать её за ухо. - Что тебе здесь нужно? — Вы не чудовище... Я сюда… — На спор залезла? Разве не знаешь, что бывает с маленькими детишками, которые пробираются ночью на территорию этого дома? - Спрашивает громко и грозно, чтобы напугать и её и попрятавшихся друзей. — Здесь… - всхлипывает она и всё смотрит на него в таком же ужасе, как, должно быть, он сам на хозяев этого дома. - Сюда пришла моя подружка. Что вы с ней сделали? — Какая ещё подружка? — Её зовут Лиза и она пришла сюда днём. Со скрипкой. - Жалобно говорит девочка, а Лёша изо всех сил сдерживает смех, хотя по непроницаемому лицу этого незаметно. Значит, друзья сестры из школы проследили за ней и увидели, как она пришла сюда и отправились её спасать?.. — Мы её съели! - Произносит Лёша жутким голосом и наклоняется к испуганному личику. — А раз ты сама пришла, то сейчас и тебя съедим!       Она пугается так сильно, что пропадает голос, так что уже спустя секунду, вырвавшись из Лёшиных рук и, оставив на земле свою кепку, девочка как кузнечик перемахивает через забор и уносится так быстро, что не успевает даже понять что случилось. Тем временем Лёша хохочет делано дьявольским хохотом от того, как повеселило почувствовать себя страшным вампиром людоедом и от мысли о том, что завтра сестра, как ни в чём не бывало, снова придёт в школу. Но дети, скорее всего, теперь напуганы так, что к дому не сунутся. Он поднимает с земли кепку и надевает на голову, чтобы не забыть. Нужно попросить сестру отдать её. — Развлекаешься? - Окликает со спины приятный голос, только услышав который, Лёша уже чувствует прилив сил. — Дети… — Здесь постоянно такое случается. - Юри подходит ближе и смотрит в глаза, почти незаметно скользнув взглядом по Лёшиной спортивной майке. Вот опять. Только они заговорили, а ситуация уже какая-то интересная… — Я их понимаю. - Говорит и старается скрыть своё волнение рядом с ним. Знал, что он в мире не один такой, но в их с Лизой мире таких, как он не было, поэтому опыт у него пока что нулевой, так что начинает нервничать почти сразу, едва Юри оказывается рядом и глядит на него этими своими узкими змеиными глазами. — Правда? — Такие дома я видел только по телику, а тут ещё и страшные истории. — Мы жили в посёлке, когда я был маленьким, так что этот дом я видел всегда и он никогда не казался мне чем-то необычным. - Он продолжает смотреть в глаза и берёт за руку так буднично, так походя, будто совсем ничего не случилось, но Лёша сразу краснеет и теряется в мыслях. - Испугался?.. - Улыбается Юри. — Нет, я просто… — Я могу прекратить, если не... — он убирает руку и делает шаг назад, но Лёша тут же шагает вперёд и хватает за пальцы снова. И теряется в этой атмосфере. Ветром из леса в сторону дома несёт жухлую листву и за шорохом не слышно никаких звуков, а тусклый фонарь освещающий террасу позади дома, будто отрывает их вдвоём от остальной тёмной реальности. Но с ним рядом даже погода кажется теплее. — Слушай, почему аджума Хын стала ко мне… Холоднее что-ли? — Ого, ты почти совсем без акцента сказал. — У меня был хороший учитель. - Он мягко сжимает его руку и накрывает тонкую косточку большим пальцем. Нереально. Он с парнем ещё никогда не был так близко и волнительно. — Просто она, понимаешь… Парни... — Понимаю. - Серьёзно говорит и смотрит в глаза. Он помнит этот разговор с воспитательницей, которая обещала, что пройдёт, когда он вырастет и что всем детям свойственно проявлять интерес к представителям своего пола потому что дети любопытны и познают себя. — Я уже когда маленький был начал вести себя не так… Учился целоваться с друзьями и всё такое. — Мне приходилось скрывать. Я боялся братья не поймут.       Эта атмосфера прохладного вечера и сверкающей в свете фонаря то и дело листвы задаёт настроение. Что-то вроде незапланированного свидания, так что хочется делиться сокровенным. — Мама надеялась «вылечить» меня и устроилась сюда, потому что здесь работают почти одни только девочки. Глупо… - Он усмехается, сжимая Лёшину руку крепче. - По началу не хотела выпускать меня с нулевого этажа и кухни, чтобы я не видел господина Кая. — Беспокоилась, что он тебе понравится? — Ну, да, он ведь… Классный, но он ведь из «этих»... — Ты имеешь ввиду вампиров? — Ты не подумай, я не расист, просто вампиры обычно не в моём вкусе. Да и какие с ним могут быть шансы. — Шансов не только у тебя нет. - Говорит, припоминая, как переговаривались стервозного вида шикарные девушки в доме его подруги, за один лишь шанс посидеть рядом с которыми его братья убили бы. — Тут не было столько соблазнов и парней здесь немного. Один раз был парень, но мы быстро расстались потому что он был, вроде как друг госпожи Цыбульской… — Он тебя бросил?.. — Нет, я его и думаю, это было, типа, правильным решением... Почти год всё было хорошо. Мама думала я «завязал». Я ходил холостым, а потом появился ты… — Вот оно что. - Тяжело вздыхает Лёша и осторожно берёт его за другую руку. Интересно, удастся ли чуть позже поцеловать его? — Не переживай, ты нравишься ей. Ты здесь всем нравишься. И девчонкам тоже. — Серьёзно? Они убегают, как только я прихожу. — Потому что думают, что ты расскажешь начальнику всё, что они говорят у него за спиной. — Глупости… — Тебе не холодно? - Спрашивает и вдруг прижимается, а Лёша, поглядев вниз, только сейчас вспоминает, что всё это время был без куртки. — Хы… Не холодно. — Хрена себе, ты даже горячий… - Юри прижимается ещё ближе и, не придумав ничего лучше, Лёша кладёт руки ему на талию. — Постой. Ты сказал, что я нравлюсь здесь всем, а что насчёт тебя?       Ещё полчаса тихих и неспешных разговоров, объятий и приятного завершения (пока что без языка, но уже достаточно интимно). Так что он забыл, что хотел поговорить с Юри на серьёзную тему, но забывал каждый раз. Собирался уже возвращаться в дом, когда что-то вдруг случилось. Они попрощались и Лёшу будто обухом по голове ударило. От холода, подумал было, и натянул куртку, но состояние не улучшилось. В голове его даже назвать не удалось. Какое-то внезапное тревожное ощущение, которое бывает у чувствительных к своим детям матерей, когда что-то странное недоброе ощущается под кожей без причины, сродни фобии, да так остро, что нужно вскочить на ноги и бросаться на помощь. Зрачки расширяются и учащается пульс. Он не знает куда точно и глубоко поводит носом чтобы, возможно, отыскать здесь где-то запах опасности, но кругом дует ветер. Юри тепло поцеловал в щёку и ушёл в ночь и ровно минуту сохранялось от его присутствия спокойствие, пока вдруг не накатило «Кай». Он про его существование от размышлений и треволнений будто даже забыл, как вдруг это чувство и непонятно откуда оно здесь и зачем, но Лёша начинает паниковать и торопиться. Озирается по сторонам в каком-то отчаянии. Что-то не так. Перед глазами всплывает интервью с вампиром, который не мог нормально говорить от того, что Лето отняло нижнюю челюсть, а далее фотография в музее прекрасного кольца, инкрустированного огромным белоснежным, переливающимся перламутром, камнем и можно даже не уточнять что это за камень. Имея отличный нюх, он всё ещё не может ощутить где конкретно находится то, что он чувствует, не может даже Почувствовать, но самое обидное, что глаза в темноте не видят, а ведь именно в темноте обитает его естественный враг, которого сейчас нужно искать и плевать на выходной. С Каем что-то не так. Что же делать, если с ним что-то случится?.. Ощущение его присутствия будто моргнуло на секунду так что мелкие волоски на теле встали дыбом.       Растерянно, он огибает дом и спешит по аллее вдоль выключенных, но всё ещё очень тускло, почти незаметно горящих фонарей, и в очередной раз про себя отмечает, какая же огромная тут территория и как погано здесь, когда дворник на выходных, потому что из леса постоянными ветрами приносит очень много листвы, которая под ногами хрустит и только усиливает волнение тем, что заглушает любые звуки, но ведомый опасением, он торопится и сам не знает зачем и куда. Из дома не слышно ни шороха и света не видно, потому что освещение на той стороне свечное. Лёша светит себе под ноги телефоном и в ужасе и темноте вдруг ощущается такое страшное и отчаянное одиночество, что едва слёзы не наворачиваются. Сбежать бы прямо сейчас. Взять Лизу на руки, как в ту ночь и уйти. Сесть на такси и уехать домой, где сейчас спят все кроме Миши и Геши, которые, шёпотом хихикают и, высунувшись по пояс в окно, курят. А может один на шухере. Может Геша курит один, а Миша сейчас пропадает где-нибудь, чтобы утром получить по ушам. Вика тоже вряд-ли спит, наверняка сейчас играет во что-нибудь так что если они с Лизой приедут, она сможет открыть им окно или дверь чёрного хода. Всё это ощущается таким колюще-режуще далёким и уютным. Где-то там тёплый и ждущий его дом, а он здесь в темноте, холоде и с тревогой. Так явственно и тоскливо, но ни на секунду не представляется реальным. Эта сладкоголосая тварь поселилась в его дыхательных путях едва он впервые увидел его. Разве может оставить теперь? Он смотрит перед собой в темноту и там в отдалённом плеске пруда, ветре подвывающем о стены семейного склепа, наконец его чувствует. Неоспоримого и утвердительного. В запахе трав и листвы будто музыка теряется ниточка густого, терпкого и удушливо-сладкого аромата масел, который источает его кожа. Так невесомо, но зовуще, как музыка сквозь шум листьев, что хочется протянуть руку и сквозь пальцы пропустить манящее ощущение его присутствия. Потому что лишь раз потеряв и снова ощутив присутствие его в этом мире Лёша, кажется, больше уже не имеет собственной автономности и наконец застывает на месте, парализованный осознанием.       Гипноз. Он прочёл об этом, когда наводил о вампирах справки. Даже Лизе не стал рассказывать, потому что понял вдруг как и почему такого сильного и умного, как Игорь тварь сумела убить. Ему позвонили из отдела. Их пригласили на похороны и он пришёл один, даже без Лизы и сам чуть не пустил слезу, потому что в конце церемонии по Игорю был салют. Сказали, что всё так плохо, что его закрыли крышкой прежде, чем пришёл Лёша, чтобы он его таким не увидел и это вспыхнуло внутри салютом необъяснимой ненависти ко всему вокруг. К себе, что помог Игорю отправиться к чудовищу, к полиции, к вампирам, к Разумовскому, о котором, что-бы ни случилось «- Обещай, что не будешь никому говорить. - Ладно. - Прохладно, обещай не говорить ни слова! - Дядь Игорь… - Из-за меня весь отдел висит на волоске, если даже я не справлюсь никто не справится!» Лёша обещал не говорить и остался с этим наедине.       Он читал об этом в скорби и беспомощности, с обидой и представить не мог каково это. А теперь ощущает. Вместе с опаской и презрением это самое странное чувство беспокойства за Кая с тех самых пор, как увидел его проснувшегося, а потом ещё поцеловал эту холодную руку. Почти белую, с татуировкой змеёй и выступающими сиреневатыми венами и костями. Такая отвратительно хрупкая лапка. Наверное он так же и близнецов приворожил. Чтобы Лёша даже если захочет не смог ничего сделать, потому что знал, что даст повод и не раз... Чтобы даже скрипя зубами от ненависти Лёша защищал его собственным телом. Какой же бессовестный ублюдок. Он шагает теперь уже медленнее по темноте и хрусту опавших листьев. Там сидит он. Среди умирающей природы полумёртвый вампир. Весело, сука, тебе? Весело лишать человека свободы воли? Знать, что даже если захочет ничего не сможет тебе сделать.       Завернул ноги на какой-то камень и, откинув голову так, что выступил кадык, выпускает вверх облака дыма из сигареты зажатой в зубах. Лёша никогда особенно не задумывался о его ногах, а сейчас смотрит и почти взгляд отвести не получается. Тонкие торчащие из под длинной чёрной толстовки, как две спички и заканчиваются какими-то поношенными ботинками. Укутался в капюшон и руки спрятал в рукава, но всё равно мелко трясётся. Лёша рассматривает его со своим новым знанием внутри и со всех сторон это знание ощупывает и обнюхивает. Тёмное, как он сам холодное ощущение невозможности и нежелания куда либо и когда либо уйти от этого человека. С этими его чуть округлыми бёдрами в чёрных джинсах, рваных на коленях, с торчащим кадыком и струящимся вверх, в темноту дымом. Невероятное, жестокое ощущение. Как прекрасны и драгоценны были те перекуры с братьями поздно ночью, но каким детским садом всё это кажется сейчас, когда напротив человек, кажется, даже более всемогущий, чем его отец, но при этом такой бессовестно хрупкий, что давит горло. Дымит чем-то судя по запаху запрещённым и ни от кого не скрывается. Здесь, вдалеке от всего мира Лёша мог бы взять и убить его, если бы захотел, мог бы его до смерти запытать, мог бы заживо вынуть из него кости, если бы не был «его» безраздельно и за то даже злиться не хватает свободы воли. Остаётся только обезличенная, щенячье-беспомощная преданность.

***

      Здесь его место личного успокоения. Вдали от поместья так что не слышно что творится за стенами, близко к лесу но не слишком, чтобы летели мошки или какая-нибудь дрянь. Здесь неподалёку фамильный склеп и место, куда в не столь отдалённом времени «поселится» ещё один из их семьи. Кирилл вытягивает ноги и в темноте смотрит на какой-то водоём, который здесь вроде как появился естественным образом, но совершенно не заполнен живностью, потому что животные чувствуют вампиров, а потому зеркальная гладь воды не гудит от стрёкота какой-нибудь твари, только слегка морщится от ветра, посылая вдоль кораблики опавших листьев. Не то, чтобы ему здесь нравилось или не нравилось. Это пустое, тёмное место кажется его собственной головой, где просто никак, с одной лишь разницей — здесь не лезут приходящие мысли за исключением тех, от которых он собственно бежит. Но сегодня он ни от чего особенно не убегает, просто захотелось уйти сюда. Здесь его ни слуги, ни «друзья» не найдут, если только не найдёт собака и не привлечёт внимание, но даже собачьим нюхом его находить трудно, когда не использует выходной запах «человека».       Конечно отец его, типа, любит, просто выражает это по своему. Не «словами через рот», а поступками. Отчисляет денег ему на карту, нанимает сотрудников, закрывает глаза на мелкие шалости вроде вечеринок и знакомств. Разрешил даже читать — разве не это признак любящего отца. Некоторым исполнителям, и он хорошо это знает, родители запрещали заниматься этой «бессмысленной» деятельностью, отправляли на вышки и прочили место в офисах с пиджаками от того так и психуют мальчики и девочки, что перекрывают образ цивильного жлобёнка клеймом на лице типа слезинки, снежинки, хуинки. Вот как у Кая - грибочка. Он опускает взгляд на чёрную землю у себя под ногами. Отец хороший, просто не похож. Он простил. За то, другое, третье, он уже столькое простил, что глупо обижаться на такие мелочи. Он касается пальцами щиплющей и уже заживающей царапины под глазом. Отец любит и этого знания достаточно, чтобы не было внутри так холодно. Кай ещё помнит этот едкий холод, от которого еле удалось избавиться, так что благодарен за это. Просто отец не Кирилл и в психологию не умеет и, как он, «как опущенный», не привык трепаться, потому иногда психует. Все психуют. Он и сам психует. Вот сегодня насмотрелся на пацана, который дрягался на турничке, как ебучий Миша Маваши. Повернулся, улыбнулся кому-то, будто находясь в этом доме, в их доме, умудрился обзавестись какой-то там личной жизнью и сам не понял почему от этого Кай психанул и «дёрнул за пиджак» какого-то пацана. Надеется, что не придётся много раскошеливаться на счёт больницы, потому что стыдно уже перед Мариной объясняться. Он вытягивает ноги и складывает на холодную каменную поверхность перед собой. - Каеф. - Бормочет под нос и затягивается сигаретой. Листья шуршат от ветра, падают с деревьев, качающихся и на фоне чёрного неба выглядящих, как какое-то кружево. И всё это отражается в зеркале чёрной мёртвой воды, плещущейся там внизу. Где-то там, на той стороне двора малолетний пёсик милуется со своим новым другом и Кай невольно слышит обрывки их разговора, которые не заглушаются ветром. Болтовня в стиле «нежная алтайская целка». Такой рядом с ним милашка, а рядом с Каем морда кирпичом. Даже обидно. Сломать бы эту рожу и взглянуть что за личико под ней прячется. Рассмотреть эти его арбузные вайбы как следует.       Вверх поднимается голубоватый дым от сигареты. Он не один но всё равно почему-то холодно. И мокро. И в сырости этой кислой и мёрзлой на плоти его пучками прорастают поганки. Как та, что у глаза сейчас сочится чёрной, как смола кровью. Он глядит на землю под собой. Холодные и белые шляпки в форме пуль или пальцев мертвеца, тянущихся из под земли наружу. Вот они у него под ногами. Плотные в темноте почти сияющие белые шляпки. Он ими весь порастает. Наверное про это ощущение говорил герр Густав, обещая, что в темноту захочется, странно только, что с ним это так рано происходит. Хочется закрыть глаза и вместе с дымом оседать на почву и с ней разлагаться, с ней мешаться соками своего гниения и трупных ядов. Насыщать холодную землю своими жидкостями и из неё, упоённый мёртвыми водами, вверх, к чёрному небу подниматься белыми пальцами.       Он сам поганка. Синие фаллоидины и аманины разрушают клетки и вызывают некрозы медленно, незаметно, превращая в труп живое, ещё дышащее. Особенностью интоксикации является также «период ложного благополучия», который наступает на третий день и длится обычно несколько дней. На самом деле в это время продолжается разрушение печени и почек. Смерть обычно наступает в пределах 10 дней с момента отравления. Наверное только он умудряется чувствовать себя таким одиноким, даже когда окружён людьми. Даже спутанный мицелием со всеми этими поганками у себя под ногами. Затягиваясь ещё глубже, он выдыхает голубоватый дым и что-то шепчет у себя в голове, только слова не разбирает. Как шепчет его губами тьма. Темнота переплетает с ним пальцы. Темнота всегда будет на его стороне. Темнота наклоняется и обещает верно служить. Темнота целует его ладонь и поднимает глаза. Снова такие чистые и глубокие глаза, человека, полного надежд и готового шагнуть в этот огромный мир, чтобы покорить его своей улыбкой. Влажно проведя языком по губам, Кай берёт улыбающееся лицо в руки. Спускается пальцами ниже. К тёплой тонкой шее и мягко сжимает, всё так же глядя в глаза. Большие и глубокие они вдруг расцветают из чёрных серединок лепестками желтизны. Такой яркой, будто солнце. Проклятое солнце. — Тоже считаешь меня поганкой, сучий урод? - Беззвучно думает он и сжимает пальцы крепче. И ещё крепче. И снова. До тех пор, пока собственные пальцы не начинают ощущаться жёсткими, твёрдыми, как корни столетних деревьев и он сжимается поперёк тонкого горлышка всё сильнее и сильнее, любуясь, как солнечные глаза наполняются страхом и вспыхивают наконец почти фейерверками ужаса. — Зачем ты пришёл, сука? Невероятно прекрасное зрелище. Как малыш царапает его руки кончиками пальцев и в руках его трепещет, как рыбка, в бесплотных попытках спасти свою маленькую драгоценную жизнь. — Ну давай, заплачь. - Оскаливается и снова давит и давит, но в самый последний момент отпускает. Берёт за шиворот, как щенка и влачит легко, почти без сопротивления его веса к западной длинной лестнице и отпускает. А малолетка кубарем скатывается вниз и о каждую ступеньку со сладким хрустом ломает свои хрупкие подростковые косточки. Ломает руку, приземляется на бедро и нога выгибается под неестественным углом, задевает и нос сворачивает на бок, так что кровь льётся вслед за ним яркой забавной струйкой, разлетевшись в воздухе на капли, а потом, хорошенько разогнавшись, он приземляется весом всего своего тела черепом о каменную ступеньку и как грецкий орешек его лохматая головка раскалывается и этот хруст разносится по лестнице эхом до самого низа в уши спящему. — Хозяин! - вдруг бьёт по ушам отвратительно внезапный и неуместный звук голоса, так что Кай вдыхает так резко и глубоко, что голова кружится от наполнения лёгких такого резкого и холодного. Он и не заметил, что не дышал всё это время. — Что?.. - Озирается по сторонам растерянно. Не понимает где находится. Что за сигарету такую ему подкинули? Нужно раздобыть ещё. — Вам нельзя здесь засыпать! - Тараторит он и подбегает ближе, на ходу стягивая с себя куртку. Вдруг видит на его лице кровь, спохватывается: — Что случилось? - Натягивает на руку рукав куртки и, прижимая к его лицу, впитывает пепельную жидкость в рукав. — Да не ной... - Отвечает и пытаясь оттолкнуть его руку снова касается ладони кончиками пальцев. Ебать мерзость. Большие, шероховатые от мозолей и тёплые. - Я тебя разве не убил?.. - Спрашивает и глядит на веснушчатое лицо, пытаясь понять, во сне он сейчас или в реальности и где на самом деле находится реальность. Разве не его он сбросил дедушке? — Почему вы здесь, вы же?.. - Он всё тщетно пытается утереть от крови его лицо. Глупо. Имея начальника-наркомана нужно всегда иметь при себе аптечку. — Чё тебе надо? - Бормочет и снова ослабевшими от токсинов руками пытается оттолкнуть его. Шероховатые тёплые ладони, врывающиеся в его мир, ломающие его поганки. - Пошёл нахуй я сказал! - Рявкает охрипшим голосом и заряжает наотмашь по обеспокоенной роже ладонью. От плотного, студенистого дыма внутри в пятьдесят раз слабее, чем мог бы. Он ведь почти убил… — Просто наденьте. Пожалуйста. - Говорит Лёша тихо, закусив губу, чтобы не давать выступать слезам. Снова Кай портит настроение и отравляет всё вокруг своей злобой, но Лёша всё равно набрасывает на него куртку и насильно застёгивает пуговицу под горлом, не озаботившись даже, чтобы он всунул руки в рукава, будто спеленал его. — Ебучий цирк какой-то. — Фыркает Кай и зубами вытягивает из пачки новую сигарету. - Если бы знал, что ты, как сопля, прилипчивый, не нанял бы тебя. — Мне показалось, что вы в опасности. Я бы не пришёл. — Ты сам сейчас в большей опасности. Принцесса. — Что? - Лёша наконец вспоминает про кепку у себя на голове и хочется самого себя ударить за то, что показался перед ним в таком глупом виде.       Кай закрывает глаза, шаря по карманам в поисках зажигалки, вдруг ощущая на собственном теле, на коже и корнях окутывающее тепло. Яркое, обволакивающее, почти жестокое тепло его куртки, которую малолетка, должно быть, нагрел самим собой. Страшное тепло. Он в нём себя чувствует неожиданно беззащитным и под ним сжимается, будто чтобы спрятаться. Так быть не должно. Он в этом тепле себя чувствует сдавленным, так что даже дышать не получается. Это захлопывается на теле капканом и Кай себя вдруг ощущает как никогда уязвимым, так что сжимает сигарету зубами крепче, пока перед кончиком не появляется огонёк. — Откуда? - Выдыхает он и втягивает огонёк в кончик сигареты. — Для вас ношу. Я ведь знаю, что вы замёрзли, почему были без верхней одежды? — Дурак что ли, я всегда… - Произносит и тепло его куртки сжимает плечи так остро, что он поднимется и хватает пиздюка за шиворот. Прямо как батину секретаршу пару часов назад. Подтаскивает к себе и, наклонившись, смотрит в глаза. Избить, укусить или просто утопить в пруду? Может прямо так в могилу бросить, раз уж здесь всё под боком? Блядская сирота. — Что тебе нужно? Зачем ты пришёл?.. — Хозяин?.. - Он смотрит на него снизу вверх и сейчас на фоне чёрного неба Кай выглядит действительно пугающим. Ощущение себя загипнотизированным чувствуется в теле ещё отчётливее. — Ну-ка иди сюда. - Кай наклоняется ещё ближе, едва не ткнувшись лбом в козырёк, а мелкий говнюк выставляет перед собой ладошки, как маленькая девочка в юри, от чего настроение делает резкий скачок и вся слабость из тела улетучивается и снова поднимается настроение от ощущения себя большим страшным вампиром. Осторожно прикусывает губу и пару секунд пытается переиграть в голове сценарий. Что он сейчас пытался сделать?.. — Принцесса, - Шепчет в его пальцы, глядя в глаза и жалеет, что рядом нет стены, к которой, как в манге мог бы его прижать. Пацан едва-едва избежал сейчас смерти. - Боишься? — Я не боюсь, просто… — Сам ведь недавно целоваться полез, а? - Глядит и почти видит какая под его непроницаемой мордой хорошего охранника скрывается стесняшка, так что аж в артериях пульсирует желание ворваться под его скорлупу и камня на камне не оставить. Он наклоняется ещё ниже, так что чувствуется на губах тёплое малолетское дыханье. Пора признать, его соображения о порядочности не стоят и выеденного яйца... — Мне просто не нужны проблемы. - Произносит и убирает руки, едва ощутив, что Кай сбавил напор. И так застывает мгновение.       Он почти чувствует, как бьётся у Хозяина сердце под его собственной курткой и смотрит в глаза от темноты отливающие розовым. Дыханье смешивается и путается с вкусом сигарет. Кай, не разрывая зрительного контакта, наклоняет голову, громко хрустнув шеей затягивается сигаретой и медленно выпускает дым. В этом дыму на мгновение всё пропадает и невольно Лёша втягивает его ртом вместе с дыханьем. Блять... Вкус дыма прокатывается по горлу внутрь и тяжестью оседает в желудке. От его присутствия кости ломит, так что страшно, но страх этот какой-то совершенно не естественный. Страх не того, что опасность грозит, а того, что кажется, что он этой опасности сам угрожает. Аромат Кая и его сигарет кружит голову и впитывается в вены сладостью, а его сердце стучит так близко. Что-то от вкуса его дыханья наливается тяжестью между ног. Кажется что и нет между ними куртки и одежды и кожи, даже рёбер и сердца друг в друга до боли вдавлены и смешаются от одного лишь маленького укола в липкую, горячую, пульсирующую темноту, которая так отчётливо сдавливает под рёбрами от ощущения этого человека рядом. Он смотрит в его глаза прямо перед собой и дышит с ним одним воздухом слишком близко, чтобы это не казалось опасным. Он так близко, что можно снова коснуться языком его губ. — Мелкий, знаешь, как ты сейчас смотришь?.. - Произносит тихо без единой нотки этого насмешливого самодовольства, а Лёше, кажется и видеть не нужно, потому что слышит какой вдруг Кай от этого взгляда испуганный и уязвимый. Рядом с тем, кто должен обеспечивать безопасность вдруг чувствует такую ебучую опасность, что, закрыв глаза, в сознании снова прогоняет воспоминание о том, как его душил. Не повторить ли?.. На него так никто не смотрел. — Потому что вы... знаете... - бормочет и язык заплетается от того как сильно это не похоже на то, что происходило рядом с Юри и как это страшно ощущается, когда не привыкшему к близости сразу двое так кружат голову. - Вы очень… Так сильно хочу дотянуться до твоих губ, что даже больно. — Скажи-ка дяде по секрету. - Шепчет и приближается ещё, так что у Лёши зрачки расширяются в каком-то хищном желании схватить его. Даже дыханье застывает. Он замирает в его руках и смотрит в глаза. Ради всего святого ближе. — Да. — Ты девственник?       Лёша об этот вопрос будто обжигается губами и так это слово скользнуло по телу вниз, таких отдалённых и пугающих коснулось мест, что стало ощутимо и ясно что именно тяжелело между ног. И он очень надеется что человеку рядом через одежду этого не станет ясно. — Ага...       Он вдруг резко вдавливает в его лицо ладонь, буквально отталкивая пацана от себя, так что тот теряет равновесие и падает на задницу на хрустящие листья. — Ля, ну какой же ты.       Кай вспоминает про сигарету, зажатую в пальцах и глубоко и сладко затянувшись, шагает по хрустящей листьями каменной дороге в сторону дома. — Хозяин, скажите, почему вы такой му.. чудак? - Спрашивает Лёша и, поднявшись, спешит за ним следом. — Да ладно тебе, обидка, я ж любя. — Так по вашему это проявляется? - Он отряхивается от листьев и буквально вырванный из тёплого и нервного момента чувствует себя ничтожеством. Потому что снова его простит. Потому что что угодно ему простит. Будет для него не больше, чем леденцом, который он в итоге разгрызёт своими жуткими зубами, лишь бы хоть ненадолго оказаться у него во рту. Ты украл меня у меня. Как ты мог так со мной поступить? Неужели совсем нет в тебе ничего человеческого?