62. Сателлит

      Лёша сам не понял зачем пришёл. Просто потянуло туда, такое глупое желание, как потрогать в десне отсутствие зуба или в тысячный раз переслушать песню, которая делает больно. Пришёл, когда понял, что хозяин спит и так потянуло снова за дверь его комнаты, что тихо, как воришка перекатываясь ступнёй по полу, он проник в сладкий от масел полумрак, тихо звенящий пузырьками в аквариуме. Лишь бы хозяин не проснулся и не прогнал. Он садится рядом и снова смотрит на медуз и слушает пузырьки. Где-то встревоженно за ним следит Вишну, но когда Лёша даёт понюхать свои пальцы, успокаивается и снова засыпает, положив голову Каю на колено. Тот спит беззвучно, как умерший, но источает сонное тепло и слабо дышит. Лёша садится прямо рядом и буквально чувствует лицом полумёртвое тепло свешенной с кровати руки. Кажется, что даже может услышать в его запястье медленный пульс. Он не собирался приходить. Вообще к нему привязываться не собирался, но всё время кажется, что вампир без Лёши точно натворит глупостей и, пусть может снова воскреснуть, всё равно постоянно страшно — вдруг пуля будет серебряная; вдруг луч солнца попадёт; вдруг вода окажется «святой»; вдруг… Он смаргивает и виновато жмурится, вспомнив, что изначально хотел отомстить виновному в смерти родителей. За маму и папу, за себя, за сестру. За Игоря и всех в этом мире людей, что, кроме воров, убийц и насильников, боятся ещё и стать пищей для этих существ. Все ли так же, как Лёша, тупят? Точно нет. Игорь был женат на работе и не позволил бы вампиру отвлечь себя.       Краткой вспышкой покалывает воспоминание о длинных зубах, касающихся пальца. Он проклял всё на свете за охватившее страшное желание сейчас же этот рот… Опять мысли как стихия бьются в плотины здравого смысла. Опять всё ломается и выходит из строя, всё идёт не по плану, рушится, но Лёша уже не в силах это всё собрать обратно. Бывало такое, что он сильно возбуждался и даже двух раз, не хватало, чтобы успокоиться, но, пару часов назад, когда Кай оттолкнул его, он не сумел даже сосчитать сколько раз после этого удовлетворил себя той же рукой, спрятавшись в кладовке. Это случилось столько, что пришлось добраться до кулера с водой возле гостиной, чтобы выпить сразу три стакана и, даже не заботясь, от усталости, о чистоте, бросить стаканчик куда-то мимо мусорки. Он отвратителен сам себе. Присутствие рядом этого человека буквально перекраивает систему ценностей, так что в очарованном исступлении он просто отправился за Каем следом и дождался, пока тот не уснёт. Потому что знает, что хозяин не спит из-за кошмаров, которые снятся каждый раз, когда он закрывает глаза и, кажется, будучи частично виновным в этом, юноша сумеет как-то помочь. Или хотя бы просто поддержать. Или просто побыть рядом, чтоб самому не беспокоиться о том не перерезал ли тот себе вены. Лёша поворачивает голову и смотрит на руку, свешенную рядом с ним. Да, похоже, он снова резал себя, когда проснулся, а теперь вот они почти зажили, но всё равно так больно смотреть, что хочется зажать больное место рукой. Красота пурпуром расцветшая. Эти лиловые полосы на его бумажно-белой коже выглядят так красиво, что хочется очертить каждую пальцем. Коснуться. Почувствовать холод его руки, но всё-таки Лёша по прежнему не кажется себе достойным его касаться. Даже после всего того, что случилось кажется, если дотронется до такой белой кожи обязательно останутся следы. Красота белоснежная. Зато он может быть здесь. Если кто-то захочет навредить Каю пока он спит, Лёша сможет защитить. От кого? От чего такой тупой вообще может его защитить? Такое чувство что и самому рядом с ним безопаснее, а потому от звука его дыханья даже в сон клонит.

***

      Десять лет назад небо было чёрными, но от света фонарей снизу выглядело тёмно-синим и уже хмурилось, когда уроки в частной вампирской школе закончились. Дрянные подростки торчали позади бассейна. Место общественное, кто хочет может сюда подойти, но уже пятый ученик обошёл их стороной. Не то, чтобы их не любили, но боялись. Не потому что эти тощие змеи могли кому-то навредить, а потому что одна только их улыбка может как уничтожить репутацию и превратить учёбу в ад, так и окрылить и сделать счастливым. "Сделать Золушку Злошкой". Но это только со стороны, потому что сами они не ощущали себя какими-то отличными от других. Что такого? Разве не все могут молодого учителя "на ты" называть?.. Разве не все прогуливают уроки, раз уж родители могут обеспечить будущее? Зачем в три пота пахать, если всё итак будет сделано рано или поздно? Им по шестнадцать лет, не стоит надрывать спину раньше старости, чтобы добиться чего-то, чего за тебя давно уже добились.       Уроки окончены, но если он отправится домой, там снова будут делать мозги по поводу курения. Не сказать, чтобы это было единственной причиной нежелания торопиться домой сразу после окончания уроков (дома папенька и бог знает не решил ли сегодня устроить в гостиной скотобойню). Лучше он покурит пока. Здесь, конечно, тоже нельзя курить, тем более подросткам, но не этим. На удобной лестнице они стоят и болтают о каких угодно мерзостях кроме учёбы. Кириллу, чтобы «проветриться» знакомый одолжил свою толстовку и пока не вернулся он стоит в ней. Столько, сколько ему захочется. Он не одевается тепло даже зимой если мама не видит, ссылаясь на то, что вампиры не чувствуют холода. Но сам всё равно мёрзнет и приходит к тому большому смешному парню, который с ним рядом заикается, хотя по идее должен быть даже популярнее него. Спортсмен, на него девчонки только так вешаются. У спортсменов специальные толстовки с логотипом школы и худой юноша в этой огромной штуке выглядит как-то нелепо, но самодовольство всё компенсирует. Папенька не стал заморачиваться с подарком и просто дал денег и на эти деньги сын сделал себе татуировку в виде пульса на ключице. Мама убьёт, если узнает, но полные ужаса и восхищения взгляды одноклассников того стоят. Подруга передаёт ему недокуренную сигарету с ободком помады вокруг фильтра. 一 Ты ему нравишься. 一 Чё? В смысле? - Лениво зевает он. 一 Вот ему. - Она дёргает за низ висящей на нём толстовки, пока он глубоко затягивается. Чтобы покурить пришлось уговорить охранника уйти, так что эта сигарета ему стоила пять косарей. 一 В смысле нравишься-то? 一 Ну в прямом. Влюбился. Один из ребят, выглядящий как будущий уголовник даже сильнее, чем эти двое, разговора делано не замечает, играя на приставке, которую остальные могли бы увидеть только по телевизору. Кириллу не нравится, что у кого-то есть что-то лучше, чем у него, так что он сегодня сделает папеньке «глазки». 一 Он не пидор, ты хуйню говоришь. - Отвечает и суёт в карманы руки. Этот чел с начала года с ним здоровается, иногда приходит с ними курить, хотя и не курит, и даёт ему свою толстовку, потому что видит что хрупкий и маленький Кирилл замёрзнет. Наверное к связям хочет подлизаться. - Он просто терпила. 一 Пидрила. - Хмыкает подруга и зажигает новую сигарету. - Он мне сам сказал. 一 Ну, конечно... 一 Чё зыришь, зассыха? - Громко спрашивает девушка проходящей мимо школьнице и цокает по тротуару каблуком по школьным правилам слишком длинным. 一 Вообще-то курение убивает клетки мозга. - Заявляет та. 一 А занудство убивает клетки сисек. - Отвечает она и все трое начинают ядовито ржать, пока девочка убегает быстрее, натягивая лямки портфеля подальше вперёд. - Давай, чеши, доска. 一 Ты же сама себе сиськи сделала... - Замечает "приставка", прыгая по виртуальным многоэтажкам. 一 Ей тоже никто не мешает сделать. Кстати, Кир, могу посоветовать куда позвонить... 一 В каком это смысле? 一 Зубы твои… 一 Если бы мне давали по косарю каждый раз, когда я слышу про то, что у меня что-то некрасиво, я был бы бомжом, нахуй, потому что я идеален! — Раунд. 一 Блин… - Подруга хищнически смотрит на то, как выходят из ворот местная группа гимнасток. - Чё б такое спиздануть, чтоб отпиздили?.. 一 Чего они тебе сделали-то? 一 Мало ли чего. Тебе то вон отличник наш ничего не сделал! - Кивнула она в сторону выходящего из дверей школы старосты, который, увидев их, совершенно бесстрашно зашагал прямо к ним, а у Кирилла от одного только вида его рожи в мозгах началась диарея. 一 Я его переебу, если он подойдёт... - Произносит он почти ласково, но парень продолжает идти с воодушевлённо-одухотворённым лицом ебучей зануды. 一 Как вы можете заниматься вот этим у школы? 一 Почему бы и нет? Тебя забыть спросили. 一 Мы здесь получаем знания на которых строится мир. Проявите уважение. 一 Ну, загундосило, очко. 一 И что теперь, пошатнётся твой мир? - Кирилл устало выдохнул дым отличнику в лицо и только очки защитили его глаза. - Слышь, смойся отсюда нищеёб, горизонт заваливаешь. 一 Мои родители уважаемые хирурги вообще-то. 一 От слова хер. Я на туалетную бумагу больше трачу, чем твой папаша зарабатывает. 一 Закрой свой рот, Гречкин, ты не лучше меня! — Лучше. - Оскаливается он. — Я староста, и заслуживаю уважения. - Говорит и поправляет очки средним пальцем. 一 Говори это себе почаще, лошара! Я кончаю золотом. 一 Обиделся! - Усмехнулся Кириллов друг, отвлёкшись от игры на этот увлекательный спектакль «выбери рандомного лоха и скажи, что он тебя беднее». 一 Давай, давай вали, хочешь я тебе в кошелёчек надрочу? - Под гогот друзей он делает в воздухе неприличный жест, а одноклассник торопится прочь с покрасневшими ушами. Змея подружка снова недобро скалит зубы. 一 Как это тебе удаётся? 一 Удаётся что? 一 Всех педиками сделал. 一 Ты дура что ли, никого я никем не делал, тебе видится. 一 Да ты чё, мэн, не видел? - Включается даже до сих пор почти не отсвечивающий друг с приставкой — Он на тебя смотрит, как на порно-журнал. 一 Ебать, вы мерзкие, мультиков насмотрелись своих китайских.       Пока все трое отвлеклись, глядя вслед омерзительно покрасневшему однокласснику, из темноты что-то больно хватает Гречкина за ухо, так что он даже роняет сигарету и тонко пищит. 一 Так и знала, мелкий крысёныш! - По немецки грохочет у него над головой знакомый голос обладательницы самых острых в мире ногтей. 一 Доброй ночи фрау Гречкина. - Улыбается девочка непривычно вежливо, пока парень с приставкой заливается смехом, глядя на то, как мама утаскивает Кирилла за территорию школы. Нет ничего приятнее, чем видеть, как твоего лучшего друга бьёт мать. 一 Дурная старуха, что ты делаешь?! - Визжит юноша, которого, едва отпустив, женщина силой упаковывает в пальто, как маленького. 一 Я тебя не для того тринадцать месяцев носила, дрянь, чтобы ты курил ещё и без верха. 一 Сварливая бабка. - Морщится он, но всё же послушно шагает вместе с ней упакованный. - Мне же толстовку друг дал. 一 Давно ли женщина в триста тридцать лет считается старой? - Спрашивает она и берёт сына под руку. И рассматривает. Растёт не по дням, а по часам. Надеялась, что он больше будет похож на них с мамой и будет высоким, но унаследовал папин средний рост. 一 Я думал ты в Москве косметикой торгуешь. 一 Вернулась вечером. 一 Много продала? - Он поднимет на маму глаза и только сейчас замечает, что Спутник горит ярче, чем обычно. Наверное, завтра будет восход. 一 Конечно много, этот сраный эйвон разлетается, как горячие пирожки, когда я показываю им свой паспорт. - Протягивает она, будто с сожалением глядя на сына. - Ты так тоже сможешь… 一 Чего смогу? 一 Продавать сможешь хоть воздух. Ты вылитый дедушка. 一 В смысле? Лысый и фиолетовый? 一 Да ну тебя. Нет, ты на него в молодости похож. Вырастешь будешь точно копия. Увидели бы тебя в Альтенграбове, сразу бы полюбили. 一 Это хорошо или плохо? - Они шагают по тротуару, который хрустит под ногами снегом. Метель жуткая, так что даже охранники позади кутаются в одежду поплотнее, но Гречкиным до них дела нет, они всё-таки люди. Метель усиливается. 一 Герр Густав очень красивый мужчина, когда не отрезает евреям пальцы. 一 Ты сама видела? 一 Да нет, конечно, мне рассказывали. Мне было не до того. - Задумчиво произносит под кашель охранников позади. 一 Ты, вроде, тоже картины писала, почему перестала? 一 Мы познакомились с твоим папой. Когда это было?.. Ещё до перестройки вроде. Нехорошо тогда было. 一 Я слышал, что было много преступников. Ты тоже была, да? - Он выдыхает почти невидимый пар и как-то вдруг накатывает такое приятное ощущение. Кругом белым бело, так что и не видно, и кроме мамы ничего не слышно. Кое-где через снег продираются сияющие фонари и вьюга далеко воет в вершинах качающихся деревьев. Было бы страшно, не будь они сами страхом. Темнота их обнимает, а они идут, болтая и хрустя снегом. Всегда бы так с ней куда-нибудь идти. 一 Я сначала была так, для красоты. Типа сижу такая козочка, а если что-то случалось начинала бить. С моим бывшим мужем никто не любил спорить, меня боялись. 一 Папу тоже поэтому стали бояться? 一 Не могу отрицать. Знаешь, Питер тогда называли кокаиновой столицей, а папенька твой всем этим делом заправлял. 一 А ты заправляла папенькой? 一 Вот именно. Они говорили не «Гречкин», а «муж Гречкиной». Тогда все принимали, а кто не принимал, тот бухал. У нас такие люди закупались, что я даже говорить не буду… 一 Может, заткнётесь уже? - Бросает парень, недовольно оглянувшись на охранников, кашляющих позади, забыв, что говорит на немецком и они не понимают. Жалкие организмы. Надели на себя зимние дублёнки, а всё равно кашляют, как лихорадочные, тогда как господа одеты в тонкие осенние пальто и спокойно гуляют по метели. Что за глупость нанимать людей в охрану к пятым? 一 В самом деле, - соглашается Эрика и глядит на людей позади себя, а потом тоже вспоминает, что говорит на немецком, - вы нас отвлекаете своим лаем, валите домой. 一 Госпожа Гречкина, не велено вас одних оставлять. 一 Я велю оставить. Надоел. Моё слово тяжелее слова Севы. 一 Обещаем больше на кашлять. - Виновато произносит один из них, но хозяйка делает к нему шаг и только-только глядит в глаза, как они тут же, понурив головы, шуршат по снегу в сторону дома. Мама умеет даже без слов гипнотизировать. Говорят, это у всех приходит по разному. Кто-то позднее, кто-то раньше научается с людишками «общаться». Мама говорит научилась в сто лет, но юноше как-то обидно, что он в почти шестнадцать этого не умеет. 一 Так ну, мне это уже порядком поднадоело, конечно. - Задумчиво говорит женщина и прикуривает сигарету, прикрыв ладонью от метели. 一 Дай мне тоже. 一 Тебе рано. 一 Что тебе надоело? - Спрашивает Кирилл, сунув руки в карманы и рассматривает, как теряются в белом снегу две чёрные точки маминых охранников. Своих он прогнал уже давно, чтоб не видели, как он курит. Папа иногда такой глупый. Правда верит, что они с этими людишками в безопасности? Ну, ладно, что с него взять? Человеки не очень умные. 一 Что меня твоего папеньки прислуга ни во что не ставит. Где это, блять, видано, чтобы вампир в доме был ниже человечка? Ишь ты... 一 Почему ни во что не ставят? Может они, типа… Ну, как собаки к тебе привязались. Заботятся, охраняют. 一 Люди? Привязались? 一 Разве они не могут? Они ведь тоже, ну… Нам говорили на биологии, что они почти точно такие же, как мы. 一 Во первых я сильно в этом сомневаюсь, во вторых мне трудно поверить в какую-то там привязанность, пока между нами деловые денежные отношения, понимаешь? Они слуги, им нет до нас дела. Мы для них — живая Санта Барбара. 一 У нас же работает эта… Корейка. Она папе готовит еду с травками, о тебе заботится. 一 Правильно говорить кореянка. Она меня ненавидит. Просто мы обе в бога верим, вот и хлопочет, думает я ей премию дам. 一 Эйвоном? - Усмехается юноша и ловит языком снег. - Я тоже верю, но со мной она не говорит и сыну запрещает. 一 А тебе зачем с ним говорить? - Эрика затягивается и выпускает в небо густое облако, которое ветром тут же размазывает по чёрному небу над головами. Думает про себя, что она дрянная мать, нельзя приучать сына к такому. Метель завывает так, что гнутся ветки, вокруг ничего не видно и не слышно дальше нескольких метров. 一 Да не знаю, просто могли бы вместе поиграть в плеер… Вроде ему где-то года на четыре меньше, чем мне. Может она из тех, что считает вампиров грязными? 一 Скорее всего. И нечего тебе с людьми особенно дружить. Знаешь, что люди с твоей бабушкой сделали? 一 А как же папа? Он тебя любит. 一 У папы не было выбора, мой мышонок. - Она улыбается и гладит сына по голове. Это так мило. Она в его возрасте тоже «верила в единорогов» и представляла, что люди такие же, как она. Это как говорящий ботинок в детской передаче. 一 Как не было выбора? 一 Ну, как сказать… - Она загадочно улыбается, затягиваясь сигаретой которая одному только богу известно как не погасла от бьющего им в лицо снега, который они как бы даже не замечают. 一 Мы с ним встретились, когда всё было по другому… 一 Что это значит "по другому"? 一 Я думала что уже любила. Сильно любила, но тут твой папаша. Как в сериалах показывают — один раз посмотрела и подумала «хочу себе это». 一 Ты его полюбила? Человека, получается? Хотя, понимаю, раз он «приторговывал»... Я б за такое тоже полюбил. - Добавляет он уже тише, чтобы её позлить. 一 Ну типа того, да, но это по идее запрещено делать. В общем, он мне очень понравился, так сильно. Я даже испугалась. 一 Чего испугалась? 一 Не знаю. Не слышал? Труд сделал обезьяну человеком, а любовь человека обезьяной… Они такие ворвались, такие страшные и папенька твой. Я вижу, что он мне не ровня, что меня за такое из семьи выгонят. Необразованный, сиделый, весь в наколках. Такой, типа, плохиш. 一 Да, не то, что сейчас в костюмчике. 一 Я знала, что так и будет. Что он по головам пойдёт, чтобы в люди выйти, прямо как твой дедушка. Но тот чуть ли не с твоего возраста писал картины, сразу видно было, что он будущее Лувра. Он с Рубисом по кабакам гулял. 一 А его картины есть в Эрмитаже? 一 Кажется было что-то, но от него быстренько отказались, как это сейчас говорят у вас?.. 一 Отменили? 一 Типа того. Когда узнали, что он. - Она понижает голос, хотя из-за метели её итак слышно только вампирскими ушами Кирилла, одно из которых от её ногтей чуть посиреневело. - Что он у нас из этих… 一 А, понял. 一 Ещё и кровь человеческую ест. 一 Разве нельзя? Они же сами её сдают.       Эрика смеётся в голос, так что даже закашливается дымом. Наверное это и есть счастье, когда твой сын вырос в настолько хороших условиях, что даже не знает о том какие половину века назад устраивали возмущения, чтобы люди имели право продавать свою кровь. Не застал войну, блокаду. Люди варили суп из обоев, а вампирам есть было вообще нечего. Отец тогда выгнал её из дома, чтоб от голода не потерять разум, а она по помойкам ловила бомжей, бог знает как от гангрены не умерла. Хотели уже вернуться в Германию, но кто бы им это позволил. И теперь только благодаря ей сын живёт так хорошо, что ему совсем не обязательно питаться людьми, этим мусором. 一 Да, теперь это как бы легально наполовину… Они её свободно стали сдавать, пока не решили, что эксплуатация и теперь это можно в некоторых странах сделать легально. А у нас только подпольно. Но дедушке ведь и того мало, он не так воспитан. Людей тогда, что победнее, можно было просто просить. - И так она выделила последнее слово, что сразу стало понятно, что просили не без помощи гипноза, - Или просто всякую шпану собирать по улицам и убивать. 一 Вроде папеньки? 一 Да, да, вот вроде твоего папеньки. Вот я его и попросила. 一 Значит ты с ним всё-таки из-за крови? 一 Ну что ты, конечно нет. Я его полюбила. Знаешь, как это бывает?.. Всё перестало иметь значение, только он. 一 Не знаю. 一 Ну. Тебе ещё рано и слава Богу. 一 Мам, мне через месяц шестнадцать! 一 Рано ещё. Вот вырастешь и встретишь хорошую женщину... 一 Блин, не хочется. 一 Ладно-ладно, не хочется ему… Встретишь женщину. Вы полюбите друг друга и у вас будет семья. Хочу посмотреть на твоих детей. 一 Фу, мне эти все ваши приколы… Семьи там всякие, дети. - Он сиреневеет и прячет глаза, - Я тебя люблю, зачем мне ещё одна сварливая бабка? 一 Это не та любовь. Есть любовь родственная, есть романтическая, а есть семейная. 一 Я репер, мне не до семьи. 一 Школу сначала закончи. Пиздюк ты, а не репер. - Она снова цепко тянет его за ухо, и корчит недовольную мину, увидев в ухе прокол, который так и не зарос, потому что сын втихаря всё равно вставляет туда серёжку. 一 Старая ведьма! - Визжит он и отпихивает её руку, хотя ему совсем не больно. Так, скорее для театральности. - Заявлю на тебя в опеку. 一 По жопе получишь пинка! Ну-ка! Давай сюда жопу! 一 Так чего у вас с папой? 一 С папой. Людей раньше было, считай, законно есть, потому что законов не было. Вот я его и "попросила"… Я-то с ним по любви. Это он со мной из-за крови. 一 Что, в смысле? - Он даже повышает голос от неожиданности. 一 Чш-ш. - Она прикладывает к губам палец и смотрит сыну внимательно в глаза. 一 Я не знаю, любит ли он меня вообще и нужна ли я ему, но по идее если бы не была нужна, он бы не пошёл… 一 О чём ты говоришь, я не понимаю? 一 Ну, лучше тебе и не знать, мышонок. Короче, он мог уйти, если бы хотел, но теперь уже, думаю, не может. 一 Привязался? 一 Не знаю… Он меня любит, как любят воздух. Типа, он без меня заболеет, но не сказать, чтобы любил. Мне так кажется. Ещё он теперь меня чувствует так типа… Если я вдруг умру, он почувствует и пойдёт меня искать, чтобы дать свою кровь. 一 А тебе его не жалко? 一 Не жалко, Кирюша. Я не делаю ему ничего плохого. Он благодаря мне получил кое-какие связи. У него теперь дома живёт не кто-нибудь, а Густав Тойрер, это тебе, как в России говорят… Не шубу в трусы заправить. 一 Да его же просто выгнали из семьи. 一 Ну и что? И вообще я хотела назвать тебя Карлом, но папенька настоял. 一 Срань господня… 一 Не надо. Не надо имя господа упоминать всуе… 一 Мам, он сильный дяденька, он переживёт. - Вздыхает юноша устало. Как такая умная старуха, как она, может так сильно верить во всякую чушь, типа упоминаний всуе? Трудно, имея на руках информацию о бесконечно расширяющейся Вселенной, не верить в высшее, но едва ли высшему есть дело до таких мелочей. И тем более назначать высшему человеческие качества вроде слуха, бороды и обиды. 一 Всё равно. Вдруг он на тебя обидится? 一 Как обидится? 一 Не спасёт, если будет нужен. 一 Что же это за бог такой, что может так сильно обидеться на такую глупость? 一 Доброй ночи! - Перед ними вдруг вырастает семейная пара и Эрика от чего-то вздрагивает. Холодно что ли? Люди. Просто двое влюблённых, ничего страшного. Из-за метели она совсем не слышала, как они подошли.

***

      Он просыпается с глазами полными слёз и сам не понимает почему. Опять этот сон. Тот день. Всё было так хорошо, а потом темнота. Во сне снова душили. Кажется, он ещё чувствует как та женщина открывает ему рот и ломает зуб. Как этот звук раздался в черепе треском, будто от боли глаза лопнули. Всегда, возвращаясь в красную комнату, он испытывал только боль и слабость, но сейчас всё как-то иначе. Сон такой тягостный, тоскливый, но снова обрывается на «голове». Он напрягает сознание, расползающееся от него ртутью и всё пытается понять что там дальше было в том сне. Такое печальное. В темноте видит рядом с собственной кроватью что-то тёмное и спросонья не сразу понимает что это такое. Наклоняется и зачем-то потягивает носом. Чувствует шерсть и вдыхает. Тепло и пахнет вкусно. Будто крепким горячим чаем с сахаром. Запах наваливается на тело усталостью и уютом, так что снова хочется уснуть. Он запускает в шёрстку пальцы и втягивает носом, будто голодно. Хочется съесть это, но сил совершенно нет.       Страх крюком подстёгивает изнутри и заставляет подскочить на месте, как поджаренный. Какого он делает в моей комнате?! Как он посмел?! Яростный крик застревает в горле от возмущения, так что даже Вишну просыпается и в ужасе удирает. Кай готов сейчас же схватить пацана за шиворот и спустить с лестницы и, открыв, было, рот, замахивается, но замирает. И смотрит. Какой же идиот. Такой слабый и беззащитный мальчишка. Спит рядом и совсем не беспокоится о собственной безопасности. Мерзость. Занесённая для рывка рука дрожит и горло сдавливает. Почему блядёныш рядом? Он ведь уже не раз получил по морде, почему всё возвращается? Будто привязался, сраная сиротка. Он тупой? Он хочет сдохнуть? Хорошие мальчики всегда забирали трудовую книжку, когда Кирилл начинал вести себя, как сука. Сам же сказал, что он ему не нравится, так злился, когда обижали и отобрали телефон, чуть напополам не треснула его каменная морда. Эта тупость размягчает кости и заставляет задрожать на губах улыбку. Блять, что с головой?.. Он же ебучая прислуга. Прислуга всегда обманывает. Всё, что они делают, делается за деньги.       Кай скользит у него за ухом, зарываясь носом в волосах и путается пальцами в мягкой чёлке. Не понятно что творится в голове от его сраного запаха. Хочется нахуй оторвать ему голову, а мелкий щенок спит и даже не замечает угрозы собственной жизни. Охраняет. Нужно уволить его, чтобы больше никогда не видеть это ебучее маленькое личико, но… Разве это не отличная возможность отомстить?.. Кому отомстить? Они давно умерли. Поросли поганками. Он снова глубоко вдыхает запах и жмурится. Убьёт он пиздюка или нет, его гнилые родители всё равно никогда не узнают, так зачем держать его рядом? Зачем он с ним переспал? Боже, со слугой трахаться так противно, будто в опускаешься в болото, но так хочется, что не остановиться. Насколько же у него отъехала крыша, что в ней одновременно сосуществуют эти два понятия? Как может так сильно возбуждать то, что вызывает такое отвращение? Даже соски твердеют от его запаха. Как не покрылись шляпками плотных бледных поганок его руки, когда он только коснулся этого уёбища? Думал станет легче, если оттрахает, заставил даже сучкой своей назваться, но всё равно не отпустило. Что он ещё должен сделать? 一 Я был похож на цветок, да? - Шепчет почти беззвучно. Знает ли этот ребёнок, что цветы это половые органы растений и именно для того, чтобы размножаться они такие красивые? Вкладывал ли именно этот смысл в свои слова, когда говорил? Кай снова ухмыляется от того, какой этот пацан глупый, но, кажется, он и сам не слишком-то умный. Не собирался возбуждаться и вообще что-то чувствовать. Он хотел просто поиграть. Потому что кролика есть вкуснее, когда он живой. Просто ещё раз позволить пацану приблизиться, чтобы снова оттолкнуть, а потом ещё раз. Тот и сам понял, что хозяин так веселится и не загружал никого тупыми вопросами, но в итоге всё это уже перестаёт быть весёлым. Уже перестаёт быть смешно. Прикрыв глаза, Кай снова глубоко втягивает носом запах его макушки и тепло шепчет на выдохе, хотя мальчик этого и не услышит "Ненавижу тебя".       Что если за тем мальчишка и пришёл в его дом, чтобы отомстить? Знает ли он, что именно его, Кая, семью разрушили его родители? Знает ли он вообще о том что случилось тогда? Он застывает в темноте и смотрит куда-то перед собой, снова пытаясь собрать по кусочкам сон. Это был только сон. Так ведь? Он не мог позвать кого-то, не имея понятия о том, как это делать? Он не помнит почти ничего после «головы», поэтому не ответственен за то, что случилось после... Содрогнувшись от очередного приступа холода, он обхватывает руками собственную голову и прикусывает губу, чтоб не позволить себе плакать. Пока не закончил не считается.

***

      Темнота и забытье сменилась темнотой и какофонией ощущений. Только удалось прийти в себя — по ушам ударила тревога в голосе, звучащем неподалёку. Она же усилилась многократно от ощущения чего-то горячего и тяжёлого на лице, от чего он сразу обнаружил как тяжело дышать и попытался избавиться, но обнаружил, что руки скованы чем-то металлическим за спиной, а тело противно холодило. Рядом звучал голос матери, просящей отпустить и спрашивающей что им нужно. Когда очнулся не хватило мозгов притвориться всё ещё спящим. Все хоть раз думали о том как бы поступили, окажись связаны и с мешком на голове, все всегда представляют что будут делать если будут беспомощны. Кто-то даже думает как будет смеяться в лицо своим страхам и, как крутые мужики в фильмах, не моргнут, приняв пулю, нож или потеряв конечность, он и сам думал, но в реальности ужас парализует даже способность мыслить, не говоря о том, чтобы выдумывать супергеройские фразы.       Поэтому, когда очнулся и ощутил опасность, угрожающую собственной жизни, он едва не подскочил на месте. Ужас разлился по каждой клетке и парализовал тело тяжёлыми железными цепями и от жалкого, крысиного страха казалось он сейчас будет готов рассказать о папе какие угодно секреты, лишь бы его не прикончили. Прохладный холодок на коже заставил вдруг почувствовать что на нём нет одежды и под ложечкой начало сосать так сильно, что едва не стошнило. Что-то не так. Зачем похитили их обоих? Зачем раздели? Насиловать?.. — Что? - Выдохнул только, не понимая проснулся ли или всё ещё спит, потому что, открыв глаза, не увидел окружения. Он даже на секунду зажмурился, чтобы попробовать снова окунуться в дымку сна, которая сползла с него так стремительно, как стремительно спадает, если свалиться с кровати. Ужас, паника, непонимание, но рядом голос мамы и что-то страшно обезоруживающее, неумолимое. Казалось, если попытаться уснуть, он из этой реальности сможет спастись и когда очнётся всё снова будет, как раньше, но стоило подать признаки жизни, рядом зазвучал ещё один женский голос: 一 Очухался, поганка. 一 Что происходит? - Воскликнул он, вдруг понимая, что горячее и тяжёлое — это мешок на голове, от чего и не получалось нормально дышать и растерянность и непонимание происходящего усилило тревогу ещё больше, так что Кирилл сразу же снова, чисто рефлективно, попытался освободиться, но в шею тут же цепко впились чьи-то пальцы и рядом снова зазвучал голос. 一 Заткнулся и лежи молча. - Так твёрдо, безотлагательно, что на секунду даже забылось о попытках вырваться, будто от страха перед голосом всё перестало иметь значение. 一 Мама! - Выдохнул он, но пальцы на шее сжались крепче, так что всё, что осталось это глотать воздух через ткань надетого на голову мешка и сразу же начать паниковать ещё сильнее. 一 Давай, зубастая! Имя! - Велел кто-то ещё. Чей-то чужой мужской голос и происходящее разумом совершено перестало восприниматься, так что мозг отключился и место его всецело занял страх. Убогий, жалкий страх, о котором не рассказывают. 一 Отпустите! - Прогрохотал голос матери, будто ей не так, как Кириллу, страшно, и это чуть-чуть воодушевило, но резко прервался, будто кто-то ударил её по лицу, а в ответ сразу звучало почти ласковое. Если бы можно было назвать добрым голос, который в воспалённом разуме сразу превратился в голос чудовища: 一 Отпустим, вы только имя своё расскажите. 一 Зачем раздели нас? Порнуху будете снимать, животные? 一 Да кто захочет на вас упырей дрочить? 一 Нет! Мама, нет! - Закричал юноша через ткань, кажется, слишком тихо, так что сильнее накатило отчаяние и понимание: они не отпустят. Они не станут этого делать, если спрашивают имя. Сам не знал почему, но где-то когда то слышал, что вампирам нельзя рассказывать свои имена, но никогда не воспринимал это всерьёз, потому что, как ему казалось до сих пор, они все, итак, носят настоящие имена, но стоило услышать этот вопрос воздух в лёгких превратился в липкую болотную тину и стало понятно: нельзя говорить. Он не знал почему, но нельзя говорить. Иначе не спрашивал бы тот человек то, от чего мать, по документам Клара (и Кирилл даже никогда не задумывался почему), давно отказалась. 一 Мама не говори! 一 Сука, ты не понял что ли? - Спросила снова женщина рядом и сжала его горло ещё крепче, так что он закашлялся. Эта даже не пыталась казаться «добрым полицейским». 一 Рот свой заткни. 一 Тебе сказали, не поняла? Тупая? - Спросил голос и, пока говорила, пальцы чуть ослабили хватку, но вместо этого касались его шеи ногтями и на глазах уже начали скапливаться тёплые мокрые лужи, потому что казалось она этими ногтями могла ему вырвать кадык. Никогда собственное тело не ощущалось таким слабым и уязвимым. Никогда, облепленный охраной, как чешуёй, он не ощущал себя таким голым. 一 Либо своё имя говоришь, либо блядёныша своего! 一 Видите ли, госпожа Гречкина, - говорил мужской голос мягко, от чего казался ещё страшнее — Мы здесь для того, чтобы немного отрегулировать положение дел. Считайте нас, своего рода, Робинами Гудами. 一 О нет, вам наше богатство что-ли жмёт?! 一 Нет-нет, что вы! - Произнёс он слово "что", передразнивая её акцент. - Каждый выживает, как он может, мы же не звери какие-то, я знаю множество прекрасных богатых людей. 一 Блядей. - Поддержали его шёпотом скорее в шутку. 一 Что тогда? Что вам сделали женщина с ребёнком? 一 Ой, женщина с ребёнком, не прибедняйся, сука! - Зло воскликнула женщина и даже зарядила Кириллу пощёчину. 一 Убери от мальчика руки, die Spalte! 一 Вам об этом, конечно же, никто не скажет, но учёными ещё век назад было выяснено, что вампирское население планеты растёт в алгебраической прогрессии. Понимаете, что это значит? 一 Паразиты! 一 Ничего не понимаю, что это, блять, должно значить?       Кирилл слушал, но страшно было что-либо произносить под прицелом ногтей и маминому не забытому с «лихих» бесстрашию мог только позавидовать, но вместо этого от каждого ругательства только больше боялся за её жизнь так, будто за собственную. Они её связали, должно быть, ещё крепче, чем его, иначе его сильная и злобная мама их обоих там превратила бы в продукцию эйвон. От ужаса кружилась голова, а от головокружения тошнило. Иди ко мне. Сюда, прошу. Я клянусь своей душой, что ни слова больше не скажу дурного, если это закончится. Приди. Я не скажу плохого больше ни о ком. 一 Популяция вампиров слишком велика и продолжает увеличиваться. Видите, ваш сын. - Кирилл не видел, но готов был поклясться, что на матери тоже мешок по тому, как звучал её рыдания, а потому увидеть она ничего не могла. - Маленький вампирчик. А если бы ваш уважаемый муж не женился на кровопийце... Иди ко мне. Клянусь, буду хорошим. Я буду самым лучшим, если ты спасёшь нас. Обещаю никому больше не делать больно. Обещаю спасать всех твои детей, которых смогу. Обещаю славить твоё имя, если позволишь нам уйти отсюда. Приди ко мне. 一 Кровососке. - Уточнила женщина. 一 ...мальчик был бы человеком. 一 Я не паразит! - Всхлипнул Кирилл, и сразу зажмурился потому что, как и ожидал, получил очередную пощёчину под задранный мешок, а женщина ядовито сплюнула, больно ущипнув его за щёку. 一 Тьфу ты, какая кожа у твоего педика нежная, натуральная поганка. 一 Вампиры - вирус, госпожа Гречкина. 一 Да она и сама это знает, что ты рассказываешь?! - Поддерживал женский голос, пока обладательница всё ещё опасно касалась тонкой шеи ногтями, будто иголками. — Расплодились, людей зовут и выпивают, как компот, ублюдки. 一 Я не звала его! Сева не званый! 一 Да ладно, вам, госпожа Гречкина, будем взрослыми людьми. Вот у вас здесь... 一 Не трогай меня!…       Кирилл от звука удара даже съёжился, потому что если звучал удар, значит он её трогал, а значит становилось опаснее с каждой секундой и одному богу было известно как скоро они решили бы всё это закончить, а парень мог только пускать слёзы в отвратительную жёсткую ткань мешка; по видимому старого и пыльного; от ужаса и обиды. Он не слушал её. Он не послушался. Если бы не обидел бога, этого могло бы не случиться. Он всегда знал что у Христа на птичьих правах и должен был быть благодарен за то, что всё ещё ходит по этой земле, но был слишком глуп, слишком самодоволен и бесстрашен. Надо было слушать маму. Надо было молиться по воскресеньям, надо было стараться лучше и заслужить его любовь. Никто кроме самих вампиров не полюбит их и понимают это все всегда слишком поздно... 一 У вас вот здесь маленький шрам. Я точно знаю что за шрамик, уважаемая. Я такие отличаю. Это совсем не шрам. 一 Какое вам до этого дело? Вы хотите защитить Севу? У него охраны целая армия! 一 Нет, мы хотим защитить мир. От таких, как вы, но мы же не животные... 一 В отличие от вас. - Добавляет женский голос и Кирилл, пользуясь её потерей внимания, снова попытался вырваться, но женщина, придушив его крепче, приподняла и ударила его головой об пол, так что воздух застрял в лёгких и где-то в головокружении утонул мамин вопль на немецком «Не трогай его поганая русская свинья». Не думал какие глубокие раны вскроют на её душе эти страшные люди. Мамин голос звучал совсем чужим, яростным, сорванным. 一 Видишь, как сопротивляются? - Спросил мужчина у своей напарницы будто с усмешкой. Как они могут смеяться сейчас? 一 Дрянная поганка! - Ответила женщина сквозь зубы. - Ещё и фашистская! 一 Мы хотим всё сделать аккуратно, чтобы вам не было больно. Чувствуете запах, госпожа Гречкина? Это специально средство, чтобы вас успокоить. 一 Не заговаривай мне зубы свинья. - Выдохнула она остервенело.       Кирилл зажмурился и только тогда ощутил до тех пор мягко обволакивающий и такой усыпляющий, почти незаметный запах каких-то благовоний царящий там. Нет даже сомнений в том, что созданный для того, чтобы заморочить им головы и сбить со следа возможные поисковые группы. Тошнотворно сладкий и усыпляющий, обезоруживающий, липкий. 一 Почему вы реагируете так, будто это мы плохие? - Воскликнула женщина громко и кажется даже поднялась. - Мы-люди, слишком долго жили в страхе. Быстрее, выше, сильнее? По сравнению с кем? Вы хищники и вам самим это известно! А мы продолжаем нести в этот мир детей и бояться, что однажды они станут вашим ебучим обедом! Даже законники вас поголовно либо боятся, либо любят за подачки! Вы запугали весь мир, но вы не больше, чем побочный продукт радиации. Случайность! 一 Не мы выбирали свою природу. 一 Вот и не сопротивляйтесь естественному отбору!       Как бы для успокоения женщина сжала пальцы на его шее так крепке, что воздух будто застыл в глотке. Он мог долго без воздуха, как ему казалось, но на поверку от паники хватило всего пары минут и мозг стал пульсировать в таком маленьком и давящем черепе. Вздулись вены и рот раскрылся совершенно самовольно, будто губами попытался хоть глоток воздуха ухватить, а женщина давила и давила и не верилось как в человеческих пальцах может быть такая неотвратимая металлическая сила. Из глаз потекли слёзы, из распахнутого рта слюна, от нехватки воздуха заболели лёгкие, за ними рёбра и вся грудная клетка, словно пытающаяся вдохнуть сама себя. Всё тело и в этом теле каждая кость, каждая клетка наполнились этой болью. Он забился в руках этой боли, будто пойманная рыба, а она только навалилась на него всем весом, как бы прижав его к полу. — Дёргается блядёнок! - Заметила и рассмеялась, когда наконец отпустила его шею, а Кирилл под своим мешком, как ребёнок беззвучно заплакал от того, как близко была смерть и как недалеко она теперь отступила. Как страшно её рядом ощущать и как страшно не хочется умирать, но как здесь оставаться опасно. Казалось, он даже рад мешку на голове за то, что никто не увидит таким жалким и заплаканным его лицо. 一 Имя! 一 Мам, пожалуйста, не говори. - Взвыл он как подстреленный. Как же этой смерти не хотелось её отдавать. И самому отдаваться. Никого отдавать. До крика, до слёз захотелось, чтобы никто никогда не испытывал этого ужаса, чтобы никто никогда больше не умирал. — Вы сами посадили себя сюда. Это вы, а не мы чудовища, нечего плакать, госпожа Гречкина.       Юноша закрыл глаза и постарался унять в теле дрожь. Неужели они правы? — Страшно тебе? - Снова прозвучал холодный женский голос откуда-то сверху. - Ты сам и есть страх. Чудовище. Вам не обязательно пить человеческую кровь, вы без неё проживёте, а люди нет! Вы паразиты. Она обвиняет не в том, что пил людей, он не в этом виноват. Я виноват в том, что жить продолжаю, улыбаться, пока другие умирают. Я ничего с этим не делал. Я об этом никогда даже не думал. 一 Мой муж узнает где мы! Он почувствует если вы что-то сделаете и придёт. Сынок, ты слышишь, папа придёт! 一 Призналась, сука? Позвала его всё-таки, а! - с агрессивной усмешкой заключила женщина. 一 Вы не совсем поняли, мы не хотим защитить вашего мужа, мы хотим защитить человечество от вампиров. Почему вы плачете, будто мы какие-то злодеи? 一 А кто вы, по вашему?! 一 Я ведь могу просто заживо вас сжечь. Или расчленить. Могу сердца вам вырвать. Вы не умрёте, но вам будет очень больно. 一 Твари! - Наконец сорвался голос и Кирилл начал плакать в голос, но вырваться уже не пытался. Неужели бог их здесь оставит? 一 Малыш, пожалуйста послушай меня. - Позвала она и голосом этим непривычно ласковым и долгожданным ему прострелило позвоночник, и от того, как он любит этот голос стало ещё больнее. - Тебя спасут. 一 Пусть спасут обоих, мам, блять, не говори ему своё имя. - Надрывался в истерике, потому что казалось она говорит какую-то совершено безумную чушь. В его мире не было, не было такого. Убийства были, деньги были, но они с мамой от всего этого были так далеки... Неужели поэтому? 一 Если не скажет я начну пытать тебя мелкая поганка! 一 Не смейте! - Вскрикнула Эрика, как огнём обожжённая — Не трогай! 一 Я знаю, маленький засранец, кто ты такой. Мелкая поганка, которая обижает слабых и сочиняет стишки. 一 Я н-не… - попытался возразить, но вспомнил как буквально сегодня наехал на очкарика за то, что тот «слишком умный», но не потому что ненавидит, а потому что обиделся. Из-за какой-то глупости. Господи, какая же всё это теперь кажется глупость. Пару лет назад какого-то очкарика взяли на олимпиаду в Москву и стало так обидно, стыдно, ревностно, что не Кирилла, в классе считают самым умным, что злость до костей пробрала и стало видеться презрение в этих мудаках. Во всём вокруг и в учителях и в школе и в себе, и в них особенно. В том, как "умные" выглядят и как говорят и стало почти невозможно пройти мимо и не вдарить уроду прямо по очку. Если он курит это не значит, что он плохой. Если папа бандит, не значит, что он тоже. 一 Я же не плохой... - Бормотал он со слезами, но уже внутренне понимал, что заслужил всё это. Казалось что уже не больно. Головокружение воронкой затягивало в себя всё. 一 Ты поганка. Обижаешь слабых, думаешь лучше всех.       Этого не может быть. Так не может случиться. Он же только что, вот только что курил с друзьями у бассейна, только что было всё так хорошо. Все эти сраные проблемы, эти олимпиады и очечники, девчонки и популярность, так это всё было прекрасно, сладостно, светло, легко. 一 Сын, слышишь, всё будет хорошо. Ты только не прекращай верить. 一 Мам, не говори, им. Не говори ничего! 一 Малыш, он придёт. - Тут она перешла на немецкий, будто, чтобы не поняли эти люди и тараторила быстро-быстро, чтобы всё успеть сказать и Кириллу хотелось плакать и кричать и кричать ещё громче, чтоб не слышать что она говорит и чтобы глупая бабка не разбазаривала так просто свою жизнь. - Бог защитит тебя от всего, не переставай верить.       Он верил бы. Он бы в церковь ходил каждое воскресенье и даже бросил бы курить. Он в жизни не сжал бы кулака и никого никогда-никогда не обидел, если бы только прямо сейчас мог вернуться туда, где всего этого не было. Если бы вместе с ней мог отсюда исчезнуть, вот только даже исчезнув он не сумеет исчезнуть сам. От себя он не спасётся. 一 Заткнись крыса, говори по русски! - Вдруг зло, подобно грому на небе, донёсся голос того мужчины, который видимо решил больше не прикидываться. - Мы не какие-то монстры! Без вашего племени всем в мире станет лучше. 一 Он придёт, слышишь? 一 Подожди! Папа должен нас найти! Папа нам поможет! А если не папа, то наш бог. 一 Никто не поможет тебе мелкая поганка. Ты останешься здесь, понял? 一 Пожалуйста, сын. - Бормотала она и старалась сдержать слёзы, потому что уже точно знала, что не спасётся и точно же знала, что с этим Кириллу придётся жить до конца его долгих дней, а потому так сильно хотелось хотя бы сейчас попытаться вдохновить его, заставить уверовать, чтобы не было так пусто и страшно, чтоб не опускались руки, не чувствовал себя одиноким и беспомощным, чтобы дождался, когда вместе встретятся в раю и там будут гулять по метели вместе с Господом. Потому что только на него теперь надежда. Сева не успеет их обоих спасти и защитить её меленький, такой беспомощный муж не сможет. Лишь бы было кому защитить сына. - Поверь, мой мальчик. Он придёт. Дождись его и придёт. 一 Да никто ко мне не придёт! Пожалуйста, выживи и спаси меня сама! - Выкрикнул Кирилл так, что село горло и так, что получил по лицу чем-то тяжёлым и Эрика это слышала и вся уверенность окончательно растворилась внутри. Осталось только молиться. Отче наш... как там по русски... Сына спаси. 一 Пацан, ты сдохнешь здесь, если она не скажет. - Говорила женщина и улыбалась, будто весело, но поджала губы. Нельзя радоваться. — Это теперь твой дом. Твоя могила. 一 Не трогайте его! 一 Я говорила заткнуть свой поганый рот. - Остервенело выдохнула та женщина и, надавив пальцами ему на щёки так сильно, что едва не прорвала ногтями плотную кожу насквозь, и быстро сунула что-то холодное в рот. - Макс, сними с неё. Блять, мешок пусть смотрит. Боль казалась уже не такой отчётливой. Уже почти перестало быть больно. 一 Что ты собралась? 一 Не хочется по хорошему, сука. Посмотрим, как этот засранец будет с одним зубом кровь сосать. 一 Господи! 一 Я себе кулон сделаю, на удачу. - Произнесла и, крепко схватив зуб чем-то металлическим, резко ударила сверху. Так быстро, что юноша даже понять не успел. За криком и болью всё пропало и остались только боль и голоса. Почти даже страшно перестало быть. 一 Не трогайте сына! 一 Скажи имя и убьём только тебя!       А потом снова боль и кровь стала доверху заливать рот. Женщина, наконец, вытащила зуб из десны, а на его месте осталась одна только боль и горячая кровь, которую он сплёвывал, повернувшись на бок, и глотал, а она всё равно текла по подбородку и со слюной впитывалась в мешок. Страх стал рассасываться, пока Кирилл его совсем не перестал ощущать. Потому что казалось этот страх внутри. Так его много, что он в соки впитывается и ткани сбою питает. Кирилл и есть боль и страх. Мама от ужаса наконец всхлипнула и прокричала оглушающее и парализующее его неотвратимостью: 一 Эрика!       Когда она замолкла, не осталось больше и капли той веры которую она хотела подарить ему, потому что весь мир для него окрасился в красный цвет ярости, бьющий в глаза из под мешка, задранного, чтобы вырвать зуб и пока там слышался металлический скрежет, женщина, до сих пор сидящая рядом, отвлеклась на то, что происходит. А происходила трагедия в нескольких актах, потому что её муж, как ей показалось, со словом «Эрика», произнесённым громко и торжественно, вырубил вампиру ударом по голове. Она обмякла на полу, будто убитая, но, пока он взял с пилорамы острый топор, чтобы отрубить голову, тварь подскочила на одной только ей ведомой силе на ноги и метко, почти как змея, вцепилась ему в горло и так держала, держала, пока он падал, ронял топор, хватался за пилораму, за её волосы, но под её весом всё равно упал и ничего не успел сделать, поэтому, когда Инна сообразила схватить лежащий рядом клинок пальцами, скользкими от слюны и крови, когда в один прыжок оказалась рядом и, как вишню с ветки срезала голову с её плеч, её муж уже расслабился и, задохнувшись, закрыл глаза буквально в мгновение ока, а чёртова голова со сжатыми челюстями продолжала висеть у него на шее. Макс больше не открывал глаза. Она сумела только с истошным воплем оттолкнуть в сторону тело и пнуть, как футбольный мяч чёртову голову об стену. Боль застилала разум, так, что не было больше ни единой мысли, кроме этой боли, осталась только ярость, первобытная, алчная, так то Инна развернулась, взмахнув пожаром волос, чтобы сейчас же схватить вампирскую поганку и заживо на месте сожрать.       Обернувшись, она наотмашь взмахнула мечом и какую-то даже испытала эйфорию от ощущения столкновения лезвия с плотью и глухого стука, потому что больше не была хорошей. Поганка даже не вскрикнул, когда его кисть упала с руки, будто головка цветка срубленного косилкой. Он вздрогнул, но боли от того, что отрубили руку, кажется, даже не почувствовал. Он сам был болью. Поднял голову и тяжело, с дрожью, набрал в лёгкие воздух, а Инна застыла на месте. Дёрнулась, дохнула и окоченела. Не успела даже вскрикнуть. Вросла в пол, как статуя, потому что увидела два самых прекрасных на свете холодных сапфира. Больших и в полумраке отливающих розовым. Сапфиры приколотили её ступни к полу и от красного света засияли невероятным, почти малиновым волшебным свечением. Кровь текла по лезвию вниз, а она стояла и смотрела. Её девочек тоже было бы двое. Лина и Лиза. Они были бы такими же розовыми звёздочками. Она замерла ещё до того, как услышала голос и всё смотрела. 一 Стоять. - Выдохнул юноша и глядел на эту женщину взглядом пустым, нечитаемым, но как ужас прекрасным. Поднялся на колени, покачиваясь и продолжал смотреть. Теперь он мог видеть её. Рыжая и сплошь усеяна веснушками, сжимающая клинок и с пятнами крови на застывшем лице. Статуя мифической воительницы. Фурия воочию. В этом помещении зачем-то горел красный свет, будто свет войны, и всюду тянуло этими странными благовониями, но ничто уже не способно было угомонить в груди этого страшного сердцебиения и пустоты. Он смотрел на страшную женщину и говорил спокойно, будто велел стиральной машинке стирать и это было так естественно, потому что больше она не казалась ему живым существом. Не понимал, как это получилось. Но он знал, что делать и что она теперь — продолжение его тела, а потому все её функции это его голос. 一 Подошла.       Она подошла. Почти даже не дыша и не моргая. Всё глядя на него и опустилась перед ним на колени, а Кирилл продолжал смотреть на неё, лишь бы не увидеть того, что отскочило с глухим, уродливым стуком от стены и прокатилось через небольшую. комнату прямо к нему и возле теперь лежало. 一 Освободила мои ноги.       Она вынула из кармана тяжёлый замок и из него вытащила связку ключей, одним из которых щёлкнула у него на цепи, запертой на щиколотках. Она ещё слышала, чувствовала. Понимала что делает, но не могла остановить движений своего тела. Могла только, молча стиснув зубы, лить слёзы, потому что от обиды потеряла бдительность и не заметила, как пацан вывернул из-за спины скованные руки и теперь браслет одного из наручников он мог просто снять с запястья, из которого кровь всё лилась и лилась, но он не спешил, и в каком-то неясном состоянии разума взял браслет пальцами второй руки и сжал так крепко, как только мог, в слабой полубезумной идее попытаться остановить кровь. Он двигался ломано, будто вышедшая из строя механическая кукла и говорил так, будто пытался всю боль из себя отхаркнуть, но самое жуткое, что он не чувствовал боли и страха. Всё что было теперь это пустота говорящая его голосом. Живая тьма. Живая боль. 一 Ты… Сраное чудовище. - Он произносил слова так, будто если не скажет они ему на куски разорвут глотку. - Подними свой меч.       Она развернулась и, подняв клинок, снова села напротив него, будто собака, готовая служить, но никакой радости или ощущения власти, даже безопасности, это не вызвало. Его колотило, в нос била снова и снова резкая вонь вампирской крови и от неё слёзы текли нескончаемым потоком и на подбородке смывали собственную не останавливающуюся кровь. Рот у него был слегка распахнут, потому что от слёз нос заложило, потому кровь продолжала течь по подбородку, ключицам и груди. По запястью и по коленям, на которые он сложил скованные руки. Словно бы вторыми голосовыми связками он говорил, не вполне даже сам понимая что говорит, потому что ужас отнял мозги, он снова говорил, глядя в её глаза и видел сколько в них теперь ужаса, но ему не было достаточно. 一 Ты отняла любовь всей моей жизни, поэтому я клянусь. Я сделаю тебе ещё больнее. Она всё смотрела на мальчика, держа в руках клинок, чувствуя, как кровь течёт у неё из носа от истового желания сопротивляться, но никак не могла и мелко тряслась, надеясь, что он не спросит о том нет ли у них детей, потому что если он бы велел, она рассказала бы ему всё. Не были бы так крепко сжаты зубы, она откусила бы себе язык, чтоб не рассказать и не убить своими руками то малое, что от них с Максом осталось, но не иначе, чем само провидение помогло, потому что он наконец произнёс спасительно прекрасные слова: 一 Отрежь свою голову, поганка.       Она вдавила клинок себе в горло так глубоко, как только сумела, и упала лицом вперёд, так и не выполнив последний приказ до конца, потому что умерла прежде, чем добралась до позвоночника, а мальчик, совершенно выключившись, закрыл глаза, будто уснув, и глубоко потянул носом запах. Наклонился и уткнулся носом в шёрстку. Он столько раз пил кровь кроликов и кошек, что ощущение шерсти у носа почти как для собаки Павлова лампочка пробуждает желание есть. Он теперь тьма. Тьма недреманная, бескрайняя. Тьма токсичная и грибницами-корнями растущая. Перевернул, взяв зверя за волосы, и припал губами к огромной сочащейся полосе на её шее. Сначала просто пил, глубоко втягивая, жадно, снова и снова, такими большими глотками, что, проходя, они больно давили в горле. Пил много, никак не мог остановиться, пока кровоточило собственное запястье и только тогда в безумном что-то проснулось, когда, приоткрыв за трапезой глаза, полные слёз, увидел отрубленную голову. Она застыла с обнажёнными клыками. Вкус крови слабо достигал мозга и едва не отравлял его, но он больше не мог остановиться. Сил хватило лишь на то, чтобы бросить сорванный с собственной головы мешок ей на лицо и не видеть больше этого оскала. 一 Я н-не хочу… - Выдыхал трясущимися губами, но снова припадал к ране и снова бездумно глотал. Он пил и в каждом глотке содрогался от желания стошнить, но сдерживался, едва ли руками не удерживая рот закрытым, чтобы не стошнить, и снова пил, потому что чувствовал собственную смерть буквально руками. Ощущал отрубленными пальцами горячую, влажную тошнотворную смерть и так она мерзостна и страшна, что продолжал на одном лишь рефлексе насыщать организм, чтобы не отправиться туда, куда мама его не позвала. Она просила ждать. Он будет ждать. Здесь, пока не придут. Чудовище сказало, что он останется здесь, поэтому он останется в красной комнате. Только бы не пришлось выйти в реальность. Только бы не пришлось осознать что он сделал. 一 Не хочу. Не хочу, мамочка я не хочу… - Пробормотал, обливаясь слезами в этом красном свете и горячем, маслянистом запахе воскуренных трав, а потом снова наклонился к широкой ране в горле убитой, лежащей у него на коленях. Прижался губами и глотал, втягивая почти чёрную жидкость губами. Мерзостный вкус человека, её боли и страха, её ярости и алчности, её прошлого, её гнилой души. Всё никак не мог остановиться от того, какую страшную жажду испытывал и тем сильнее голодом сдавливало дрожащее тело. Становился почти каннибалом и от того снова хотелось тошнить, но себе напоминал что случилось, чтобы пить, а вспомнив, вновь хотелось плакать, и силы едва не оставляли, но оставался глотательный рефлекс. Он сжал пальцами её волосы, откидывая голову дальше и сильнее вжимаясь в кровоточащее горло, будто какой-то зверёк, питающийся молоком матери и сам себя в том отчаянно убеждал, что всё это сон, лишь бы не сдавила горло истерика и не полилась из него человеческая кровь обратно, иначе он бы не выжил. Он должен был оставить её в живых и пить снова и снова, чтоб навеки растянуть для неё этот ад, но пустота поглотила разум и сама его телом отдавала приказы.       Где-то там со слабым скрипом приотворилась дверь, но сразу же закрылась, а он посмотрел пустыми глазами, лишь бы не смотреть на голову. Какое-то существо, похожее на большой бесформенный ком осторожно юркнуло за дверь и теперь стояло там в темноте, глядя на его грехопадение. Он почти ничего не видел, но знал, что это существо смотрит на него. И с полубредом и полусном он отметил этот взгляд зверька словно запуганный, но восторженный. Красота молящая. 一 Ах-хах.. Не хочу… Я не могу больше пить. - Выдохнул он, рыдая, поднимая лицо вверх, будто с самим господом. Жестоким создателем, создавшим его таким. Кровь струилась по шее, огибая подбородок, стекала по синякам и мелким царапинкам на шее и на ключицы, а руки, сжимающие труп, трясло от великой и беспредельной его слабости. Вдруг согнулся пополам, поджав губы и содрогнулся всем телом, сдерживая рвотные позывы, но терпел изо всех сил, потому что знал — если стошнит, придётся пить снова. Такой стала для него эта ночь. Холодом и болью, пока их не нашли. Это слёзы, страх, мерзкий запах человеческой плоти и крови, запах благовоний и голод. И непонятное существо, нарисованное опьянением и ужасом, с блестящими глазами и короткими толстыми лапками. Глядящее на его боль так очарованно. А он даже не в силах был спрятаться. Слишком горько было и голодно, чтобы замечать в этом мире что-либо кроме того, что с ним происходило. Существо дышало, будто принюхиваясь, и где-то в тёмных складках головы виделось движение похожее на дёргающийся нос. Становилось так мерзко, почти стыдно от того, что оно его таким видело, будто понимало что он натворил, но не прекращало и всё смотрело. Смотрело, будто на Взрыв, не отворачивалось. Не считало его отвратительным и пусть даже не было ясно что это такое, ему от восхищения в блестящих глазах словно становилось легче. Он всё ещё вампир... Не беспомощная маленькая поганка, которая ждала пока кто-нибудь придёт спасти его.       Без сознания он продолжал несколько часов. Плакал и снова пил, борясь с желанием бросить. Убежать. Отыскать ещё тёплое мамино тело и свернуться рядом. Прижаться к ней и спать, в надежде, что когда проснётся всё это окажется сном. Уснуть и забыть об этом. О боли, об ужасе и горько-пряном аромате трав, осветить свою тьму. Забыть этот страх и вкус крови. Этой ужасной, горько-солёной человеческой крови. Забыть и маленькое существо глядящее на него из угла. Непонятное существо, нарисованное опьянением и ужасом, с блестящими глазами и короткими толстыми лапками. Глядящее на его боль так очарованно. А он даже не в силах повелеть ему уйти. Слишком больно, чтобы замечать в этом мире что-либо кроме того, что с ним происходило. Но то, что осталось от Кирилла не могло покинуть это место, потому что кто-то должен был прийти и в бреду и запахе трав так хотелось верить в собственное спасение, что он не мог уйти. Он придёт. Он придёт. Мысль зациклилась в голове её голосом, больше даже не достигая мозга. Он думал и думал в собственной голове Он придёт, но что это значит больше не понимал. Сколько бы не пил, всё ещё чувствовал, что умирает и умирать так страшно, что слёзы всё лились и остывающая кровь убитой лилась по телу, согревая от холода, окутывая в красноту и запах каких-то трав. Он откинул голову на бок, будто кукла с перерубленной внутри несущей нитью, и посмотрел в сторону на тёмное пятно в реальности, следящее за ним. Кровь стала густеть и засыхать на теле. Собственная уже остановилась, но голод не отступал. Где-то в стене солнечный свет скоро станет высвечивать тонкие щели и следы его крови изжигать с пола, как огонь изжигает смолу. Нужно было пить ещё. Почему-то казалось, что существо напротив разумно, поэтому севшим голосом он позвал, чтобы живая кровь никогда не заканчивалась. 一 Иди ко мне…       Медленно ступая, оно двинулось вперёд и по мере приближения в этом улавливались смутные очертания. Какие-то конечности. Какие-то глаза и мех. 一 Иди ко мне… - Повторил, когда существо вздумало остановиться и заметил, как отражается красный свет от хрусталиков, услышал, как тяжело оно дышало. Рассматривало юношу большими глазами, которые от красного света начали казаться жёлтыми. Это какая-то собака? Что будет, если разорвёт его сейчас?.. Почему оно на тьму смотрит так благоговейно?

***

      Так сильно он ненавидел, но так же истово он боялся, хотя видел их мёртвых собственными глазами, что потратил две сотни на взятки и ещё полторы на похороны. Чтобы знать где таится зло. Чтобы убеждать себя снова и снова в том, что взял ситуацию под контроль. Раньше видел и знал, один раз даже застал, как отец убивает людей и это было неприятно и тревожно, хотя и не страшно особенно. Просто противно и хотелось, чтобы он где-нибудь в другом месте этим занимался и брезгливо было садиться в то же кресло, где сидел ранее будущий труп, смотреть на нож для конвертов, который был воткнут в сонную артерию, ходить по ковру, который некогда был залит мочой и кровью. Но, хотел он или нет, после того, что случилось тогда чувство страха перед смертью будто атрофировалось за ненадобностью, как и многое другое. Внутренняя пустота поглотила всё, даже тело.       Поганка. Как он ненавидел это слово, до слёз считая себя слабым ничтожным паразитом, пока не увидел собственные похороны и не отпустил и "Кирилла" и "поганку". Чтобы увидеть, на влажной дернистой земле, со смехом и слезами увидеть собственными глазами, как выросли на их могиле поганки, будто твари высунули из земли пальцы, чтобы выбраться. А он теперь с этой их мелкой поганкой вздумал о боге разговаривать?.. Сумасшедший? Пьёт с ним, разговаривает, разрешает трогать. Пришёл, мелкая тварь. Столько времени он себе крышу чинил, а пиздюк пришёл и снова всё ломает, будто хочет к своей ведьме мамаше «под крылышко». Что происходит? Что с головой? Просыпаясь, он чувствует будто выходит из вытрезвителя и сам себе противный и стыдный пишет сообщение близнецам.       И для Лёши начинается совершено новое и совершенно удивительное время. Его вышвыривают из хозяйской спальни едва не за шиворот и отправляют в ссылку в подвал под опеку Марины и «поищите ему занятие», так что он и опомниться не успевает, как всё переворачивается с ног на голову. Кай перестаёт звать. Кай перестаёт приходить. Кай перестаёт на него даже смотреть. Кай не позволяет к себе приблизиться. Кай запрещает ему появляться в той части дома, в которой находится он сам и даже с близнецами об этом говорить запрещает. Надев шубу от Loro Piana, Кай в компании близнецов уезжает по делам и на себя позволяет взглянуть только издалека. А когда возвращается, Лёша хочет заговорить и только-только шагает в их сторону, но его сразу же вежливо оттирают в сторону будто от какой-то звезды, пока звезда в его сторону даже не смотрит и не прекращает разговора по телефону и так он и остаётся стоять посреди вестибюля, как брошенный пёс, не понимая, что происходит и от того хлопая глазами будто новорожденный. Что произошло? Как так вышло? Он попытался вспомнить тот вечер и по кусочкам собрать что именно мог сделать не так. Начальник снова угостил его выпивкой, а потом позвал за собой и Лёша сделал ровно то, о чём его попросили, так почему же теперь? С дрожью в руках он стал снимать с блокировки телефон по ночам, едва просыпаясь, потому что страшно было найти сообщение от Марины «Подойди ко мне за трудовой книжкой». Что он должен был сделать? Не сделать? Разве возможно этого было не делать?       Кай не выгонял и не подпускал к себе, пока не перестал выходить вовсе. Он перестал ездить на вечеринки, по делам, выходить на связь. Он заперся у себя в комнате и велел никому не приходить и это было страшнее всего. Он не ел и даже не пил, Лёше представляется только как он принимал наркотики там сутками, но даже близко подойти к его комнате было нельзя, потому что этаж был целиком перекрыт близнецами, но и тех в какой-то момент он выгнал и не позволял к себе приблизиться. Самым тревожным казалось то, что и собаку свою он оставил снаружи и не отвечал на звонки, но точно был жив. Лёша чувствовал.       Сыпались хрустящие листья, а дождь их снова и снова поливал, из леса приливами накатывал сырой молочно белый туман. Всё будто замерло в этой осени. Все будто замерли. Жизнь, готовая к зимнему замерзанию застыла в холодном и пасмурном воздухе, шуршащем умирающими листьями. Только в отсутствие Кая в жизни этого дома Лёша собственной кожей ощутил сколь велико и пустынно это место, где начальник столько времени провёл в одиночестве. Огромный и тёмный дом с заколоченными на втором этаже окнами, поросшим мхом жутким склепом и огромными, кривыми, будто измученными, деревьями, и на всей территории ни белки, ни мухи, ни птицы. Казалось, слышно, как подвывает сквозняк в коридорах четвёртого этажа и горничные поговаривали, что слышали скрип виселицы в галерее. Ветер гонял по территории листья, которые стало просто бессмысленно убирать от того, как много наносило каждый день и машины почти не ездили, так что листва покрыла ковром всё, но красочные они совсем не делали это место пейзажным и осень золотой. Выполняя поручения по дому и, периодически отлынивая, чтобы сфотографировать что-нибудь, юноша обнаружил вдруг, что над поместьем не летают птицы и даже из леса не слышно по ночам ничего кроме треска старых деревьев. Здесь вернулось отложенное было на задний план хобби — фотография, и этим Лёша стал заниматься куда чаще, но всё не мог и не хотел уйти в чащу леса очередным пасмурным днём, чтоб случайно не пропустить когда.       Когда… вся природа застыла, казалось, в том лишь ожидании — когда. Когда он выйдет? Даже хозяйка помрачнела и Лиза это чувствовала, а потому не щебетала у неё над ухом про новый альбом, которому брату уже протрещала весь мозг и едва не развела на серию слишком дорогих подарков с изображением подтаявшего масла. Но и это не смогло отвлечь его от того, что происходило наверху. А что именно происходило никто не знал. Подняться можно было только на третий этаж — библиотеку, кабинет Всеволода Егоровича и его спальню. Четвёртый этаж так же почему-то был закрыт, но не всё время и туда разрешалось приходить уборщицам, чтобы протирать пыль, но иногда, не закончив, они убегали оттуда и не всегда понимали зачем, а это дало аджуме Хын и Марине отдалённое понимание того, что Кай их гипнотизирует и прогоняет, а значит иногда поднимается по западной лестнице на четвёртый этаж и находится там, а значит не мумифицировался пока в шёлковом коконе собственной постели и не утоп в эмульсии из собственной крови, густеющей от веществ. Тут показалось и легенда о призраке мальчика взята не из воздуха, а с бледного, меланхолично медлительного Кая, на трипе бродящего по коридорам. Но, тем не менее, ожидание и «когда» сменилось вдруг новым. Когда пробудит посреди дня Лёшу ощущение того, как он скончался и когда снова придётся скрывать от окружающих информацию о том почему он чувствует его смерть. Но смерти он не чувствовал. Он вообще не чувствовал, потому что запретил себе сильно пугаться чего либо, чтоб не пробудилось снова это неуместное, чрезвычайное wi fi соединение с волнами вампирского сознания. Потому что он уже делал это на следующий день после того, как Кай пропал и собственной кожей и лёгкими, и желудком, и даже, будто, костями черепа ощутил далёкое, но отчётливое чувство боли, которую хозяин испытывал. Ни звука не слышно было с верхних этажей людскими ушами, но от чего-то госпожа Эльза получила сообщение и ему, как любящая жена сразу последовала и его неукоснительно исполняла. Хотя, этого просить не было нужды, потому что живущая в доме, полном прислуги, она, итак всегда носила специальные затычки и не слышала ничего, что бы там ни происходило. По началу решили было, что Гречкин младший планирует записывать новый трек, но главный фанат творчества 666 в поместье проверял обновления официальной страницы по два раза в день и ничего не происходило неделями. Публиковались какие-то мемы в его сторис, но, возможно это делал его менеджер. Тело наливалось тревогой.       Особенно страшным оказался прошлый четверг, потому что Гречкина старшего, наконец, достало поведение сына и, вооружившись близнецами и кем-то из собственных охранников, он поднялся на второй этаж. Там не нужны были и вампирские уши, потому что выбить тяжёлые дубовые двери не удавалось, зато удалось в упор расстрелять на двери северной лестницы замок и от звуков выстрелов почему-то расплакалась аджума Хын и страшно стало вдвойне, потому что каждому стало понятно — бояться стоит теперь не повторения, а кое-чего похуже. Например того, что Кай с третьего уже не спустится. Всеволод Егорович вломился на его этаж со своим охранников вампиром, которого задурить не удастся и устроил скандал, гремевший до чердака (парень, прочищавший трубу камина, там задрожал, как муха в банке, и едва не заработал клаустрофобию), но, поговаривают, что увидели тень под дверью и догадались, что Кай прислонился виском к замку в собственную комнату, чтоб, если и вышибли, то вместе с его мозгами, а потому дальше ругани старый бандит зайти не решился.       Удалось отвлечься и не уверен хорошо ли, потому что, решив не тревожить его какое-то время Юри, наконец, не выдержал и пришёл. А Лёшу его появлением будто отрезвило. Кот отыскал его, когда он сидел на скамье на веранде в надежде услышать что-нибудь из окна и Лёша его сперва не заметил. Сильно замёрз и как-то даже завис, слушая лес и глядя на свет обеих Лун. Лишний раз порадовался тому, какой замечательный фотоаппарат подарил Игорь, потому что оказалось он отлично снимает и ночью и задумался вдруг о том почему он вообще им помогал. Почему потратил столько денег ему на подарок, пока сам жил как нищеброд. Думал, пока не стало подозрительно тепло и не обнаружил, что его накрыли тёплым пледом, а рядом свернулся каким-то подобием клубка чёрный кот. Лёша унюхал в его термосе чай, а в настроении тоску, так что не выдержал и рассказал ему всё. Сам не понял почему, но так растаяло вдруг сердце, потому что Юри вдруг начал извиняться и извинялся (какая глупость!) за то, что был слишком настойчив. Испугался и Лёше стало ужасно стыдно, потому что Юри переживал всё это время за то, что спугнул его своей поспешностью и потому-то Лёша к нему теперь не подходит, но стоило снова услышать его голос и выпить его вкусный красный чай, всё встало на свои места и Лёша испытал ужасную вину и отвращение к самому себе за то, что происходило с Каем у Юри за спиной и потому решил было как-то завершить, не начав, их отношения. Но стоило коту появиться рядом и всё встало на свои места. Юри такой добрый и заботливый. Он не осудит и не станет смеяться, ему можно всё рассказать и Лёша рассказал про родителей. Он рассказал про то, что происходило в школе и даже про Мишу рассказал, а тот не осудил и потому-то и стало очевидным сколь глупо было сравнивать их. А Юри в свою очередь рассказал то, что Лёшу так удивило, что тоску на какое-то время буквально вышибло, - Юри двадцать три года. На пару сантиметров ниже и меньше, выглядящий, как одногодка и даже младше, он оказался его сильно старше. Но ласковый кот никогда не заставит чувствовать тот стыд или страх, которые Лёша почти всегда испытывал, находясь рядом с хозяином и совершено ни к чему прерывать отношения, которые не успели даже начаться в угоду глупым издевательствам избалованной крысы.       Снова стала чаще идти кровь, частые приступы астмы и даже днём Лёша стал просыпаться. И бродил. Он бродил по коридорам чтобы устать и снова уснуть, гулял в этих лиминальных пространствах, так что даже переставало казаться, что всё ещё не спит. Однажды показалось даже, что видел Кая. Видел собственными глазами и, хотя не спал, не был уверен что это реальность, потому что видел, но не чувствовал, а стоило попытаться подойти, он будто в воздухе рассеялся. Пару раз просыпался в местах совершенно не предназначенных для сна и совершенно точно не в тех местах, где засыпал, но врачу не хотелось показываться потому что пугала теперь возможность обнаружиться в этом мире охотником.       А Кай был в порядке. Не стоило беспокоиться. Кай стал наркотиками и наркотики смотрели мультики у себя в голове, и картины на стенках собственной черепной коробки. Погрузился во внутреннюю тьму красной комнаты. Он кормил своих медуз и слонялся по четвёртому, рассматривая картины Тойреров, поражался тому, какие восхитительные финты сознание с ними вытворяло, и как обрастали новыми ветвями деревья Люксембургских садов и вились вьюнами сучья на брёвнах Альтенграбовских домов. Казалось, мамины и дедушкины картины сплетаются сливаются, образуют общие сюжеты и разговаривают с ним, гуляющим там в собственных снах, улыбающимся и сочиняющим новые треки под вдохновение от их полотен, пока оболочка его от рыданий билась в конвульсиях и завывала на полу коридора. Он расширял внутри себя пустоту, он создавал пустоту, он выдавливал из себя всё, чтоб освободить место под новые яркие сны.

В своём хрустальном эфире на задворках реальности надломилась материя и там звучат голоса. И там звучит голос чудовища и, не желая упускать ниточку голоса, существо слушает его и на струнах этого голоса колеблется, потому что до смерти скучает.

      В сознании цветы разливаются в масло и раскатываются разноцветными бусинами в жемчуг, стягиваются в многогранных фрактальных соцветиях снова в бутоны, в грибы, растения и их соки, в плесени, грибницы, в клетки плоти животных и соты пчёл. Раскрываются в структуру древесной коры и снова стягиваются в водовороты голубых глаз. Раскрываются лучами снежинок. В разноцветных какофониях сладких, как карамель, тягучих нектаров из тонких, сверкающих шприцов, растягивающихся в дрожащие струны, и он на них сам - маленькая сияющая жемчужинка, переливающаяся перламутровым страданием белизны. Ибо что есть не страдание? Что есть жизнь, если не грех? Что есть душа, если не боль? Что есть реальность, если бы не сны? Что есть сны? Что есть красная комната, утопающая в сладких, удушливых водах, рябых от корабликов ползущих рыжих волос и островков маленьких солнечных веснушек? Что есть горечь, снедающая изнутри его сущность, кабы не мёд, льющийся сверху в капельках слёз возле врат в его мир? Маленьких озёр, пахнущих цветами душицы и лепестками венериной мухоловки. Как выглядело его лицо, когда таял его лёд? Как тонули в этих слезах его проклятые веснушки? Маленькие капли сверкают в свете лестничных свечей, изнутри гнетут злые и холодные воспоминания о том, как касаются жёсткие руки стеблей его нервов и на них произрастающих плотных белых шляпок, кои собой являют оболочку, которая просыпается и, перетекая карамелью по полу, находит у дверцы снова маленький поднос, а на нём новые и новые разноцветные плоды сияющих звёзд, которые он рассыпает, возжигает, воскуривает, вкалывает, питает новые сны. Вдыхает сияние звёзд и выдыхает млечные пути, разливается водопадами истерик, обрастает льдами вечной мерзлоты, но в эфире отыскивает горячее покрывало тёмной материи и в кармане её отыскивает жвачку и билет на проезд в автобусе. Она уже остыла, но в неё он бездумно кутается, силясь в свою темноту впитать ещё хоть каплю тепла. Гнилостные воспоминания жгут язвами изнутри его кожу, как его палец оказался во рту, как шёпот лизал ему уши, а сияющий пламень снова до пепельной пыльцы изжигает из сердца гнусь его касаний, обращаясь горячей теплотой ужаса. Он видел метку на ладони. Можно ли избавиться от неё, если прижечь сигаретой? Можно ли с собственного тела срезать её лезвием? Можно ли срезать с костей плоть, пропитанную его запахом? Можно ли вырезать из головы сердцебиение? Для чего твоё ёбаное присутствие вторгается в мою идеальную жизнь? Я не плохой. За что ты снова мучаешь меня? Он знает, он слышит, как бьются мотыльки о стекло лампочки. Сколь глупы маленькие букашки в своём желании сгореть и сколь больно от ударов дрожащей внутри нити накаливания, сияющей новыми воплями. Знал бы он что есть Кай — не пытался бы его спасти. Знал бы, что собственными жёсткими руками задушил внутри всё светлое, что оставалось и снова бросил в красную комнату. Кирилл поднимает глаза на экран своего смартфона. На это лицо. Он утыкается носом в тёплую клетчатую рубашку и глубоко вдыхает аромат жестокой опасности. Затянув покрепче жгут на руке, снова вкалывает в себя что-то тревожащее. Не зря учился столько лет на врача, потому понимает как можно себя вылечить. Нужно просто самого себя выдрессировать. Нужно тонуть в ледяной воде и видеть его лицо. Нужно тошнить от веществ и голода, и дышать запахом его рубашки. Нужно заставить собственное тело запомнить, что его присутствие - зло. Сотворить и внутри себя страданием вырезать параллель "Лёша=больно". Нужно позволить воспоминаниям о красной комнате затопить нижний этаж, который загорается от его присутствия.

      Существо слышало это впервые, но, кажется, уже сутью своей ощущало. Давно знало. Тело его ведало исходящую опасность. Рецепторы его улавливали жажду убивать, и от того столь проще снова слизать с подноса таблетку и, не запивая проглотить. Чудовище пришло мстить, но существо это знало. Существо было готово. Оно сумеет спастись, нужно только изгнать чудовище из собственных клеток.

      Чудовище в своей кровати слушает слабый храп сестры и видит долгие сны. Что-то происходит там над головой, но сколько бы он ни бился внутрь, Лёшу отталкивали, будто взбесившегося фаната. Красота потаённая. Он даже подраться хотел с одним из близнецов, потому что что-то в теле его звало туда, на второй этаж, а почему и сам не понимал, но чувствовал, что с Каем что-то плохое и он, Лёша, должен его спасти, должен его защитить, должен выскрести его из его скорлупы и высосать, как желток. Просит «Впусти меня», едва не рыдая, и разбивает руки о скорлупу в попытках пробраться, но всё это только страшные сны. Почему ты больше не искушаешь меня? Я больше тебе не нужен? С дрожью чувствует мешающийся с ароматами всего происходящего здесь, витающий и царящий над всем аромат вампирской крови, чёрной желчью проступающий между волокнами пола и стен. Холодный и горький, влажный запах его полужизни. Льётся ленивыми водопадами по лестницам и заполняет его до краёв. Красота манящая. Запах, заставляющий рождаться новые сны. Сладкий, зовущий аромат ужаса.