62. Сателлит

      Это не должна была быть какая-то важная история. Не должна была горничная закричать на весь дом так истошно, как кричат они только в том случае, когда находят в доме преступников новых жертв. Это должна была быть очередная удачная сделка. Не должна была перерасти в скандал. Папенька вообще не любит, когда что-либо в его доме похоже на скандал, потому что он человек слишком простой для тех сложных эмоций, что живут в людях, вроде его сына и покойной жены. И это его бесит несказанно. Могущественный и теперь неуязвимый он мог и может взять под контроль что угодно и кого угодно, но не стихию эмоций его жены, а теперь и сына, а потому, снова увидев её в его лице, просто стушевался. Он за то дьяволицу полюбил, что могла сделать его слабым, но эмоции сына только раздражали. И растерялся он, и испугался он, и в своих руках ощутил такую ярость и гнев, что на месте его чуть не прикончил, что решил сдаться без боя. Чтоб не наделать глупостей. Больше, чем уже наделал. Как он кланялся перед матерью девочки, как извинялся. Принял инвестором в действующий консорциум. Наследница сети клиник должна была родить от наследника «Деда Мороза». Вместе они бы не только обеспечили органами весь город, а могли создать из них с полдюжины новых людей, но всё испортили эти эмоции.       Это была его очередная невеста и одно то, что отец зовёт этих девушек его невестами уже достаточно говорит о нём, как и о его генах в целом. Наверное, от папеньки он унаследовал больше человечности, чем в том вообще когда-либо было. Избалованный и гадкий, тем не менее не лишённый эмпатии, Кай сразу ощутил, что что-то не так, когда пришёл к этой девушке. Кажется, её звали Аня или как-то так, но он достаточно гадок, чтоб не запоминать с точностью имена эпизодических персонажей в своей жизни. Она не смотрела, не говорила, не старалась завлечь, как некоторые другие и не проявляла вообще какого-либо дружелюбия. Забавно. Наверное, это человечность — чтобы не сойти с ума, чтобы не казаться самим себе инкубаторами, некоторые из них стараются придать хоть мимолётный флёр романтики их встречам. Не просто села/попрыгала/ушла, а попыталась его разговорить, будто о нём вообще нужно беспокоиться.       Для каждой из них это неприятно, хотя и часто прекрасная возможность, но они изображают постановку «порочное зачатие ради новой непорочной жизни» всего-лишь с одним парнем, а у него этих девушек было столько, что, как говорится, «мужики в гараже обзавидуются». Он не страдает и не радуется, для него это всё так пусто и бессмысленно, что он даже не притворяется перед ними никем. Он пустота, но эта пустота иногда будто огнём наполняется радостью в те редкие моменты, когда привычное, будто из камня высеченное выражение на лице папеньки сменяется удовлетворением и иногда чем-то даже вроде гордости, когда Кирилл снова становится отцом. Некоторые же «невесты» приходили, как на процедуры, и с ними ему было гораздо легче. Принял таблетку, всунул, высунул, вроде и не сделал ничего, а уже отстрелялся. Пустил от грибницы новый корешок. Но с прошлой эта сильно контрастировала. Прошлая, игнорируя то, что они должны лишь создать плод, пыталась заговорить, пыталась подружиться, но он не ощущает себя человеком в такие моменты. Существом с мыслями и желаниями, тем более к этому моменту уже действует маленькая таблеточка с ананасом в очках, «трефами» или улыбающейся рожицей. Но девушка до «той, которую, кажется, звали Аня» была нежная, ласковая, рассказала, что слушает его реп и видела его на выставке. До слёз довела. Так неожиданно неприятно было поведение той, которую, кажется, звали Аня. Сцепив зубы, она ждала, пока он разденется. Не позволяла себе даже дрожать, но в тот момент, когда он собирался лечь сверху, не сдержалась и буквально сбросила (вот это силища) его с себя и без внимания это не осталось. Он не человек и не вампир, он только даёт семя. Речка, деревце, солнышко, что угодно, никак не человек, но насиловать он не будет. — Девочка просто строптивая. - Улыбается её мать, отставляя на блюдечко чашку. Они пили чай в кабинете отца и Кай себя вдруг ощутил здесь каким-то недоразумением. Вломился в кабинет в одних этих убогих брючках и рубашке, которые из такого сорта шёлка, что по ощущениям неясно одет или раздет. Почти раздетый, растерянный и беспомощный под взглядом отцовских глаз и улыбкой матери этой женщины. Девочки. Даром, что по двадцать три года, ни Кай, ни та испуганная; которую, кажется, звали Аня; не ощущали себя взрослыми людьми, оставаясь в доме родителей не потому что богачи не способны на самостоятельные решения, а потому что не всегда имеют возможность избавиться от родительского крыла и принять хоть одно ебучее самостоятельное решение. — Она не хочет. - Произнёс он тихо и сам себе показался глупым малышом, который пришёл рассказать родителям про монстра под кроватью. Она на него глядела, как на чудовище, а он так старался хотя бы для самого себя им не быть. — Может, тебе стоило бы быть с ней поласковее? - Спросил хмуро отец. - Всё-таки ей ещё быть матерью.       Какая же мерзость. Кирилл ему не уставал поражаться. Эта отретушированная скотоводческая забота. Папенька Человек с большой буквы. — Нет, дело не в этом, она просто... — Дело в том, что «***точка» - Непереводимый набор звуков. Спутник знает как там она называла в курином бормотании свою дочь. - У меня с мальчиками ещё не ложилась. — Она ещё и девственница?! - Вскрикнул он настолько, насколько позволило от «очкастого ананаса» мутное сознание, но следующее мерзость так распалило, что и оно скоро кануло в пустоту. — О нет! Нет, нет, конечно! Мы избавились от «препятствий» в нашей больнице. - Улыбнулась мадам, а у Кая от этого под рёбрами заледенел воздух и трещинами инея покрылись лёгкие. «Избавились от препятствий». Она сказала это с улыбкой доброй полной тётушки с коробки молока, что уже совсем не верилось в то, что люди действительно могут с вампирами быть одного вида. — Почему вы так?.. - Пробормотал он севшим голосом, потому сколько покровительственно обезличивающей, искусственной заботы было в том, как говорила мадам о той, которую, кажется, назвала Аней; что это было слишком похоже на папеньку. — Потому что деточки очень часто похожи на первых партнёров, не слышали, Кай? — Вы… — Ну, боец? Слыхал? Хотят, чтобы на тебя был похож ребёнок. Тебе сделали комплимент. — Вы вообще..? - Говорил он и осёкся, чтоб не сказать «люди» и не получить по лицу. В прошлый раз папенькин перстень по скуле так прошёлся, что пришлось забить шрам татуировкой. — Не бойся, юноша, девочка сильная, потерпит. — Видите, какой он джентльмен? - Ворковал отец, а Кай запустил пальцы в волосы и сдавил голову, будто пытаясь удержать на месте съезжающую крышу, потому что снова вспомнилось «Почему вы считаете нас злодеями» и как его держал за плечи один из близнецов. Они все чудовища. — Мне научить тебя, как быть мужиком, сын? Сам не справишься? - Уже с некоторым раздражением говорил отец, осторожно глянув на посетительницу, потому что явно не желал упоминать так же тот факт, что с «твоими шмарами у тебя всё отлично работает». — Она не хочет секса. Я не стану её насиловать. - Произнёс он слабо, потому что в собственные слова не верил. Потому что он, как отец, такое же чудовище. — Не сомневайтесь, юноша, она счастлива. - Заверила женщина и отправилась поговорить с девушкой около пяти минут за которые оба: и парень и его отец постарались сделать вид, что не знают что происходит в гостевой комнате. Особенно Кирилл, уши которого способны ловить звук иголки, упавшей на пол в подвале. — Пап, ты хочешь и сейчас меня заставить? Он чудовище, а потому заслуживал всего, что с ним делают. Заслуживал слышать, как колотят ту девушку и заслуживал себя ненавидеть за то, что сделает то, что требуют; потому что так страшно жить в пустоте, как радостно знать, что папа рядом, гордится. Только она не заслужила. — Я хочу чтобы в мире было больше вампиров. Я хочу мир полный одних только вампиров. Разве ты сам не хочешь? Монголоиды, европеоиды, негроиды и все вампиры. Вы бы не были больше каким-то отклонением, мутацией. — Я не считаю себя отклонением. - Как всегда ненавидел себя и брезговал внутри собственных родственных чувств к этой хладнокровной твари, но как же всё равно любил. — Зато другие считают. — Хочешь сказать, это беспокоит тебя? Что считают другие обо мне? — Не воображай, будто я стыжусь тебя за это. Ты дал мне множество других поводов стыдиться. — Пап, я не хочу, - дрогнувшим и, наконец сломавшимся голосом выдавил из себя слова, зазвеневшие в горле разбитым стеклом, - я не хочу против её воли, - хотя и знал уже, что сделает.       Потому что заедаемое таблетками сохранилось и никуда не уходило ощущение себя пленником, хоть и был на успешном пути убеждения себя в обратном. «Зато не одинок» уже не спасало. Спасало понимать, что заслужил. Спасало сбрасывать в пустоту всё, что мог бы назвать собой. — Ты молод, туп и пьян. Ты плохо понимаешь, что на самом деле тебе нужно. — Отец, я почти три года жил без тебя! И без... неё. - Ему даже слова «мама» произносить тяжело, но отец либо не замечал, либо старался не замечать в нём этой слабости. Не верилось, что его дитя может быть таким ничтожным слабаком. Сева, кажется, такого впервые ударил, когда у матери ни титьке висел, как он мог такого любить? — Не гони. Ты никогда не жил без меня. Учёба, слуги, дом, всё это оплачивал я и я даже не требую от тебя благодарности, хотя мог бы. — Да блять, пап… Я знаю, что мне нужно и вот это мне не нужно. - Сказал и вздрогнул от очередного донёсшегося всхлипа. — Я говорю о том, что один ты жить не умеешь. Я жил один. Я собирал окурки из пепельниц, чтоб скрутить сигарету и питался пустой гречкой. Забавно, да? Я знал, что такое настоящая жизнь. Эта жизнь, - он оттянул брючину, показывая на щиколотке шрам от выстрела, - эта жизнь меня сделала мужчиной. А ты жил под крышей и лишь потому, что не было нужды, ты не касался этой жизни. Не слышал этих людей. Ты не знаешь, что на самом деле думают о вампирах люди… Глупые люди. — Поэтому ты заставляешь меня спать с ними? — Я тебя не заставляю с ними спать и даже заниматься сексом. Оплодотворением. — Значит, по твоему я буду счастливее от этого? По твоему хоть кто-то будет? — По-моему невероятно, что я единственный, кто додумался до такой здравой вещи, как мир полный вампиров. — Завязывай, блять, играть в бога, быка осеменителя, короля, или в кого ты там играешь… — Мужчину. Я не играю, а делаю то, что сделал бы мужчина - забочусь о благополучии сына. — Хуелучии! — Кроме того. Может ты и сопля, но родился ты с парой яиц и воспользоваться ими для тебя одна из немногих возможностей тоже стать, наконец, мужчиной. — Я понял. - Выдохнул он беспомощно, чтобы не разрыдаться и перед папенькой ещё больше не унизиться, когда в комнату вернулась госпожа и грациозно уселась обратно в кресло. А Кай вернулся к той избитой, которую, кажется звали Аня. Такой же маленькой и напуганной, как и он сам, и даже в постели под наркотой, которой он и с ней поделился, казалось, что родители рядом. Казалось, их как породистых пекинесов случают и страшно подумать, что с ними сделают, если сука не ощенится. Казалось, папенька и та ведьма с лицом доброй тётушки друг об друга через детей трутся, чтобы, Шар знает, каких сотворить кошмаров.       Они не ненавидели друг друга. Они не хотели друг друга. Они не хотели ребёнка. Та, от наркотиков ослабшая, которую, кажется, звали Анна, плакала всё время до, во время и после родов, так что мать настояла на том, чтобы переехать с дочерью в поместье Гречкиных до тех пор, пока не повзрослеет ребёнок. Казалось, те двое этими двумя играют в семью и в «Кене» хотят вызвать не отросший отцовский инстинкт или счастье материнства в той, у которой даже не появилось молоко, и которую, кажется, считали Барби. Её слёзы вскрыли в душе затянувшиеся язвы и сколь бы ни был улыбчив, он как никогда понимал сколь малое значение имеет он и его желания в этом доме. Для этого человека. Для самого себя. Пленник. Живая тестикула. Равно, как эта девушка для своей матери — яйцеклетка. Но всё же лучше чем совсем без него... Она не ходила по дому и не общалась с прислугой и лишь однажды согласилась встретиться с отцом ребёнка, когда родила. Глядя друг на друга и на дитя в колыбели двое пленников держали боль и оба друг друга понимали и оба не могли даже взглянуть другу другу в глаза. — Могу ли я назвать её? — Ты выбрала имя? Она подняла на Кая глаза, кажется впервые за всё время их знакомства и впервые же чувствовала толику прощения. — Вампиры убили моего отца. — Люди убили мою мать. — Это наша общая Печаль.       В лучах Восхода, как слива лиловая она лежала в кроватке и почему-то осталась одна. Видимо, её нянька отлучилась на минуту, но никто не смел бы помешать ему навестить своё дитя, так редко он это делал. Матери она точно не была нужна, а бабушке не более, чем удачная сделка. Никогда Каю особенно не хотелось рассматривать младенцев, но это был первый раз, когда решил взглянуть. Печаль ещё не открыла глаза, но уже будто всё понимала. Одутловатая, будто распухшая от лишней кожи, которая с возрастом должна растянуться, с кажущимися чертовски большими по сравнению с телом ушами и торчащими из приоткрытого во сне рта молочными длинными, но пока тупыми клыками. Похожая на меленькую летучую мышь. Она не плакала, не болела и не исследовала мир, будто про него поняла уже достаточно, чтоб не желать в нём находиться. Фиолетовая реинкарнация Будды, постигшая в одной этой ипостаси и за один этот месяц жизни больше истины, чем все они вместе взятые. Потому-то, наверное, он даже не испытывал вины, когда поднял её на руки. Прохладную и почти не шевелящуюся, не издающую звуков тихую Печаль. Он надеется, что она поняла бы его так же, как его поняла та, от слёз обезвоженная, которую, кажется, до сих пор зовут Аня. Он надеется, что хоть одна из религий не ошибается и девочка действительно родится заново в мире, котором её любят и ждут. В мире, где не будет болью для двух маленьких детей. В мире, где её родители не будут заперты в гнёздах своих родителей или не запрут в гнезде её саму. В мире, где к её созданию непричастен тот, которого, кажется, зовут Пустота. Поэтому он отправил её в путешествие, осторожно и быстро, как яблоко прокусив мягкий череп, чтобы навсегда уничтожить свою предательски человечную, но всё-таки чистую и почти непорочную маленькую Печаль.