62. Сателлит

      Они вышли на улицу из тёплой темноты, скрипнув пружиной входной двери. Всё кругом было заметено снегом, так что казалось вокруг одна только белая пустота, как на Спутнике, и они шли по ней вместе, пока казалось они уже умерли, но было не страшно, а так спокойно от этого, будто сам не заметил, как уснул вместе с нянькой у камина и вовсе никуда не ходил. И он проснулся. Прикрыл в тёплой дремоте глаза, поплотнее укутался, слушая тихий ведьмин храп и треск тлеющих углей. Поднялся, взял на руки сестру и вышел туда в молочно-белый беззвучный мир. А потом ещё. Так проснулся несколько раз, снова и снова и правда обнаруживая себя глядящим на угли и снова и снова приходилось заставлять себя подниматься. Было страшно, но мама поцеловала в макушку и сказала они поздно вернутся, так что не удивительно, что их так долго нет… Казалось, он сможет погрузиться в реальность, в которой правда верит в это, если снова уснёт, веря в то, что они вернутся. Не хотелось идти, хотелось верить, но он вставал и шёл, потому что было тревожно, а потом просыпался снова. Непонятно, как вообще умудрялся уснуть с такой тревогой.       Понял, что на этот раз всё по настоящему, когда через несколько слоёв тёплой одежды и каких-то шарфов, и платков, ощутил холод, и как этот холод начал агрессивно кусать лицо. Надеялся, что сестра этого не чувствует и отправился вдоль дороги. Вдоль насыпей и скрюченных фигур заснеженных деревьев. Белые сугробы, белое небо и крыши домов серебрящиеся и сверкающие в свете болезненно голубого чудовища, со стороны кажущегося таким спокойным, безопасным и почти хрупким. С укоризной глядящего на планету, в мучениях породившую его. Там, через занесённый снегом огород, кажущийся сейчас бесконечной пустошью, находился небольшой гараж, где папа пропадал в выходные. Издалека в темноте он казался огромным и даже жутким, хотя мальчик был там бесконечное количество раз. Только что успокоилась метель и кругом ни намёка на жизнь, только белая пустота и дома с запавшими стеклянными глазами, а справа большой и страшный лес. Кто-то говорил, что за этим лесом страшный дом, а в доме страшные чудища. Ничто в этой ночи не было похоже на живое, кроме двух, с хрустом идущих. В тревоге этой знакомое здание чудилось каким-то чужим. Посторонним. Издалека казалось его прорезает изнутри, как в фильмах ужасов, красная угловатая полоска света, будто дверь это рана на металлической плоти. Свет показался странным, потому что зимой отец почти никогда не ходил сюда, но с тем же зажглась небольшая надежда — папа внутри. Такой же, как они, живой против этой смертной белизны. Может, в живом, красном свете снова проявляет фото со старого фотоаппарата? И мама тоже с ним? Мальчику всегда нравилось смотреть, как папа занимается фотографией, было похоже на какое-то ведьмино заклинание, хотя все давно уже пользовались «цифрой». Было страшно, а касаться голой рукой металла входной двери ещё и обжигающе больно, но он собрал всю свою храбрость в это усилие, чтобы осторожно, чтоб не впустить свет Спутника и не засветить снимки, проникнуть внутрь и затаиться в темноте. Прижать тёплую и тяжёлую сестру покрепче и убедиться, что она всё ещё спит. И тогда волшебство закончилось. И тогда волшебство началось.       В красной темноте в нос бьёт резкий и густой аромат, настолько явный, словно осязаемый, что почти целиком перекрывает другой, царящий всюду и покрывающий здесь всё влажной вуалью. Чёрные пятна, какие-то груды, тёмное зарево страшной тишины, как искрами полнящейся краткими вдохами - всхлипами, будто бы плачем. Он думал здесь спрятана жизнь. Но здесь всё кажется каким-то более мёртвым, чем там. Он глядит перед собой и пока не понимает что видит. Здесь не то аморфное, величественное ощущение смерти, что там снаружи, здесь будто поселилась червивая и скользкая её истинная личина. Она смердит кровью и продуктами жизни, она полнится следами ярости в отражении лежащего на полу серебристой полоской меча. Без ножен и не зажатый в крепких пальцах, он кажется собственным жалким призраком. Голубые глаза изучают происходящее с пустым любопытством дитя, не понимающего того, что видит. Здесь смерть в её мерзком, искреннем обличье, для ребёнка слишком чуждом.       Посреди жара и густой смеси запахов там, впереди, глаза отыскивают этой смерти ядро. Какое-то странное и столь космическое, что не верится. Что-то очень болезненное, пульсирующее, доносящееся отвратительным хлюпаньем, опасное, дурное. Вспотевшее и слезоточивое. Будто в лепестках черноты - створках огромной раковины этого здания, в самом центре маленькая жемчужина. Содрогается, будто пульсируя и всхлипывает. Готовится к какому-то катарсису. Лёша крепко прижимается спиной к стене и жмётся глубже в темноту боясь того, что может случиться. Страхом медленно сдавливает горло, но его же место занимает какой-то непонятный, тревожный восторг. Слишком грандиозно то, что он видит. В кровавой черноте вокруг эта белая фигура кажется маленьким Спутником. Эфемерным, но физическим, осязаемым порождением греха. И презрением к злу, породившему его, он так же полнится и плачем во тьму исторгается. Хочется спрятаться, но и взгляда отвести невозможно от боли столь чистой, добела раскалённой, первобытной и в мощи, и уязвимости своей совершенной. Нежный бутон раскрывается лепестками боли и боль эта так прекрасна, что солью начинает жечь глаза. Бутон разворачивается и раскрывается. Расправляются его тонкие лепестки и оказываются похожими на человека, только слишком красиво, чтобы быть человеком. Оно очень белое и на фоне этой белизны так ярко и остро выделяется кровь, льющаяся вниз. Оно смотрит перед собой, зажигаясь в темноте слабыми розоватыми бликами. Судорожное и болезненное, оно шепчет что-то в темноту и снова сжимается плотным белым бутоном. Зарывается в чём-то лепестками-пальцами. Страшное, как в ночных кошмарах, но такое уязвимое, что ноги врастают в пол и бежать не хочется. Внимательнее мальчик всматривается в тонкие пальцы, и с тошнотой к глотке подступает омерзительная догадка. Там через кровь и спутанные волосы, сквозь бледные пальцы на него смотрит знакомое лицо. Застывшее, как кукольное. Он не вскрикивает и даже не содрогается. Оно парализовало его страхом. Оно околдовало его красотой. Боль расцветает внутри вспышкой такой бесконечной силы, что едва заживо не хоронит под собой сознание, но ощущение в руках сестры остаётся спасительной соломинкой «Нельзя терять сознание». Он продолжает стоять, а пейзаж заботливо подёргивается прозрачной дрожащей пеленой горячих слёз, но взгляда он уже не может отвести, потому что оно кажется собственной материализованной болью. Оно глотает и кашляет, плачет и с хрипами всасывает в себя воздух. А потом поднимает голову и наконец замечает его. От боли и крови лицо его искажено страданием. У него острые уши похожие на лепестки лилии. Оно смотрит и по лицу текут такие же, как его человечные, и в полутьме бриллиантами сверкающие слёзы, а по обнажённым в оскале ярости зубам течёт кровь со слюной. Оно прекрасно. Это и есть боль. Живая, взывающая к создателю своим плачем и глядящая на мальчика. Живое страдание, распахнутое перед ним сияющей лилией. Его собственная боль. Сглатывает и выдыхает шёпотом, треснувшим звоном горечи «Не хочу». От чего так страдает его красота?.. Лежащая на его коленях женщина в ореоле языков пламени, слипающихся от крови, продолжает глядеть, а мальчик в этой красной, пульсирующей боли теряет ориентацию в пространстве, и перестаёт понимать смотрит на это со стороны или нет. Видится ли это, чудится ли, а может он всё ещё спит у камина и всё ещё никуда не ушёл? Может это порождение Спутника только его фантазия, но кажется именно таким он и рождался. В смраде смерти, поту и крови, белое средоточие зла, выплюнутое в темноту. Существо, глядящее фонарями розового света, шепчет так сладко и трепетно, что нет сил даже пошевелиться. Наверное, он точно спит. Где-то за стенами раковины слышится белый шум снова начавшейся метели и мешающийся с ним шёпот, снегом тает на пульсирующей боли в его сознании. «Не хочу» и снова… Страшное и могущественное оно будто обнажилось сейчас, и великой милостью позволяет увидеть ему свою слабость. Белую, дрожащую и бесконечно печальную слабость, доносящуюся до него новыми волнами страха, и аромата. Великодушное, оно наконец поднимает голову и обращается к нему: — Иди... Сил не достаёт, чтоб осознать величину радости от того, что оно обращается к нему, что оно замечает его, потому, игнорируя горячие воды, льющиеся под одежду из собственных глаз, он движется за шёпотом, разливающимся под кожей. Кажется, только пальцем коснёшься и оно сметёт тебя с пути, будто живое средоточие первородной стихии, но оно же столь горестно, уязвимо и одиноко, что уже сам тянешься к нему рукой. Пусть обожжёт. — Иди ко мне. - Повторяет, а он готов бы был идти бесконечно, пока от голода не свалится, если прекрасный цветок того пожелает, потому идёт ближе и ближе. Так сильно хочется делать всё, что оно просит, так сильно хочется коснуться и самому раковиной вокруг жемчужины схлопнуться. Защитить от боли, которую испытывают на двоих. Он подходит ближе и всё отчётливее видит в темноте, всё ярче ощущает вездесущий запах крови спрятанный под густыми ядовитыми благовониями. Не ощущается уже пространство и не слышится за стенами метель, не чувствуется ни сестра в руках, ни протянутая навстречу рука, ни даже собственное тело. Он сейчас целиком - голос, зовущий за собой. Мальчик видит всё ближе глядящие на него глаза и в розовый их свет почти погружается, когда из темноты в мир забвения врывается слабо ощущение. Материальное. Неприятное. На секунду он отвлекается и глядит вниз и в темноте отчётливо видит маленький кулачок сестры сжавшийся на его одежде. Я не могу её бросить. Он снова поднимает взгляд. Не понимает от чего так горько и что за скорбь снова расцветает внутри, но чувствует, что прекрасный цветок он сейчас потеряет, так что снова хочется плакать. Не время. Сейчас не время идти, но так сильно хочется. Так хочется объять это одиночество, что в горечи рождается внутри него самого маленькое его зерно. Жемчужина этого одиночества. С болью он выдыхает свою горечь в словах — Не могу. - Потому что нужен сестре и не может отправиться, куда бы оно ни звало, но виной этой удушающей обещает, клянётся, — Я вернусь. Боль, истекая слезами, протягивает в ответ ему руку и успевает только холодно от крови коснуться его ладони кончиком пальца. Драгоценное касание ощущается под кожей сладостной резью. Холод утраты сталкивает его в темноту и в неё он падает, и в ней слабо приоткрывает глаза, видя свой цветок шепчущим «Не хочу» и снова со страданием глотающим кровь. Зарывающимся пальцами в волосах и уже над его шеей склоняющимся в горячем от боли касании губ. Перспектива меняется, ощущение пространства покачивается и уже непонятно кого так крепко сжимают белые лепестки и чьими соками насыщаются, а зачем ему мешать уже непонятно. Остекленевшим и невидящим взглядом юноша продолжает смотреть на свою боль, пока погружается в темноту. Зачем останавливать, если это страдание так прекрасно? Скорбь утраты ноет так горько и неясно, что именно он оплакивает — женщину с рыжими волосами или утрату своего цветка. Маленькая жемчужина жжётся внутри и ещё призрачные лепестки страдания растягивает по всем сосудам его тела. Боль отрезвляет и будит. Тепло. Неужели он всё-таки снова уснул у камина? Это ощущение скорби такое отчётливое что непонятно чьё оно — той ли, что стеклянными глазами смотрела, как кукла, или его собственное, но сохраняется с ним так мучительно и отчётливо, что хочется потянуться за ним, за кусающим, за его губами. Коснуться и он касается. — Не трогай! - Он слышит обеспокоенный голос сестры и будто немного успокаивается, поняв, что она в безопасности, но глаз не раскрывает, будто желая погрузиться снова в сон и увидеть ещё раз прекрасный цветок, который высасывает из него жизнь. Увидеть снова взгляд розовых глаз и услышать, как оно произносит — Ёбаное дерьмо. - Звучит голос и от удара, вспыхнувшего в щеке, Лёша едва не подскакивает, как ужаленный, и глядит перед собой. Он видит цветок прямо перед собой и от этого что-то будто ломается внутри. Застывает. Поджав губы, юноша смотрит на него испуганного и, впервые, сколько его помнит, видит таким трогательно беспомощным. Человечным. Кай будто сам его увидеть не ожидал и смотрит, и даже не шелохнётся от того, что где-то по ту сторону их друга на друга взгляда Лиза бьёт его в плечо. — Я... - бормочет Лёша и сам не знает что нужно сказать, — Видел вас... — Проснулся. - Сам себе отвечает Кай и всё смотрит так же испуганно, как наверное и сам Лёша на него. Будто впервые друг на друга смотрят и голоса пропали, и воздух из тела полностью куда-то исчез, так что сердце удар за ударом пропускает, пока с телом там что-то происходит, они всё смотрят, и хочется подобрать какие-то слова, но, кажется, не хватит слов потому что даже мыслей не хватает. Почему Кай так испуган, если он зло? Что там было такое, чего Лёша не помнит, но всё ещё так явно чувствует? Смотрит в розовые глаза и хочется что-то сказать.       Как объяснить что внутри такая обжигающая, едкая скорбь, но такая холодная и горькая радость от того, что он это чудовище видит? Растерянность пугает. Он не помнит сна, только ощущения. Не помнит, как и того, что заставило его оказаться здесь с трубками, но точно чувствует, что там был Кай и, кажется, впервые, Лёша смог его увидеть. Его настоящего. Запустил ему пальцы прямо под кожу и того сокровенного, что Кай от всех прячет, коснулся. Смотрит и пытается вспомнить. Там было что-то белое, а потом скорбь. Там была девушка и стыд... Был страх и отвращение, которое стало таким острым, волнительным, горячим, почти сладким. Таким густым, что до сих пор полнит лёгкие. Там жемчужиной зажглась горячая боль. И голос там звучал таким уязвимым. Его голос. Лёша поджимает губы, пытаясь снова настроить собственное тело на волны этого голоса, а Кай, вздрогнув, прерывает зрительный контакт и натягивает на глаза зеркальные солнечные очки. Будто почувствовал, что Лёша вот-вот что вспомнит и прячется. Нельзя спрашивать что случилось. Начальник обрушивается в мягкое кресло позади себя и звуки возвращаются в его, Лёши, мир с Лизой, которая снова бьёт Кая кулаком в плечо, а у юноши от внезапного ужаса перед этой ситуацией включается мысленный счётчик, вычитающий по десять процентов из его зарплаты за каждое её ругательство и удар, но хозяину на неё, кажется, так же плевать, потому что он утыкается через солнечные очки в ноутбук у себя на коленях, игнорируя ругательства сестры "Зачем вы его удирили?!" — Где я нахожусь? — В Караганде! - Отвечает сестра, повернувшись к нему, и смотрит агрессивно и только сейчас парень замечает, что у неё из сгиба локтя тянется трубочка, и заканчивается прямо в сгибе его локтя. По ней, незаметно его глазу, но совершенно неумолимо, через зажатый в её руке маленький насос, кровь струится прямо в него. Тут же расцветает слабое ощущение боли в шее. — Ты что?! - Он приподнимается и тут же озирается в поисках врача, но и сказать ничего не успевает, потому что начальник снова подаёт голос и как бы расслабленно качает ногой, завёрнутой на колено. — Ебало на ноль помножь. - Один только звук его недовольного голоса в теле звенит. Жив. Он жив. Он... Юноша ещё чувствует не ушами, но телом, как этот голос стонал и кровать под ним кажется пропастью в которую он летит. Я с ним что-то сделал... Я помню, как он стонал… Он отгоняет наваждение, чтобы в нём снова не утонуть. Слабость и лёгкая боль утягивают его снова на кровать, с которой он было поднялся. Он не помнит что там было, но там точно был этот человек. Была его душа, которую он снова пытается спрятать от него. И было его удовольствие. Хочется закрыть глаза и снова погрузиться в сон, в сладкий голос льющийся по его венам там, куда не дотянулась ещё чужая кровь. За ощущениями как-то совсем забывается происходящее, в которое он стремительно возвращается, снова глянув на руку сестры. — Вы с неё мне кровь сливаете!? - Пытается вскрикнуть, но голос его оседает тупым хрипом. — А с кого надо, с Вишни? Из пёсика в пёсика. - Скучающе спрашивает начальник и суёт в рот леденец. Совершенно не взволнованный происходящим. Настоящий наследник преступного престола. Хрустнув конфетой во рту, даёт понять, что разговор окончен. Лёша смотрит на него и понимает, что точно что-то сделал… Он помнит ощущение этого тела в руках. Слишком отчётливо. И взгляд. И голос. Стоп. Нельзя. О, Спутник, что же он натворил?.. Скорчив недовольную мину, Лиза продолжает качать в пальцах розовый мячик, а второй рукой, которая освободилась от избиения (и лишения старшего брата зарплаты), берёт со столика рядом уже открытую коробку сока. — Что случилось? Только бы не оставил... Только бы Кай его не бросил, только бы не скрылся от него, как в тот раз... Нельзя больше и пальцем его касаться, если не хочет совсем потерять. Он больше не может его потерять. — Этот, - она произносит одними губами «гад» и Лёша кажется рад, что хозяин в очках, - чуть не выпил тебя. — Правда? - Бормочет юноша и смотрит перед собой, чувствуя во всём теле неприятную, тягостную слабость, а в ногах тяжесть, но, посмотрев вниз обнаруживает, что на одеяле в его ногах лежит что-то клочковатое, встрёпанное и очень издалека напоминающее собаку. Не совсем понятно собственное отношение к только что услышанному, но особенно надолго и задуматься он не успевает, потому что обнаруживает покалывание во второй руке, которой хотел потрогать укус и обнаруживает в ней (только где-то в кисти) тоже трубочку с уже каким-то прозрачным раствором. — Вы даже не извинитесь перед ним?! - Строго спрашивает Лиза глядя на Кая, скрючившегося за ноутбуком, в ответ на что он неопределённо мычит. Лёша сильно виноват, но почему же тогда начальник рядом? Здесь?       Юноша осматривается и обнаруживает себя на кровати пурпурно-фиолетового цвета, и чёрных подушках, и впервые может рассмотреть гостевую комнату изнутри. Прямо на этой кровати совершались грехи и от удовольствия дрожал Миша. Здесь же было что-то далёкое, порочное и гнусное, но потом такое… Где-то открывается дверь и рядом появляется причина неловкого покраснения, так что все мысли сметает. — Ты проснулся? - Улыбается Юри и протягивает что-то, что Лёша без раздумий принимает и начинает жевать. На вкус, как огромный кусок шоколада. — Прошнулша... — Мелкой не говори, - шепчет он тихо, наклонившись к самому уху. Лёша отчётливо помнит, как Юри его глаз... — Как долго меня не было? - Спрашивает и сразу осекается, ведь был здесь. Только ощущение такое, будто пока они здесь ждали его выздоровления, он находился где-то далеко, но постепенно и сам забывает где именно был и что видел. Сон остаётся только пластырем на шее возле плеча и слабой почти незаметной болью. У меня там, что, теперь укус? — На самом деле не так долго, всего несколько дней. - Произносит Юри тихо и садится на кровать рядом, но от трубочки с кровью как-то старается отвернуться. — Волновался за меня? - Спрашивает Лёша горделиво, а сам всё старается перестать пялиться за экран ноутбука. Хочется поговорить с ним, спросить у него что он видел во сне и как это связано с той ночью, что случилось и почему. Столько всего сказать и услышать, дотронуться до него, будто не несколько дней, а все десять лет его не видел и забыл, а теперь пытается не захлебнуться от воспоминаний которые то подступают, то расползаются. И спросить некого, и сказать некому что видел. Он и сам не знает что видел. Было что-то белое и больное. Очень больное и горькое, но такое драгоценное, что хочется вырвать из себя руками трубки и всех оттолкнуть. Сломать в пальцах очки и снова посмотреть в его глаза. Но он только сглатывает сладость шоколада на языке и ком горечи вместе с ним, и надевает слабую улыбку. — Ну, конечно, мечтать не вредно. - Отвечает Юри игриво и мягко толкает в бок, но почему-то всё отводит глаза. — Юрочка, ты боишься крови? - Улыбается Лиза, а тот краснеет. — Сама ты! Я просто понервничал. Не каждый день коллеги… - Юри замолкает, чтоб не сболтнуть при начальстве чего лишнего. Марина всем велела делать вид, будто случился несчастный случай, если они все не хотят лишиться работы и трудовых книжек. — За меня нервничал, а? — Да нужен ты мне больно! - Говорит и снова толкается, напоминая Лёше кого-то из братьев, а Лиза ему, отвлёкшемуся, в руку что-то суёт. Юри поднимает ладонь, видит в ней кровавую ватку и, скривившись, смотрит на «больного». Буквально на глазах видно, как сильно он бледнеет. Бронзовый цвет кожи желтеет и будто даже белеет. Глупый, зачем храбрится перед ними? — Ладно, у меня дела… Я же должен маме помочь, на минутку заскочил. — Уже уходишь, Юрочка? - Кисленько спрашивает мелкая язва и Лёша уже думает всё-таки отдать ей шоколадку, которую парень незаметно сунул больному под одеяло. — Юри, извини её. - Слабо говорит Лёша, а силы никак не хотят возвращаться. — Выздоравливай, Лёшка — лепёшка. Он уходит и от того почему-то становится нервно и Лёша снова смотрит слева от себя в кресло, за которым начальник что-то невозмутимо щёлкает. В непроницаемых зеркальных «Рэйбанах» отражаются какие-то списки и таблицы, очевидно, данные по акциям, которые он рассеянно отстукивает пальцами у себя на колене. Должно быть, он здесь уже продолжительное время сидит, раз даже принёс сюда ноутбук. Хрустит шеей и изучает какие-то графики, значения которых Лёша никогда не поймёт, просто смотрит. Острые уши вдруг вздрагивают и он, сунув ноутбук на край кровати, говорит раздражённо: — Грохнулся, долбоёб. — Что? - Спрашивает сестра, и провожает взглядом Кая, который стремительно выходит из комнаты и минует гостиную. И поднимает с пола уебанское узкоглазое недоразумение, которое ещё около пары минут беспомощно висит у него на руках. — Эй, Джеки чан, подъём! - Он хлопает Юри по щеке и относит на руках к дивану в гостиной. Тот разлепляет веки и смотрит сначала растерянно, а потом испуганно, видит собственное отражение в очках и вздрагивает. — Что такое? — Тебя хочу спросить. - Отвечает Кирилл и хмурится. Не нравится это ему. — Извините, я тут немножко… — На пол пизданулся. — П-просто давление… — Как ты додумался с гемофобией устроиться работать к вампиру? Как вообще умудрился, со своей-то матерью, а, Брюс Ли? — Кай Всеволодович, - произносит тот со сдержанной неприязнью и глубоко вздыхает, - это расизм. — Да что ты, жёлтая моя маргаритка! — Не говорите никому, что я боюсь, - просит, а по выражению лица сразу понятно: не хочет, чтоб говорили его конопатому дружку. Рисуется перед ним. — Ебать, какая милота, ща обоссусь. — Извините. — Ну-ка посмотри мне в глазки. - Говорит он ядовито и, приподняв очки, заглядывает парню в узкие чёрные глаза. — А? — Смотри-смотри внимательно. — Зачем вы?.. - Произносит испуганно прежде, чем, зубы его крепко сжимаются, а глаза округляются. — Ударь меня. — Чт… - Юри застывает с выпученными от усилия глазами, но резко выдохнув, всё-таки исполняет приказ слабой, почти ласковой испуганной пощёчиной, за которую в обычной ситуации его, наверное бы на месте казнили, после чего Кай удовлетворённо надевает обратно очки. И оставив его, удаляется обратно в комнату к Лёше. К его Лёше. Кажется, оба его пёсика не слишком взволновались, так что он молча проходит и садится снова в кресло, которое, кажется, уже наверняка приняло форму его задницы. — Что случилось? — Азиатские акции упали. — В смысле?.. — И это всё? - Яростно приподнявшись с кресла, спрашивает Лиза и смотрит сначала на брата, а потом на начальника. — Что? — Что? — Поверить не могу, что вы так и не извинились перед ним! - Произносит она громко, а Лёше хочется зажать ей рот рукой. — Да ладно. — Прохладно, он убил бы тебя, если бы близнецы не успели вовремя! — Да не гунди ты… - Устало отвечает Кай. — Лиза, я не… - Хочет её заткнуть, но не может сказать, что и сам виноват, потому что чувствуется, что это что-то неприличное, и Каю упоминание этого не понравится, к тому же юноша и сам не помнит что именно сделал. — И кровь у нас... Ты знаешь?.. — Пятая ригидная… Я сам открыл! — Что? - Спрашивает Лёша слабо. — Он говорит у нас какая-то группа крови не такая… — Я уже отправил образец во ВМА, на днях должны приехать и посмотреть вас с девочкой. - С гордостью заявляет он и улыбается. — Что это значит? — Это значит, что твой хозяин получит либо нобелевку, либо ещё какое говно за то, что обнаружил и исследовал твою кровь. Ты моё конопатое достижение. Новая группа крови, охереть же! — Это значит, что вы?.. - Произносит и как-то внутри всё оседает сам не понимает почему. Будто ощущается, что для Кая всё время представлял ценность, лишь как научное изыскание. — Не расстраивайся, я не останусь в долгу. - Улыбается лучисто и зубасто, прямо как тогда в камеру. Журнально, пластиково, красиво, жестоко. За эту улыбку почему-то сильно хочется его ударить. Почему он думает, что Лёшу интересуют его деньги? — Вы поступили как… - говорит Лиза, продолжая качать грушей кровь, когда в дверь снова мягко стучат. - Очень плохо. - Произносит, наконец, девочка так ядовито, что у брата уши скручиваются от того сколько ужасных уличных ругательств прозвучало в интонации. Это же замечает вошедшая с подносом чего-то в руках незнакомая женщина в белом халате. Ставит поднос на столик, после чего садится к Лёше на кровать. — Мелкая, что ты хочешь, чтобы я сделал? - Он поворачивает на неё свои непроницаемые зеркальные окошки и холодом прошибает. Она этого тигра так беспечно дразнит, а что, если… Он же не ударит ребёнка?.. Девочка поднимается с места и смотрит на него строго, а Лёше хочется её задержать потому что кажется, что она Каю сейчас воткнёт ножницы в колено. Женщина в белом, как бы не замечая происходящего, осторожно извлекает из сгиба Лёшиного локтя трубочку, оставляя там катетер и он уже хочет с кровати встать, но она как-то так опускает ему на грудь ладонь, что всё намерение растворяется. — Знаете что?! В церковь… — М?.. — Хочу в церковь. — Чего? - Ухмыляется Кай и театрально крестится, - молиться? — Точно! Отвезите меня. — Окей, я напишу Вале... — Нет! Поедете со мной. — Лиза, не надо. - Говорит Лёша севшим голосом, понимая, что Кай скорее всего заживо сгорит на святой земле, а если не это, то точно истлеет от святой воды, от ионов серебра содержащихся в ней. Либо они там глотки друг другу перегрызут. — Не дёргайтесь. - Тихо произносит женщина в белом и проделывает ту же процедуру с Лизой, извлекая из неё трубочку и катетер так же оставляет. Сколько ещё ему вот так лежать?.. — Хах, твоя взяла! Как раз машину заправил. — Вам не помешает исповедаться, даже если вы не верите! Может хоть бог… Лёша жмурится, как от кислого, потому что не хуже других знает насколько Кай и церковь несовместимые понятия, но, кажется, никого кроме него это не смущает. — Жри. - Начальник показывает куда-то в сторону (у него ногти не накрашены?) и, повернувшись, Лёша замечает рядом второй столик на котором в хрустальной вазе и в горке подтаявшего льда лежат какие-то тёмные треугольники. — Что это?.. - Спрашивает, хотя отдалённо понимает, но как-то не верится. — Железо. - Произносит женщина в белом, пока Лиза уходит, громко стуча каблуками по паркету, видимо за пальто, а Кай за ней следом, подхватив на руки свою мелкую дрянную собачонку, как комок чёрной токсичной плесени. Лёша смотрит в вазу с сомнением. Устрицы? Явно не из здешнего пруда. На столе в местной кухне каких только не бывает деликатесов и, конечно, персонал иногда угощается, но он к такому не привык. Тем более, что выглядят они, не сказать, чтобы аппетитно, а если открыть, наверное, и того хуже. А отказываться нельзя. — Кстати, я на тебя очень злюсь! - Гремит голос неожиданно вернувшейся сестры над Лёшей, который было потянулся к треугольникам и вздрогнул. — За что? — Илья Косыгин! Мог бы мне сказать. — Что?.. Ты... — Позвонил! Кстати и тебе тоже позвонит. — Добавляет она уже тише и кивает на лежащий на кровати ноутбук, в котором Лёша обнаруживает свой собственный и вдруг с липким ознобом понимает, что прямо на его глазах Кай работал за его ноутбуком и мог видеть всё, что на нём есть и мог даже прочитать его переписки и мог даже найти страницу Игоря, но самое страшное так это остальное очень уличительное и нецензурное и с вампирами прямо в папке рядом с его собственной музыкой. Он ужасен… Лёша просто чёртово животное.

***

      Он не помнит когда был в последний раз в месте подобном этому. Конечно, если не считать парочки клипов, где он снимался внутри искусственных церквей. Как ни трясся от ужаса, как осиновый листочек, его помощник, он здесь заживо не сгорает. Спокойно заходит на территорию церкви следом за девчонкой. Напротив, не удивится, если пятнами гнуси покроются его следы на святой земле и отравят собой тут всё. Удивительное сегодня состояние погоды. Сухо. Холодно, тихо так, будто всё вокруг умерло и пасмурно. Небо не голубое, как обычно в преддверии Второго восхода, но пасмурное-серое, от осадков и смога, поэтому можно, не боясь, выходить на улицу, несмотря на то, что три часа дня. Над головой в ветках шуршит ветер, под ногами сухо перекатываются редкие пожухшие листья. Что ж, таков в Петербурге Квинтиль — пасмурный. Месяц Сателлита. Холодная и сухая прелюдия осени перед зимой. Последний вздох умершей природы. Он сегодня решил одеться теплее и девочка это замечает с какой-то неприкрытой неприязнью: — Совсем необязательно вот так себя вести. Я знаю, что вам неприятно. Конечно знаешь. Этого ведь ты и хотела. — Думает он про себя, послушно шагая за ней следом. Она считает, что он специально «вырядился» потому что не считает место достойным приличной одежды и намеренно накрасил глаза, чтоб поиронизировать, но на самом деле это мамино пальто с шикарным мехом, которому двести лет и глаза он накрасил потому что иначе видно будет насколько мало он спал последние несколько дней.       Из прохладной сухости оказаться внутри кажется даже приятным. Здесь тепло и воздух спёртый, будто оказался в утробе, а из глубин большого здания доносятся какие-то тихие песнопения. Действительно огромная церковь. Фан-клуб Христа куда больше всех знаменитостей вместе взятых. Здесь даже приятно, когда нет людей и нет вместе с ними этой торгашеской алчности «как бы урвать подешевле свечку, чтобы ей искупить свои грехи». Удобная чистая конторка: помолился=искупился. Можно было бы прямо на сайте сделать форму с платными онлайн молитвами и подкастом с зацикленными сорокоустами за все имена на свете. Кажется, он был здесь около двенадцати лет назад, даже после маминой смерти не приходил, хотя пожилая кореянка и советовала. Ему тошно понимать, что вот на этого чувака мама возложила столько надежд и столько любви ему отдала, а получила только то, что получила. Небось, о счастье его молилась перед смертью, о спасении.       Девочка наклоняет над пламенем свечу и что-то тихо бормочет себе под нос, а Кай её рассматривает. Не зря Фрактальная её боится, она сильнее чем кажется. И брат её тоже наверное был бы силён, если бы так не размяк в его, Кая компании. Наверное, фрау Эрика была бы довольна, увидев его здесь раньше, но теперь всё кажется иначе. Рассматривая в золотистых рамах изображения, он чувствует только тошноту и усталость. Он ненавидит всё это. Как глупо продолжать верить в богов, в спасение, игнорируя парящий над головой монолит из праха. Он устало потирает языком зуб у себя в десне. Вот и помолился, считай. — Разве брательник твой не шарообразный? - Ехидно спрашивает он у девочки, что-то бормочущей возле очередной иконы. Она на свою мамашу тоже похожа, но к ней он неприязни совсем не испытывает. Просто маленький ребёнок верящий, в сказки. — Никто не запрещает мне верить в другое. — И не спорите? — Не о чем спорить, наши религии не мешают друг другу. — Точно. Тропа Великой Пустоты, джаннат, рай, абхирати, нирвана. Во всех религиях есть общее. Я думал об этом. — Рада, что вы это умеете. — Почему ты такая желчная? — То, что вы это спрашиваете уже ответ. — Хмурится она, а он отмечает, что девочка не покрыла голову платком. И золота в церкви, кажется, меньше, чем он помнит. Видимо, даже эта сфера жизни не стоит на месте и развивается, сбрасывая отмершие предрассудки.       Откуда-то издалека всё звучат песнопения, действующие ему на нервы, хотя по существу призванные вызывать в слышащем покой. Наверное, нужно обладать определённой структурой сознания, чтоб понимать это место. Он глубоко втягивает в лёгкие спертый воздух с запахом свечей. — Неужели ты надеялась, что я "исправлюсь", если приду в церковь? — Я не настолько глупая! Я хочу, чтобы вы просто имели ввиду, что некоторые вещи, которые кажутся вам незначительными, для других дороги и священны.       Не признаётся. Юлит. Зубы ему заговаривает. На самом деле для того и привела его, чтоб вразумить и одухотворить, но это всё равно, что мёртвую кобылу погонять. Не она первая, не она последняя. Но девочка хочет оградить его от своего брата, хочет защитить, это так мило. Верит в сказки, как и все дети. Будто ведёт его по церкви куда-то. Жаль, что она не знает, да и откуда ей. Кирилла ни спасти, ни заставить уверовать. Он ядовит... Он это знает и самое мерзкое, что он может сделать это позволить кому либо собою отравиться, потому с задачей "не подпускать" и сам прекрасно справится. Мама не хотела бы этого. Мама хотела, чтобы у него была семья, но он теперь огромная мерзкая грибница. Где-то, кажется, голоса поющих об этом нутром догадываются, потому так отвратительно начинают действовать на его организм, пока девочка кому-то снова ставит свечи, на которые он внимательно смотрит.

Благословен еси, Господи Благослови, душе моя, Господа и вся внутренняя моя, Имя святое Его.

      Сотни и сотни мерцающих язычков, лижущих над собой закопчённый ладаном воздух... Он должен был позволить пожару той женщины сжечь себя, он не должен был спасаться. Он должен быть благодарен за то, что глупый мальчишка обманулся его красивой внешностью, но сколь же мерзок он может быть, раз позволяет пачкаться о себя снова и снова. Потому что чудовище. Тьма - его природа. Эта самая густая тьма, которую и сотням этих свечек не разорвать, как бы ни танцевали они в его пальцах. Наверное, потому её бог за ним не пришёл - его теперь даже мама не полюбила бы. Он зарывается пальцами в рыжих волосах и позволяет сознанию очиститься от мыслей. Огни жгутся точно так же, как до этого. Он сжимал их так крепко, потому что кровь эта стала его жизнью. --- Золотистые глаза смотрят украдкой, как он сунул руку в огонь, но девочка не пытается его остановить. --- Он помнит этот кошмар, точно он случился вчера. Он помнит, как пил издохшую тварь и насыщался её злобой, её ядом, и торжествовал от того, что уничтожил, но себя же и собственного торжества боялся. Её поражение ощущалось едкой, звериной радостью. Презирал природу, отнявшую у него маму, природу толкающую его на то, что он делал. Мысленно глумился над этой кучей плоти и костей, оставшейся от той жестокой женщины, но не мог не признать того, что она права и снова, и снова смывал с себя слезами её правоту. Презирал себя за её правоту. Чудовище. Поганка. Кошмар происходит снова и снова, и опять, и никуда от него не спрячешься. Сколько бы ни душил себя руками, сколько бы ни вспоминал, как смотрели те глаза.

...исполняющаго во благих желание твоё: обновится, яко орля, юность твоя. Щедр и милостив, Господь. Долготерпелив и многомилостив.

Он и сам не всегда понимает, когда просыпается — убили его или нет, но разница невелика, потому сколь горькая и холодная боль сдавливает и парализует тело. Он виноват. Ёбаный мудак. Столько лет он преследовал идею избавиться от этой жажды, но этот вкус продолжал сниться и только мысли о нём позволяют продолжать жить. Вкус его мерзости. Вкус его жестокого, омерзительного триумфа. Вкус так сильно похожий на кровь этого мальчишки, но совершенно иной. Вкус его крови. Это вкус его сознания. Его жидкая, концентрированная душа. Кирилл ненавидит, но благодарен за то, что родился в мире, в котором существует его кровь. В мире, где смог вкусить это. Мама говорила, что любит отца, но не говорила каково это - его поглощать. Не говорила какое это противоестественное счастье, когда он наконец в твоих руках и снова смотрит на тебя. Каково чувствовать его изнутри, знать всю его жизнь. Знать, что хочет ненавидеть тебя, но не может и сколь великую испытывает доброту, которой мир, ни тем более ты сам не заслуживаешь. Глотать его естество, знать какой он чистый и от того ещё вкуснее, и от того ещё виноватее, и больнее. Светлый, светлый, такой блядски светлый. Каждый твой вдох теперь - стыд и вина, и кровь его и удовольствие твоё полнится этим стыдом, но лишь за спасение этой чистой души ты остаёшься жить и снова плакать. Сжимать пальцами рыжие волосы и про себя говорить что-то той, которая уже не услышит. И другой, которая бы не услышала. И третьей, совсем ещё маленькой и наверняка уже не такой печальной. Всем им и кому-то ещё. Кому-то, которому, как бы ни отбрехивался, всё ещё небезразличен. Кому-то, кто безусловен и безусловно же тебя примет.

...яко Иуда, но, яко разбойник, исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем.

Двоящийся перед глазами, он так смотрел на Кирилла, будто вовсе не испытывал отвращения… Лежит там сейчас с трубочками, как и все те несколько дней, что Кирилл засыпал рядом. С этим уязвимым и, как пламя, конопатым, но таким жалким и слабым. Светлым. Кай испил его и теперь, кажется, может чувствовать его вкус, если закроет глаза. Может чувствовать изнутри его запах и его самого он, кажется, может ощущать. Этот человек терзает. Мучает. Хочется вырвать его из себя, но хочется ещё крепче прижать. Прогнать всех. Оторвать его от этого мира. Сорвать с него эти трубки и одежду, и прижаться к нему крепко, кожа к коже, и впитать в себя вместо крови. Собственные желания пугают так, что голова кружится и двоятся, и троятся, и множатся уже перед глазами в запахе и духоте изображения икон, которым, кажется, нет конца и края и монотонный лепет накрывает его волной. ...и вопль мой к тебе да приидет. Не отврати лица твоего от менe... Где-то внизу девочка мягко тянет его за рукав, отводя уже почерневшую руку от пламени. — Что ты делаешь? - Спрашивает он тихо, не узнавая собственного голоса. Он просыпается, будто от удушья, от слёз и снова на секунду погружается в кошмар, ломающий рёбра. Сразу слёзы перекрывают дыхательные пути и от кислородного голодания тормозит сердце, но виду он не подаёт. Что творит эта девочка?.. — Поглядите перед собой.       Позади пылающего, как одно, пламени, огромная фреска - в три человеческих роста. Самая большая в этом здании, обитая белизной высоких колонн и бархатом вездесущей темноты, картина пары десятков святых. Краски бледные, будто пастель, будто нанесено на стену само ощущение каждого цвета и каждой части изображения. Розовые, лиловые, голубые. Какие-то маленькие ангелы. Сияющие, от того кажущие белыми, тянущиеся навстречу свету, будто райскому. Когда-то, где-то он уже видел это полотно, но только здесь и сейчас, увидев в полную величину, понимает какое оно. Чувствует его собственным сознанием. Той его искалеченной опухолью, которую называют душой. — Кто это? - Спрашивает он, всё глядя и не слыша уже ни пения, ни запаха. — Это летники. Ангелы света. - Доносится голос девочки. — Они летят к свету… В рай? — Они несут свет. - Отвечает голос. — Если есть рай… - говорит, будто спрашивая у девочки, потому что кажется, что она знает. Она всё знает. Это не девочка... — Ада нет. Он закрывает глаза, вдохнув поглубже густой воздух этого помещения, и рассматривает послеобразы этих ангелов на внутренней стороне век. Почти чувствует собственным телом какое значение для мамы имело это место. Это место такое могущественное. Торжественное, тёплое, тёмное и пугающее, как глубокий сон, но бесконечно безопасное. — Ада нет. - Повторяет её слова, как молитву и нетвёрдыми шагами отправляется за девочкой вслед. Куда бы она ни повела.

***

      Игорь объявляется неожиданно. Очень в своём стиле, так что Лёша едва не роняет на кровать пустую раковину от устрицы, когда поступает звонок. Хотелось бы сказать, что цена завышена и что это не стоит своих денег но голод ли, отсутствие ли в крови железа или то, что он их никогда не пробовал, сыграло роль в том, что это, кажется, самое вкусное, что юноша пробовал за последнее время, считая даже брендовые конфеты. — Дядь Игорь, вы звонили Лизе? - Спрашивает он, только когда убеждается, что дверь закрыта и поблизости никем не пахнет, а значит никто не подслушивает. — Разве я не сказал держаться от Гречкина подальше? - Спрашивает он строго, но, зная его, совсем не грубо. — Разве я обещал, что буду? — Весь в мать. — Да, вы не первый, кто говорит. — Что случилось? — Честно говоря, мне и самому хотелось бы знать. - С лёгким чувством вины отвечает он и по заднему фону Игоря пытается предположить как он и как у него дела. — Твоя сестра… Она гораздо разумнее тебя. Она сказала, что Кай чуть тебя не убил. — Я думаю... Я не знаю, как объяснить… - Он тяжело вздыхает, будто пытается сбросить с себя остатки сорванного ошейника. - Он не убил бы меня. — Ты можешь рассказать мне, если есть что. - Говорит Игорь тише и сам себе удивляется, потому что обычно не бывает таким, но сейчас перед побледневшим и слабым своим крестником чувствует такую вину, что тошно. Если и случилось что-то с пацаном, в этом он, Игорь виноват. — Я скажу вам, только если вы мне скажете. Что происходит? Что случилось? Почему он? Как же ваша работа? - Говорит и чувствует от его слов и голоса какую-то сонливую слабость. Наверное, и правда ещё рано "выписываться". Наверное, нужно съесть больше устриц. — Это всё довольно сложные вопросы. Я постараюсь ответить, как смогу… - Он тяжело вздыхает и смотрит куда-то в сторону, как бы собираясь с мыслями. - Фёдор Иванович после того, как меня не стало, чуть не попал в больницу. Мне потом сказали... И я только тогда подумал, что может и нет тех, кто мне был бы близок, но есть те, кому я, хоть и не хотел, стал близок и дорог... Как вам с сестрой. Даниэль мне рассказал, как Лиза плакала… Мне жаль. Я снова вас подвёл. — Она в порядке. Это нужный этап взросления — утрата. Откуда Разумовский может знать?.. — Согласен. Но для вас обоих он наступил слишком рано. Ты тоже лишился дорогих людей, поэтому поймёшь меня. Мне не хотелось и не хочется переживать это снова. Кажется, гораздо легче быть всегда одному, чем снова смотреть смерти в лицо. Это трудное испытание, но ещё более сложным иногда оказывается испытание стойкости: Не привязаться, не расслабиться, не допустить, чтобы не случилось снова. — Я знаю. Кажется. — Так вот, похоже я слишком понадеялся на прочность своей защиты, когда встретил его. Их. — Дядь Игорь. Наверное, это не то, чего надо стыдиться. — Ты понимаешь. Я стыжусь не этого…       Лёша смотрит и пытается прочитать выражение его лица через экран и не отвлекаться на посторонние шумы, вроде отдаленных шорохов и карканья ворон. Игорь выглядит неожиданно подавленным сейчас. — Почему вы сказали, что подвели нас снова? — Потому что серые волки не первые, кого я полюбил.       Хочется переспросить, но он этого не делает. Юноша отчётливо слышит карканье вороны на фоне, но оно звучит как-то чуждо, как-то странно, будто бы даже двоится и звучит уже не из экрана его компьютера, а где-то совсем рядом. Он чуть наклоняет голову и замечает на экране собственного телефона изображение которого раньше не видел. Девочка с белыми волосами, которая показывает знак мира... Может, вирус? — Наши родители? - Спрашивает Лёша, сморгнув наваждение. — Да. Мы расследовали дело об убийствах на вокзале, может, ты слышал. Тогда сразу несколько вампиров погибло и официальная версия "несчастный случай", но я-то знаю, что у нас таких совпадений не бывает. Тогда встретил их. Они не показались мне плохими людьми… Инна была уже в положении. Макс хотел подзаработать денег и взялся помогать плохим людям. — Лето?.. - Голос его холодеет не только от слова, но и от того, что происходит совсем рядом. На экране отчетливое изображение будто тонкая прозрачная плёнка отслаивается и поднимается вверх. Парень жмурится и массирует пальцами глаза. Совершенно ясно и отчётливо ему почудилась мультяшная девочка, парящая прямо в воздухе, как голограмма. — Лето. Они говорят очень хорошие вещи очень внушаемым людям, но твои родители не были внушаемыми… Летом крутятся большие деньги. Большие связи. Кто-то даже говорит, что они заручались поддержкой полиций, больниц, даже церквей. Они искали, вызнавали, преследовали. А мы ведь, знаешь, в такое время живём, что никто и не думает, что может быть опасно. Каждый думает, что с ним такого не случится. Но тогда опасались не Лета. Вампиры не скрывались, а зря. Их находили, их "открывали", их продавали, их покупали. Порно с вампирами самое востребованное сразу после… - Он откашливается и утирает лицо ладонью как бы от нервов, а на его плече появляется тень, будто кто-то садится рядом. — В общем летом чего только не происходило и во всей этой мерзости я, ещё начинающий, и твои родители. Инна родила, так что они зареклись снова ввязываться в это, а я поверил. — Хотите сказать они правда пошли на это снова?.. - Спрашивает Лёша и начинает дрожать, а призрак/голограмма девушки снова появляется рядом. Только сейчас он замечает на её браслете надпись «Марго». В этих устрицах было что-то не то? — Я не знаю на что именно они пошли, но когда Инна была в больнице что-то случилось с твоей сестрой… — С Лизой? — Да. Она говорила, но я, кажется, ничего совсем не понял. Они ругались тогда. Вы жили не очень богато. Ты мог не заметить, потому что тебе они старались дать всё самое лучшее, но на самом деле вы жили на пороге бедности. — Дядя Игорь, вы же не хотите сказать мне… — Я ничего не хочу тебе сказать, потому что сам плохо знаю. - Тяжело вздыхает он потому что не хочется рассказывать того, что знает. - Я знаю только то, что они нашли поблизости вампиров и хотели, вроде как, просто ограбить их. Просили меня помочь, но я ведь не могу. — Он замолкает, а Лёша совершенно точно в углу экрана видит краешек руки опустившейся Игорю на плечо. Мужской поддерживающей руки. От этого как будто становится немного легче, но жемчужина внутри продолжает пульсировать и сиять белизной непонятной боли. Родители хотели ограбить?.. Или так только Игорю сказали? — Я должен был помочь им или отговорить вовсе, но я не сделал... — Не думайте, что должны были... Это бы не были вы, если бы помогли. — Это в любом случае сделал кто-то кроме меня. Это были не простые вампиры, кто-то помог до них добраться. А я узнал только тогда, когда позвонила ваша соседка. Этот участок не наш, но она позвонила мне, потому что где-то я в вашем доме оставил свой номер телефона просто на случай… В общем я узнал о том, что случилось только со слов очевидцев. Не сумел узнать даже где их похоронили, только-только справился о том, чтобы отдать вас в детский дом неподалёку от нашего участка и сразу же новые дела и как раз спавший было нарко-бизнес снова начался с новой силой. Кругом эти закладчики, эти малолетки и... — Думаю, я понимаю что вы хотите сказать... - произносит он тяжело, провожая растворяющийся в телефоне белый образ «Марго». "Они нашли этих вампиров поблизости"?.. Гречкиных. Значит... Здесь. В том посёлке за лесом, мимо которого мы ехали тогда в автобусе. Там мы и жили десять лет назад? Вот кто чудовища, живущие по ту сторону леса... Вспоминается напуганная девочка в кепке с надписью "принцесса". Когда-то он мог бы быть одним из таких ребят и на спор подходить к поместью, но он залез к чудовищу прямо в пасть. — Знаешь, я не жалею, что встретил их. Не жалею, потому что ваш крёстный… Хах-ха да, как в фильме. - Ухмыляется он, глянув на кого-то за камерой, от чего Лёше и самому стало будто немного спокойнее. - Я не думаю, что это безопасно и не хочу для тебя участи быть Званым, но если ты уверен в вашей безопасности, то я могу только блин… Обещать, что буду рядом. — Я не могу быть полностью уверен, что в безопасности, но точно знаю, что могу постоять за себя. - Кивает он и как бы в подтверждение своих слов делает глубокий глоток из бутылочки с соком. Кто настоящие чудовища? — Твоя сестра тоже сможет. — В самом деле? — Я подарил ей кое-что. Это как бы наше семейное. Позаботься о том, чтобы она была осторожна. — Вы что, отправили её в Диснейленд? — Что? Нет! Это ножницы. — Вы говорите "Званый", что это значит? — Надеюсь ты никогда не узнаешь, но иногда вампиры привязывают к себе людей. Даже отметка остаётся. Обычно в месте, которое они первым трогают. Вроде как шрам. — И у вас тоже?.. — Кхм... Да. При детях не говорят о том месте, где у меня теперь метка. — Дядь Игорь, мне нужно ещё кое что спросить у вас. Мой папа…       Лёша знал их так мало, так мало о них слышал, а всё, что слышал было плохим, но не мог ошибаться Игорь, не может ошибаться он сам. Мама и папа не были плохими людьми. И глупыми они не были. Кто-то обманывает их всех. — Максим был охотником. — Да. Я не могу быть уверен, но правда ли, что охотники не поддаются гипнозу?.. — К сожалению, я не знаю этого. Одно я знаю точно, люди не сразу становятся охотниками. Ты мог и сам заметить, что Лиза не сразу стала. — Она всегда хорошо чувствовала запахи... — Глаза стали желтеть. Это не заметно, особенно у неё, но охотниками люди бывают не с рождения. Это случается очень быстро и даже незаметно. У кого-то в раннем возрасте от сильных потрясений, а кто-то узнаёт позже. Я был знаком с одной, но она умерла пару месяцев назад. — Ничего не понимаю... — Не знаю когда стал ты, но видел. — То есть видели? Я же… - Он осекается и вспоминает, что впервые его глаза пожелтели на вечеринке в башне. — Ты и сам мог не замечать, но иногда «желтел» когда мы гуляли. Я ничего тебе не говорил. Понимаешь, не хотел чтобы ты как они… Забудь. — Я думал это случилось недавно. — Это происходит очень незаметно. Я не могу сказать точно почему и как, но та женщина сказала мне кое-что важное… - Игорь понижает голос и оглядывается, оставшись, по всей видимости один, но оказывается недостаточно, чтоб его не было слышно. Алёша не успевает предупредить его, когда чувствует издалека приближающийся кофейно-коричный запах Юри и громко кашляет, чтобы тот не услышал, от чего и сам слышит только - «Имя», - после чего спешено обрывает звонок. Что происходит? Родители... Охотники... Имя?..       Только когда они выходят под холодное и уже потемневшее небо на улице и выдыхают из лёгких остатки спёртого и густого воздуха, он глядит на собственную руку и в смятении понимает, что с ней всё в порядке. Удивительно, ведь пламя почти пожрало её, как пожрала тогда та женщина. И снова ни следа. Что вообще только что случилось? Девочка садится в красный ламборгини так спокойно, будто всю жизнь на таких катается, а он садится рядом и снова берёт на руки заскучавшего и мелко поскуливающего Вишну. — Не думайте, что мы теперь друзья. — Мелкая, я бы никогда не подружился с тобой. — Аналогично. - Отвечает она, когда машина трогается, а Кай всё пытается уложить внутри что такое понял и с чем таким столкнулся, впустив этих детей в свой дом. Он поехал, чтоб прощупать почву под ногами и знать спасётся ли, если пиздюшка решит напасть на него, но то, что понял, кажется, больше его головы. Пятая ригидная… Никаких образцов он никуда не отправлял, потому что понял, что имеет дело с нечто большим, чем то, что обо всём этом думает и нечто большим, чем вообще способен понять. Для начала понять бы сперва насколько происходящее больше него. — Значит, Вы здорово подружились с моей женой? Мех викуньи это слишком крутой подарок для просьбы сделать с нами пару фото. — Это не только из-за фото. — В самом деле?.. — Не суть... — Скажи. Ты заметила, что Эльза взяла телефон у "девочки со светом"? — Кай Всеволодович, помолчите! - Говорит она громче, а он сам себе кивает. Понятно. Что-то случилось на балу. Эти двое сблизились даже слишком для двух представительниц одного пола и видимо только они единственные в поместье пока сами этого не заметили. Глупо. — Слушай, у меня есть дети примерно твоего возраста. Расскажи, чем вы, малолетки, сейчас увлекаетесь? Какими-нибудь Little bunny? — Вы бы точно знали чем, если бы проводили время со своими детьми. — Ты маленькая язва. - Говорит и язвительно кладёт в рот чупа-чупс, зная, что девочке их нельзя. — Точно, Благодарю. — Послушай, моя рука… - Произносит он пространно, рассматривая свою ладонь и отчётливо вспоминая, как держал руку в огне не менее нескольких минут. — Что? — Я точно помню, как обжёгся. — Точно так же, как обожгли ладонь моему брату? - Хмыкает она, поглядев в другое окно. - Наверное, уже и не помните. — Совершенно верно. - Автоматически врёт он, потому что прекрасно помнит как это было. Когда та женщина в белом халате, что сейчас сидит рядом с ним, именуемая Залупой за свою невероятную способность быть занудой, говоря об интересных вещах (и за работу на папеньку, конечно), сказала что Кай кого-то позвал. Он тогда, сразу после этого разговора, как бы случайно увидел ебучую ранку на его ебучей ладошке и подумать не успел прежде, чем воткнул в неё сигарету, потому что понял что это за ранка. Потому что знает, что это за ранка. — Не злись на меня. — Как я могу не злиться, если вы такой опасный и злой? — Ладно, я скажу тебе по секрету и это останется только между нами. — Посмотрим. - Произносит она точно тоном его жены. - Как сказал один мой знакомый вампир «маленькие девочки умеют орать»... — Почему, ты думаешь, я женился на такой умной и сильной женщине, как Эльза? — Это не вы женились. Это княжна вас приютила, потому что великодушная… — Точно великодушная. На самом деле я настолько же силён и опасен, насколько вот он. - Он опускает к ней на колени Вишну и она с радостью его обнимает но старается эту радость скрыть. — Это знают лишь немногие. Ты с твоим братом в том числе. — Это не значит, что вас можно не бояться. — А теперь секрет за секрет. М? Расскажи, что такое связывает тебя с Фрак… С Эльзой Грегоровной? — Прошу простить мою невежливость, - произносит она максимально ледяным тоном, в котором абсолютно точно сквозит ядовитая невежливость такого сорта, которой брезгуют даже быдло с района, а близнецы на передних ёжатся. И Кая это невероятно забавляет. — Вас это совсем не касается. Всё ясно. Он был прав. Эта правота тревожит. Не нужно быть особо чувственной натурой, чтобы заметить как реагирует этот ребенок на одно только упоминание его жены... — А если я приглашу BTS? - Спрашивает и Лиза, вздрогнув, поворачивается к нему всем корпусом: — Вы не сможете пригласить BTS! - Восклицает она с яростью, но надеждой и Кай чуть не давится смехом. Попалась. — Ладно, не смогу, но я могу подогнать фотобук с автографом Джей-Хоуп. — Вы что, знаете бантанов? - Спрашивает, с усилием подавив в себе первые эмоции и вдруг вспоминает, что рядом с ней сидит не просто гад-начальник её старшего брата, а известный исполнитель, про которого старшая сестра Вика прожужжала ей все уши. — Мне положено знать. Мы познакомились с ними пару лет назад на концерте в Мск. - Говорит, а потом, как-то отвлёкшись, хрустит шеей так громко, что перетрясает Лизе каждый нерв и доверия в ней как не бывало, хотя и всё-таки, кажется, она немного привыкла к его устрашающему присутствию.       Они возвращаются, заехав по пути ещё в КФП, и хотят уже поделиться с Лёшей бургером, который для него взяли, но застывают на пару секунд в дверях от неожиданности, когда Юри от брата отклеивается и покрасневший, как жареный поросёнок, скрывается в дверях. — Лёша, что ты творишь, тебе нельзя! - Восклицает девочка, пихая брата в бок пакетом со свининой, а Кай тем временем садится обратно в своё кресло и из под него, по прежнему незамеченный, вынимает собственный ноутбук и в нём прячет глаза и очки. И снова рассматривает свою руку, чтобы отвлечься от мыслей, которые во всём теле бурлят как тошнота. Милуется, блядёныш со своим азиатиком…       Этот пацан его так трогал, в такую шлюху его чуть не превратил, одни только эти мысли язвами изжигают желудок. Он не из этих радужножопых, просто попробовал пару раз. Всё ведь было хорошо... Кай сам не понял что тогда случилось и почему стало вдруг так плохо. Он устало потирает глаза под очками. Потому ли это, что Юта собиралась уйти? Потому ли это, что её последний день, она решила завести с ним этот разговор? И всё стало слишком серьёзным. Он вынимает маленькую ампулу из кармана своего пиджака как бы для поддержки, и вспоминает, как мило и рассеянно они болтали прежде, чем это случилось.       Она предположила, что Кирилл ревнует его и он от этого так сильно засмеялся, что чуть вода не пошла через нос, но на своём настаивала и предложила попробовать вместе. Неясно, слишком ли она глупая или напротив слишком умная. Чего такого, кроме того, что он вампир, успела высмотреть, пока проводила с ним почти каждую ночь? Хотя ему и не хотелось, о видит Шар, как ему не хотелось, но она напомнила, что они с пацаном, пусть и по пьяни, сделали это --- Ладно, не совсем по пьяни. Он просто застал Кирилла врасплох. --- И соврала, будто самой этого хочется, чтоб не терзали так муки совести её милсдаря, когда он всё-таки согласился и, слушая через целый этаж, как сосутся эти двое, едва не захотел заживо содрать кожу с его лица. Однажды, просто чтоб помучить самого себя, он всё-таки узнал что именно за благовония тогда использовали те люди. Хотелось узнать что за наркоты такой намешали летние химики, способной вампира так сильно расслабить и вывести из строя, при этом не повлиять на человека. Хотелось вывести вакцину, просто чтобы самому себе показаться сильнее, но ничего не было в том запахе. Это были просто пахучие травы, чтоб сбить группы поисковых собак. Это были просто его страхи. Это были просто их собственные комплексы. Это было их генетическое чувство вины, эффектом плацебо пригвоздившее к полу под обвиняющими голосами.       И ужасная догадка заставила его зажечь такие же благовония, как в ту ночь и он чуть сам не разрыдался, когда парень правда пришёл, так что трепетом смыло мозги. Он подтвердил и сам не мог знать, сколько эйфории и ужаса вызвал одним своим молчаливым появлением в ту ночь. Каждым шагом, раздающимся в ушах, как собственные шаги по ступеням эшафота. Он отстукивал каждое новое решение Кая, что с этим делать. Его осознание. Его боль. Его отрицание. Его радость. Его ужас. Его торги. "Может, мальчика уволить?" "Может, мальчика убить?" Предвкушение. "Может, самому себя убить?" Или сбежать от него? Или позволить этому случиться. Позволить пацану с собой случиться. Он не мог поверить в то, что Лёша действительно пришёл, будто привязанный вслед за этим запахом, подтвердив страшную догадку о том, что был там в ту ночь. Но и не более. Просто поближе узнать его. Хотелось только поскорее увидеть, как он это делает прямо рядом с ним. Узнать, как краснеет от возбуждения его личико и каким глубоким становится голос. Ничего гейского. Маленькая новая порция его триумфа в дань памяти. Хотелось, чтоб пацан утолил до себя эту исследовательскую жажду, но Кай, идиот, собственной похотью чуть всё не испортил, так что и не смог оттолкнуть, когда ребёнок всё-таки не сдержался. Он-то думал, что своим поганым отношением достаточно засранца запугал, чтобы тот не считал себя достойным даже коснуться его. А он так его рукой… Он его той самой рукой... Но что же всё-таки нужно? Чего не хватает? Он разгрызает леденец с хрустом и прячется за очками, лишь бы снова с ним взглядом не встречаться. Лишь бы от него скрыться, но не получается, потому что самому всё время хочется нет-да нет, поднять туда глаза. Снова напороться на его взгляд и под очками быть точно уверенным, что он не видит, но самого себя едва не до крови кусая.       Кирилл так устал за эти несколько дней, постоянно вскакивая от страха, потому что снилось снова, как выпивает ту женщину и снова всё смешивалось, и казалось это его он убил, но не выспавшийся просыпался и понимал, что не убил, а, засыпая, снова виделась его смерть. Сам чуть не разревелся, когда этот пиздюк очнулся. Он так устал, так что и не замечает, как снова проваливается в забытье, даже не прекращая думать. Наверное, та женщина действительно была ведьмой, потому и отвратила его от желания, и от вообще способности навредить этому мелкому уроду. Ведьма. А они там со своей сестрёнкой болтают и всё хихикают. Думают Кай их не слушает и не в курсе, что они снова обсуждают этого узкоглазого. Он рассматривает маленький пузырёк у себя на ладони и снова погружается в слабый, беспокойный сон. Зубастые и носатые всё равно, что инь и ян, говорит герр Густав, и если эти двое последние, значит охотники правда вымерли. Значит, пришло и наше время? Зло будет уничтожено своей собственной глупостью. Змея укусит себя за хвост. Он выпадает из реальности не полностью, как и все эти дни. Лишь немного застревает между мирами, чтобы не потерять бдительность. Лишь бы не потерять его снова. - Вампиры будут уничтожены. Мы все умрём. Что даст толчок? — Думает он, приоткрывая в дремоте глаза, и на своей руке снова рассматривает пузырёк.