Настоящий рок-н-ролл!

      Моя родословная всецело состояла из предателей. Оба прадеда по отцовской линии перешли на сторону врага в русско-японской войне, и после неё решили остаться в Стране восходящего солнца. Корни матери же уходили на Южный Сахалин. Её родственникам чудом удалось избежать насильственной депортации всю в ту же войну, и они продолжили жить на родном острове, пусть и под чужим флагом. Впоследствии они настолько прикипели к Японии, что встретили советских солдат в 1945 году с отвращением. Соседи сразу распустили сплетни, мол мои родственники — изменники, и тогда же бабушка с дедушкой бросили всё и уехали в Токио. Мама родилась уже там. Где-то на рубеже семидесятых она познакомилась с галантным гайдзином Виктором Анохиным. Через два года у них появился сын — ваш покорный слуга, Коля; или как любят говорить японцы — Нико-кун.       Обе ветви семьи страдали от бедности. Только благодаря собственному упорству отец получил образование инженера и устроился на неплохую работу. Денег, правда, всё равно не хватало. Всё моё детство мы скитались по квартирам. Часто приходилось ютиться в таких халупах, что и вспоминать страшно. Однако потом умерла бабушка Нюра, и совместив наши пожитки с её наследством, мы купили дом.       Он пугал нас, привыкших к тесным квартиркам, своими просторами. Мать бросила работу и всецело посвятила себя содержанию дома. Большую часть времени она копошилась в саду. Отец же почувствовал небывалый подъем от переезда. Папа бесконечно расхаживал по комнатам, трогал каждый шкафчик, бегал жадными глазами по мебели — и улыбка не сползала с его лица. Он часто подходил ко мне и говорил что-то вроде:       — Вот, Коля, наконец-то! Настало наше время!       Тогда же отец настоял на том, что я должен получить хорошее образование. Ради этого он, помимо работы инженера, устроился ночным грузчиком в порту. Перенапряжение потихоньку сказывалось на отце. Начались проблемы со здоровьем, а стресс поблёскивал ранней сединой и вонял алкоголем по выходным.       Там не менее, именно благодаря отцу я стал учиться в престижнейшей школе. Отпрыск русских мигрантов (ничтожество!) попал в общество «золотой молодёжи» и детей дипломатов. Можно долго распинаться о классовых конфликтах и недопониманиях; но в своей школе я никогда с этим не сталкивался. Максимум — поддразнивали разок-другой.       В седьмом классе каждый ученик был обязан вступить в какой-то кружок. Стены и доски объявлений облепили рекламами секций. Ученики постарше всеми методами пытались завлечь нас к себе: в основном, едой и фальшивыми улыбками.       Я, в отличие от многих, вопрос «куда вступить» решил уже давно. С детства меня окружала музыка: мать часто играла на бабушкином пианино, а отец баловал себя (а потом — и меня) виниловыми пластинками. Особенно нас увлекла одна пластинка Хако Ямасаки. Как удивительно хрупкая внешность сочеталась с силой молодого голоса, как потрясающе запись излучала теплоту сквозь меланхолию! Наверное, из-за этой пластинки я полюбил и музыку, и женщин.       В кружке было весело. Я познакомился с кучей интересных ребят, подучил теорию и, что самое главное, прикоснулся к музыке на практике. Таланта, правда, хватило только на бас-гитару — но моей радости всё равно не было предела.       Лучшим знакомством в музыкальном клубе я смело назвал бы Майкла Мэттерса. Сын дипломата из США, добродушный очкарик, привыкший скрывать свои лучшие черты за маской юмора. Во втором триместре мы окончательно сдружились. Нас сблизила любовь к фильмам и большой телевизор с «Сегой» в его комнате.       К концу средней школы мы сколотили группу. Он играл на гитаре, я — на басу, пели по очереди. Ударника заменяла драм-машина. Майкл выменял её у деда на барахолке за две пачки сигарет и билет на «Охотников за приведениями». Ещё несколько месяцев парниша копошился в машинке и бегал по всему Токио за деталями. Майкл кучу раз бросал и начинал снова эту авантюру — пока однажды не пришёл ко мне домой, сверкая от радости:       — Сделал, Нико, сделал!       Группу назвали беспонтово: «Навсикая». Играли каверы, ни на что серьёзное не претендовали, но жутко кайфовали. Бывало, мы сбегали с уроков в класс музкружка, и просиживали там по полдня.       Беззаботная жизнь кончилась весной 1987 года — мы как раз переходили в старшую школу. Последние полгода мой отец зачастил с выпивкой. Я уже не помнил его трезвым: в голову всегда взбредала его опухшая рожа в алкогольном румянце. Да, папа пил явно не от прекрасной жизни, но его пьяный вид всё равно бил по сердцу. Отец это тоже видел, и осознание причиняло ему не меньше боли. Как-то раз он завалился домой пьяным в труху, и когда мать принялась его отчитывать — впервые за жизнь поднял на неё руку. Анохин-сан просил прощения на коленях и два дня утопал в собственных слезах, прежде чем его помиловали. С тех пор он больше не пил.       В то жуткое время меня спасал Майкл и музыка. Помимо баса, я научился у матери играть на пианино; из-за жизненных потрясений во мне проснулся талант поэта. Потихоньку мы с Майклом стали писать свои песни, но никому их не показывали.       Тёмная полоса и не думала заканчиваться: скоро пожаловала новая трагедия. Родители взяли автомобиль напрокат и разбились насмерть.       — Нет, это всё происходит не со мной. Нет!       Абсурдная нелепость происходящего вылилась в мощную дереализацию и подъём цинизма.       Тогда же я начал курить. Во-первых, я наивно думал, что сигареты пробудят меня от кошмара (эдакое «ущипните меня»). Во-вторых, это было символично. Мой отец жутко фанател от спагетти-вестернов. Он обожал фильмы с Клинтом Иствудом, чья фишка — пафосно держать папиросу в губах. С течением времени образ бродяги с Дикого Запада примешался к детским воспоминаниям об отце.       Мозг «потёр» почти всё из того жуткого периода. Остались крохотные моменты: как я лежал на кровати не в состоянии пошевелиться, как сорвался криком на похоронах из-за наигранного сочувствия вокруг, как проигрыватель бесконечно вертел пластинку Иэна Кёртиса. Часто приходил мужчинка в смешных очках-кругляшах и задавал одинаковые вопросы. Я сначала молчал, потом просто нёс всякий бред — но он, видимо, другого и не ждал; в ответ лишь кивал и что-то записывал.       К началу старшей школы закончились судебные тяжбы. Моим опекуном стала тётя Ирина. Кипевший в голове цинизм говорил, что она сделала это исключительно чтобы поселиться в нашем доме; но я ошибся. У Ирины-сама (как её деловито называли некоторые) был богатый любовник, и в моём жилище она не нуждалась. Тратить, к тому же, своё время на какого-то там Николая она не хотела.       — Так что, Коля, я это сделала, чтобы ты просто не попал в детдом. Твоя мама бы мне не простила.       С такой ужасной ноты начался лучший этап моей жизни.