Настоящий рок-н-ролл!

      Утро встретило рёвом будильника. Я толком не спал всю ночь, скорее беспокойно дремал; отчего проснулся разбитым. Сразу же возникла мысль:       «А может, ну его?» — и будто поддакнула сигарета во рту, но призадумавшись, всё равно встал с кровати.       Мне было страшно находиться в собственном доме. Просторы пустых комнат указывали на утрату, обнажали моё одиночество. Тишина непривычно била по ушам — и чтобы заглушить её, я включал проигрыватель. «Первая песня, прослушанная сутра, определяет настроение на весь оставшийся день» — и на половину дома зазвучал японский джаз-фьюжн. Меланхоличный, но в то же время заводной, он подходил под моё самочувствие: печаль никуда не ушла, но к ней прибавилось крохотное возбуждение.       Мудр был человек, сказавший, что время лечит. Две недели рефлексии и расстрела самого себя вопросами без ответов дали понять простую истину: надо двигаться дальше. Из этого происходила следующая проблема: «А куда двигаться дальше?» — но у меня банально закончились силы искать хоть какие-то варианты. Решил просто плыть по течению. Конечно, наивно было бы думать, что мою голову больше не посетят вопросы двухнедельной давности. Однако внезапная апатия к этой теме уже намекала на начало излечения.       Окурок утонул в кружке, полной пепла. Поставил чайник. На сковородке зашипело яйцо, жареный бекон разыграл аппетит. Засвистело; я залил кипяток в чайник для заварки. Когда сквозь стеклянные стенки пожелтела вода, я налил напиток в чашку и принялся завтракать.       Трапезу прервал треск телефона. Медленно подошёл, снял трубку — Майкл.       — Нико, тебя забирать у дома, или ты сегодня не идёшь?       — Забирать. И сигарет захвати, пожалуйста.       Встал у раковины и героически избавился от горы посуды. До прихода Майкла оставалось минут десять: как раз чтобы привести себя в порядок и одеться. Из новых отражений в зеркале — только мешки под глазами и пустоватый взгляд: последствия недосыпа. Три стука в дверь. Я накинул на плечо портфель со значком «Звёздных войн» на пояске и вышел на улицу.       Хоть мы с Майклом и выросли в Японии, но не утруждали друг друга местными формальностями. Вместо робких рукопожатий — крепкие, вместо суффиксов — простые обращения по именам.       — Здорово, ты сигареты взял? — ключ трещал в скважине.       — Взял, взял. Твои что, закончились уже? Я же позавчера только приносил!       Я стыдливо усмехнулся и обменял пачку на блёклые йены. Именно Майкл доставал нам и сигареты, и выпивку. У него откуда-то взялся паспорт на имя Киёаки Аякура. Для меня оставалось загадкой, как продавцы верили Майклу с его исконно-американской внешностью.       По пути в школу не было дельных разговоров: только болтовня, чтобы заткнуть неловкое молчание. От безделья я скользил взглядом по выученным наизусть вывескам и фасадам, по лицам прохожих. Я всегда боялся, что через десяток лет стану такой же хмурой рожей, на которую с опаской будут смотреть школьники.       Из-за горизонта выплыла школа. Вычурный забор, ухоженный дворик — хотя нет, в траве предательски выглядывал чей-то бычок, — и бетонная махина на пару тысяч учеников. Традиционно, учебный год начался с линейки. Толпы школьников, одетых под копирку, водянистая речь директора, выступления детских ансамблей.       Напыщенное действо сразу нагнало скуку, и ближайшие полчаса я рассматривал носки своих туфель. Дальше ситуация ухудшилась. Мы пришли в класс и стали по очереди представляться, несмотря на то, что большинство и так знало друг друга. Майкл сделал из своего представления пиар-компанию музыкального кружка, отчего половина присутствующих негласно прокляла американца. Я же просто наговорил вежливостей и быстро сел на своё место.       На большой перемене мы захватили по булочке и побежали в излюбленное место: класс музыки. Он почти всегда пустовал, и одними из немногих посетителей были как раз я и Майкл. Мы на скорую руку настроили гитары и стали бренчать. Негромко, чтобы никто из преподавателей не прицепился. Начали с хард-рока — чтобы напомнить кабинету, кто мы такие, — а закончили своими простенькими наработками.       — Ох ты ж, хорошо пошло! Жаль, драм-машину дома оставил,— Майкл вертел в руках местную электрогитару. — Струны у неё, конечно, дерьмо редкостное.       — Так поменяй. Год уже на них ворчишь.       — Ага, чтобы какая-то дурочка пришла и на следующий же день их порвала.       — А почему сразу «дурочка»?       — Потому что любой парень знает, что чужое трогать нельзя, в отличие от девушек. Да и у нас в клубе, Нико, по-настоящему в гитарах никто не сечёт. Особенно девушки. Им две натянутые проволоки дай — они уже это за гитару посчитают.       — Ты отвратителен.       — Я знаю, — и выпалил самодовольную ухмылку. — Но я в этом чертовски хорош.       Талант Майкла заключался в умении говорить несусветицу с серьёзным лицом, так что я не понял, шутил ли он сейчас.       — И что, я, значит, тоже в музыке «не секу»?       — Ты, как бы это сказать помягче, — и наигранно задумался. — Басист.       — Ну началось! — я прыснул со смеху.       — Ладно-ладно, да, дёргать четыре струны это талант, признаю. Ты, кстати, занят после школы?       — Чем это я могу быть занят, интересно? — я сделал вид, что не заметил его очередной колкости.       — Ну не знаю, концерты, гастроли. Ладно, шучу, не дуйся! Предлагаю по пиву опрокинуть, за новый учебный год.       От таких предложений я никогда не отказывался. Сразу после занятий мы двинули в излюбленную забегаловку. Бармен прекрасно знал, что нам с Майклом нет восемнадцати, и с первого же раза раскусил его поддельный паспорт; но всё равно наливал. К тому же, там подавали много вкусного пива и сидра. После пары бокалов мы уже захмелели, и вышли покурить на улицу. Майкл долго переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то вдаль, прежде чем осмелился заговорить:       — Знаешь, Нико, я давно хотел тебе это сказать, но на трезвую не получалось, — он часто запинался. — Да и ты был в состоянии, скажем, не наилучшем. Так вот, ты оказался в ужасной ситуации. Такой, что и врагу не пожелаешь. Ну, ты и без меня знаешь. Но что я хочу сказать — ты всегда можешь рассчитывать на меня. Я рядом, и если что-то будет надо — только скажи, я помогу.       — Майкл…       — Цыц, не перебивай, а то я больше не соберу мысли в кучу, — сигарета подрагивала в руке. — Ты знаешь, я часто веду себя как клоун, как дурак, — но я могу помочь не хуже других. Поэтому если тебя что-то тревожит, и ты захочешь этим поделиться — я выслушаю, Нико.       Я наконец понял, к чему этот монолог. За прошедшие две недели я толком не разговаривал с ним. Звонил, только чтобы попросить сигарет. Единственный раз, наверное, на четвёртый день после смерти родителей, Майкл пришёл ко мне домой.       Аккуратно — не в его стиле — постучал, и потом всматривался в моё лицо с сожалением. Осторожничал в подборе слов, вёл себя очень сжато, стараясь не задеть лишней фразой. Он прям таки вонял сочувствием. Этим Майкл выбесил настолько, что я накричал на него и прогнал из дома. Лишь через пару дней я извинился — и то по телефону. Сейчас, когда мне стало легче, товарищ снова обозначил, что готов подставить плечо.       — Хороший ты всё-таки друг, Майкл. Спасибо.       Мы выкурили ещё по одной, и стали расходиться. Майкл настаивал, что хочет заплатить за меня. Мол, у него и так «денег навалом», а у меня с ними «скоро будет напряг». Я не сопротивлялся: часто спорить с ним было бесполезно.       — До завтра.       Дом мрачно приветствовал меня. Скрипнула дверь, стукнул засов — и только цикады в саду вперемешку с моими шагами прерывали тишину. Закатное солнце блестело пылью на поверхностях. Алкоголь ещё поигрывал в голове, так что навязчивые мысли меркли. Я взял пластинку наугад — и дом заполонили гитарные проигрыши. Пританцовывая, я приготовил скромненький ужин. Пожарил котлеты-полуфабрикаты, сварил риса, залил соевым соусом. Сделал чай из утренней заварки, приоткрыл дверь в сад и присел на террасе.       Глаза застыли на сакурах. Розовые цветки ласкали взор и вместе с тем нагоняли воспоминания. Я, маленький, бегал вокруг деревьев, удивлялся их красоте и вечно спрашивал маму:       — А почему они цветут только раз в год?       Это сейчас, обременённый знаниями со школы, я бы запросто ответил и сам; но тогда мной управляли любопытство и детская мечтательность. Невнятные, как казалось, объяснения матери не подходили — и разум постоянно выдумывал свои теории.       Тёплые воспоминания отразились холодом в душе. Я однозначно начинал трезветь — худшее ощущение из возможных. Громадной волной в голову возвращались мысли, которым не давал пройти алкоголь. Они гадко пульсировали, сжимали черепную коробку и заставляли ненавидеть всё вокруг. Электрогитара раздражала настолько, что я вернулся в дом и первым делом выключил проигрыватель. Повисла тишина — и стало ещё более некомфортно. Руки так и тянулись что-то ударить.       Я грохнулся на пол. Потолок чернел от теней. В воздухе застряла духота. Тут ненависть медленно переросла в тоску, слёзы хлынули сами собой.       Я никогда не мог представить, что потеряю родителей так рано. Всегда царила уверенность, что если это и произойдёт, то лет через тридцать-сорок; мы успеем нормально попрощаться, а я — смириться. Но судьба решила вразрез ожиданиям, и теперь мне оставалось только рыдать на полу и сетовать на жизнь. До смерти родителей я мало о чём задумывался. Теперь же меня захлестнули вопросы. Главный: «Зачем жить дальше?» В детстве и отрочестве, когда меня окружала забота и ласка, было не до этого. В раннем пубертате подобный вопрос тоже возникал, но походил скорее на заигрывание. Я часто плевал на него, заявляя «решится само собой!». Только иногда он доставлял неприятности, да и то — на очень короткое время. Сейчас же вопрос обрёл всеобъемлющий характер. Без его решения я не представлял движения дальше, но ответ не приходил, как ни старайся.       Вдруг сквозь рассуждения прорвалась какая-то мелодия. Её простое звучание тотчас врезалось в память, в мыслях загорелось желание сыграть — и я тут же вскочил с пола. Забежал в комнату, включил бас-гитару в усилитель и начал дёргать по струнам. Сначала мотив отливал грустью, но с каждым тактом всё веселел и веселел, пока в конце концов не оборвался. «Оно, оно!» — я не понимал, откуда взялась эта мелодия, и как с первого раза пальцы сыграли её, будто она в моём репертуаре уже с десяток лет. Проблемы и «всеобъемлющие» вопросы отошли на второй план. Я чувствовал, что негативные эмоции уплывают сквозь печальные ноты. Заместо них приходили позитивные, грели душу и латали раны.       Наверное, так звучала мелодия моего сердца.       Возбуждённый, я долго ворочался в кровати. «Завтра в школе покажу эту мелодию Майклу» — и наконец уснул.