Настоящий рок-н-ролл!

      Остаток эмоционального подъема напомнил о себе с утра: пусть я и не выспался, но проснулся в чрезвычайно хорошем настроении. Даже рутина перед школой не вызвала скуки. Проигрыватель вертел танцевальную пластинку, губы присвистывали в такт. Чай разливался теплом по пищеводу. От вчерашнего срыва толком не осталось и следа. Майкл выглядел наоборот потрёпанным. Сказал, что смотрел какой-то фильма до глубокой ночи, и всю дорогу расхваливал его до посинения. К сожалению, я пропустил название в самом начале, а спросить не мог, иначе Майкл бы обиделся. Запомнил только, что фильм был про Вьетнам.       К большой перемене мы сильно соскучились за инструментами, и после традиционного подхода в столовую рванули в музыкальный класс.       — Знаешь, я вчера такую партию написал, сейчас сыграю — вообще офигеешь!       Майкл, входя в кабинет, уже готовился выдать какую-то колкость про басистов; как вдруг обомлел, а за ним — и я. Посередине класса сидела девочка и крутила колки школьной электрогитары. Блондинка с бледной кожей, во внешности угадывались одновременно и азиатские, и европеоидные черты. Её аккуратные черты лица отливали умиротворённостью. Девушка держала гитару с необыкновенной нежностью и в то же время уверенностью: опытная. Заметив меня с Майклом, она продолжила настраивать гитару, будто в ожидании нашей реакции.       — Это ещё что такое! Ты что здесь делаешь, а?       — На волынке пришла поиграть, — и провела по струнам. — Во, слышишь?       Майкл ожидал чего угодно, но не ответного хамства со спокойствием в голосе.       — А ты знаешь, волынка, что инструменты могут брать только члены музыкального кружка?       — Впервые слышу. Я вчера приходила поиграть, и никто мне даже слова не сказал.       Парень хотел было продолжить перепалку, но к моему удивлению, резко остановился.       — Чёрт с тобой, только возьми акустику, пожалуйста, — у неё в руках была единственная электрогитара в клубе.       — Ладно.       И тут, когда Майкл почти перестал злиться, девушка сделала наибольшую глупость из возможных:       — Струны на ней всё равно фигня.       — Ах ты! Ты!       — Точнее, были фигнёй. Я их поменяла буквально минуту назад.       Как забавно в лице Майкла столкнулись гнев, удивление и восторг. Парень растерянно осмотрел гитару.       — Ха, и правда. Поменяла.       Блондинку звали Кобаяши Эли. Два года девушка училась в США, а обратно на родину её занесло по «счастливой случайности». Услышав про Америку, Майкл начал терроризировать Эли вопросами: в каком именно штате жила, понравилось ли ей, — и, конечно же, улыбка не слетала с его лица. Хотя за разговор я проронил всего пару слов, блондинка регулярно соскальзывала на меня голубыми глазками, точно моё молчание говорило ей больше, чем болтовня друга.       — А что, вас в клубе всего двое?       — Нет, есть ещё несколько старшеклассниц: гитаристки, пианистки, скрипачки.       — И где же они?       — Они нас с Нико недолюбливают. Мы, видишь ли, слишком противные для них.       — Противные? — посмеялась. — Ну, значит подружимся!       Пока Майкл всячески уговаривал Эли записаться к нам в клуб, я взял бас и принялся репетировать. Ещё никогда мои пальцы не скользили по струнам с таким прекрасным звуком: наверное, из-за вчерашнего. Поразился этому не только я.       — Вау, классно играешь, — и обернулась к Майклу. — Вы же, как я понимаю, группа?       — Не совсем. У нас вокалиста нормального нету, но это — уверяю — вопрос времени!       — И барабанщика, — добавил я тихонько.       — На кой чёрт нам барабанщик, когда есть драм-машина? — видимо, он специально не упомянул про ударника, чтобы «случайно» ей похвастаться.       — Ну нет, ребята, драм-машина никогда не заменит настоящего барабанщика.       — Это почему?       — Она же машина, а музыка — это больше про людей. Да и реальные барабаны звучат лучше.       Майкл не захотел спорить с ней дальше, а вместо этого предложил сыграть с нами. Эли согласилась и взяла акустику. Мы исполнили пару песен из неумирающей классики рока, и вышло даже неплохо. Эли быстро вклинилась и лажала даже меньше, чем Майкл. Её пальцы словно специально были такими тонкими, чтобы без затруднений бегать по струнам.        Когда мы разошлись после звонка на урок, американец смущённо заметил:       — Помнишь, я говорил, что у нас в клубе нет хороших гитаристок? Забудь.       Остаток дня Майкл сиял от восхищения. Оно вырывалось оттенками фраз и блеском в глазах. Парень постоянно приговаривал:       — Вот бы она вступила к нам в группу, а? Было бы круто, да? Круто!       После школы он, похоже, хотел поймать Эли и побольше поговорить с ней. Шёл чересчур медленно, витал в облаках, постоянно глядел по сторонам — но девушка будто испарилась. Любой, завидев поведение Майкла, сказал бы, что тот беспросветно влюбился — и отчасти оказался бы прав. Да, его сердце млело, но не от самой девушки, а от её ловких пальцев, скачущих по грифу с необычайной лёгкостью, от чувства такта и безусловного таланта. Кроме того, Эли многому могла бы его научить. Так что Майкл влюбился не в блондинку, а именно в её игру — и как лучший друг, я знал это наверняка. Лень победила внутреннего кулинара, и по пути домой я заскочил в магазин и купил лапши быстрого приготовления. Её ненатуральный запах провонял половину кухни, приправа противно острила во рту, но лучше уж так, чем голодать. После обеда я нырнул в какой-то японский детективчик, так что время пролетело незаметно. Табак снова пробудил аппетит. На ужин есть лапшу без ничего не захотелось. Я достал из морозильника упаковку рыбных котлет и вывалил парочку на сковороду.       Запахи это отличный способ хранить воспоминания. Часто мозг стирает целые картины и звуки — но стоит на секунду услышать аромат, витавший несколько лет назад, как сознание сразу перенесётся в прошлое. Так и произошло. Запах рыбных котлет отбросил меня в детство. Вечер. Съёмная квартира, мы с родителями еле помещались на кухне. Громоздкий стол, грязные, сколько ни оттирай, поверхности. Мама вертелась у плиты, оттуда несло дешевой рыбой в панировке. Отец дымил сигаретой и читал газету, иногда проговаривая нам новости. Что-то там про выборы. Тарелки и ёмкости с приправами толпились на подоконнике: им не хватило места в шкафчиках. Там, за стеклом, мерцал пузырьками света Токио. Меня всегда поражала мысль, что каждый огонёк был такой же квартирой, как у нас, и там тоже читали газеты, готовили ужин, забивали пепельницы окурками. Кому-то такие раздумья причиняли страх. Меня же они обволакивали теплом. Тогда, сидя на скрипящей табуретке в окружении родных и погрузившись взглядом в ночной мегаполис, я почувствовал настоящий уют. Эмоция глубоко засела в памяти, и чтобы достать её оттуда понадобилось сильнейшее средство — запах. Только в отличие от детства, я стоял на кухне в полном одиночестве. Табак вонял уже не из отцовского рта, а котлеты переворачивала не нежная рука женщины. Никто больше не читал вслух газет, и уж тем более — не смотрел с детским энтузиазмом на огоньки Токио.       По телу прокатилась волна тепла — первый признак нервного срыва. Я тут же ринулся к телефону. Пальцы отчаянно набрали номер:       — Привет. Не хочешь зайти поесть рыбных котлет?       — Рыбных котлет?       — Да. Пожалуйста.       Благо, Майкл жил недалеко и пришёл через минут десять-пятнадцать, с рюкзаком. Мы сидели за обеденным столом и молча курили. Наверное, товарищ ожидал, что я начну говорить первым. Мне же хватало и того, что он просто пришёл. Наконец, тишина подействовала американцу на нервы:       — Давай я хоть дверь открою, а то душновато.       Майкл открыл дверь в сад и снова сел напротив; но я всё равно молчал. Просидев так ещё минуту, он вздохнул:       — Нико, ты же позвал меня не из-за рыбных котлет, правда? — он осторожно всматривался в меня.       — Нет. Просто меня снова начало накрывать — и я решил, что один не справлюсь. Знаешь, я, — в горле тут же пересохло, — не знаю, как дальше жить, что делать. Раньше моя жизнь была беззаботной. Да, жили бедновато и во многом себя ограничивали, да, отец горбатился на двух работах и регулярно пил; но я никогда не спрашивал себя, что будет дальше. Никогда не чувствовал себя так одиноко в родных стенах. Никогда, в конце концов, не слышал дыхание смерти перед носом.       Сигарета потухла, я метнул её в мусорный бак.       — Я просто не знаю, как двигаться дальше — и ради чего. Может, я тоже завтра помру, а? Метеорит, не знаю, упадёт на голову. И деньги, к тому же, не резиновые. За этот учебный год родители ещё успели заплатить — а дальше? И жить мне, спрашивается, на что?       — А опекунша твоя что?       — Насрать ей. Она усыновила меня, только чтобы совесть потом не мучила. Пообещала, что будет по сорок тысяч йен в месяц давать — но это же вообще копейки. Да и не факт, что за обучение заплатит; хотя её муж — какая-то богатая шишка.       Майкл долго думал, что сказать.       — Знаешь, Нико, я в такой ситуации никогда не был — так что советчик из меня никакой. Но мне кажется, что твои родители явно не хотели бы, чтоб ты так раскисал из-за их смерти.       — Но они умерли, Майкл! Как я могу не «раскисать»!       — Да, они умерли, и это нужно принять как факт. Так сложилась их судьба — и поменять её мы, увы, никак не в силах. Тут есть два выхода: либо окончательно уйти в депрессию и просрать уже свою судьбу, либо продолжить жить дальше, чтобы их труд над твоим воспитанием и ожидания, что ты вырастешь достойным членом общества, не ушли насмарку.       Мозг понимал, что Майкл говорил по делу, но сердце упорно отказывалось это признать. Я сидел молча, ощущая, как две силы: логика и чувства, — сражаются внутри.       Чуть погодя товарищ вытащил из рюкзака кассету с яркой надписью «Взвод»:       — Я в прокате взял, хочешь, посмотрим? Я про него тебе утром рассказывал.       Фильм повествовал о войне во Вьетнаме, и одна из ключевых идей — борьба добра в виде человечности со злом в лице безжалостной жестокости. Я далеко не был солдатом, но чувствовал схожие вещи. Скорбь, депрессия — они убивали, тянули меня ко дну и заставляли думать, что так «правильно». Хотя, как бы эгоистично это ни звучало, мне стоило бы перестать насиловать себя из-за их смерти. Попробовать жить дальше. «Достаточно тоски!» — и в голове подуспокоились мысли. Досмотрев фильм, Майкл забрал кассету и хотел было уходить, но я его остановил в дверях:       — Подожди. Помнишь, я тебе обещал показать бас-партию?       — Помню.       — Пошли в комнату, быстренько сыграю.       Сначала парень слушал немного отрешённо, но чем дальше я закручивал мелодию, тем больше внимания появлялось на его лице. Пальцы ныли, со лба тёк пот — но я не выдал ни одной плохой ноты.       Доиграв, я отложил бас в сторону.       — Охренеть, Нико, охренеть! Нет, правда — прекрасная мелодия. Столько перепадов настроения, эмоций. Сюда бы гитарных партий прикрутить, а? И стих какой-нибудь черкануть, чтоб за душу брал.       Майкл ещё немного помечтал, а потом ушёл в приподнятом настроении. Окрылённый его восторгом, я провёл с гитарой в руках полночи — и лёг спать аж к двум.