Настоящий рок-н-ролл!

      Следующие два дня наполнила суета, за что спасибо Майклу и Эли. Их, скажем, своеобразные характеры действовали друг на друга хуже взрывоопасной смеси. «April in Tokyo» чуть не распалась на второй же репетиции, когда эти двое не могли выбрать, на какую группу сыграть кавер:       — Нет, Майкл, я не буду играть AC/DC. У них все песни звучат одинаково, как их вообще за музыку можно считать?       — А что тогда играть, Ваше Высочество?       — Панк-рок! Sex Pistols, The Clash — чем тебе не прекрасные группы?       Майкл рассмеялся.       — У них, конечно, песни очень разнообразные. И писал, наверное, гений уровня Моцарта, а не кучка нариков-британцев.       — Зато звучат драйвово, и в них есть дух, протест! А твои рокеры что? Туфта!       Под конец репетиции Майкл снова начал за своё:       — И вообще, какой панк-рок без реального барабанщика, Эли?       — Я тебе про это не один раз говорила, умник, — и взглянула на меня. — Ник, кстати, со мной согласен: нам нужен барабанщик.       Настоящий нож в спину.       — Что-что? Нико, это правда?       — Правда. Ты же сам видишь, как мы без него мучаемся. Под драм-машину только что-то однообразное играть можно, да и тебе отвлекаться постоянно надо. Так что, — я потупил взгляд.       Сначала Майкл вскипел от злости. Я думал, он набросится на меня с кулаками — но парень резко остыл и вдруг согласился с нами. Ссоры на этом, правда, не закончились. После репетиции мы тут же принялись решать, где искать ударника и, главное, что написать в объявлениях.       Мы с Майклом облепили крохотный стол с двух сторон, наблюдая, как Эли строчила иероглифы на черновике. Хотя мы прекрасно видели написанное, она читала вслух:       — «Мы, начинающая группа «April in Tokyo», срочно ищем барабанщика или барабанщицу. Играем…» — а что мы играем? Майкл?       — Пиши, что каверы.       — Ага, каверы, — она смерила его недобрым взглядом. — Мы же хотим не ограничиваться каверами, а и писать своё. Так что нужен жанр.       — Тогда пиши «рок». «Хард-рок».       — Уж нет, ещё одного тебя я не выдержу, — подмигнула и вздохнула: — «Пока не решили, что играем — но явно что-то тяжёлое и энергичное! Главное требование: не быть мудаком или занудой. Телефон: …».       За ночь Эли перенесла объявление на чистовик и нарисовала милую барабанщицу за установкой. После школы мы растолкали офисных работников в ларьке с копировальной машинкой и наделали кучу распечаток. Потом разделились, и каждый клеил объявления везде, где видел: на остановках, на столбах, в переулках, возле клубов и музыкальных магазинов. Какой-то мужик подумал, что я вешаю то-ли рекламу проституции, то-ли наркотиков. Убегая от него и ещё пары энтузиастов (которые думали, что преследуют воришку), я пропетлял несколько кварталов. Устал как собака, так что плюнул на стопку распечаток и просто раздал её прохожим. Я поплёлся домой и прямо в одежде плюхнулся на диван. Дремота накрыла незаметно.       Дневной сон — худшая вещь на свете. Он не прибавляет бодрости, а наоборот, нагоняет вялости. Когда ты просыпаешься, то чувствуешь неимоверную жажду и ломоту по телу, а голова жутко раскалывается. Дневной сон особенно хуже, если пробуждаешься не по своей воле. Треск телефона заставил меня встать лишь со второго раза. Как только я снял трубку, то тут же захотел её повесить. На моё ещё спавшее ухо обрушился звонкий голос Эли. Я невнятно пробормотал в ответ, бросил трубку. Машинально сел за стол, выпил воды — и тут понял: я на что-то согласился. Сонливость сняло как рукой. Я подскочил к телефону, мигом нашёл в записной книжке её номер и набрал.       — Эли, ничего не спрашивай, но на что я только что согласился?       Сначала девушка молчала, потом разорвалась от смеха. Эли предложила мне и Майклу пойти на концерт в небольшом клубе, о котором она узнала, пока клеила объявления. Несколько километров отсюда, незнакомые группы и дешёвые билеты.       — Ты хоть понял, где встречаемся и во сколько?       Двадцать минут на перекусить, привести себя в порядок, переодеть смятые дремотой вещи и дойти до метро. Спешка сбивала потоки людей в толкотню. Деловые рожи с дипломатами, школьники в тёмных гакуранах, беззубые бедняки, пьяницы, спортсмены — все они куда-то торопились в пятницу вечером; и мы втроём тоже влезли в эту толпу.       Поезд летел сквозь вечереющий мегаполис. Пассажиры глупо смотрели в окна, читали книжки, не понимая в них не слова, упивались диетами, модой и сплетнями из журналов; ровно как и неделю, месяц, год назад. Значительные изменения в жизни, казалось, преследовали только меня. Эта мысль плюнула в душу одиночеством. От рассматриваний пассажиров отвлекла ладонь Майкла. Он потащил меня прочь из вагона, подальше от станции — к кричащим вывескам баров и клубов. Мы зашли в переулок и нырнули в подвал. Каждый оставил по горстке монет на входе и получил по билетику. Внутри уже набилось народу, так что мы приткнулись с краю. В воздухе висела едкая смесь духов и сигаретного дыма. Мы хлопнули по коктейлю и стали ждать выступления. Первыми вышли совсем молодые ребята в костюмчиках на западный манер. Играли однообразный постпанк, но чтобы раскачать зал большего и не требовалось. Среди них можно было назвать хорошим музыкантом разве что басиста: он иногда выдавал интересные партии. Мы выдули ещё по коктейлю — и жизнь окончательно повеселела.       Я любил концерты за возможность слиться с толпой. Мы все были разными людьми с непохожими судьбами, но кайфовали от одной музыки — и вместе пожертвовали вечер, дабы провести его в общем приступе радости. Студенты-беспризорники, игривые девочки-одногодки, отличники из частных школ, наркоманы — наша разношёрстная братия никогда не была так близка. Постпанкеры ушли со сцены, им на смену заявились рокеры в пижонских кожанках. Я тем временем допил очередную «Кровавую Мэри» и рыскал глазами по толпе: где-то потерялись Майкл и Эли. Наплевать. Алкоголь затряс конечностями в неизвестном танце, лишние мысли покинули мозг. Остались лишь грубая музыка и быстрые ритмы. Вдруг я заметил удивительную красавицу. Её внешность не отличалась ничем примечательным: тёмное каре с чёлкой, островатое лицо, белоснежный свитер налезал на джинсы. Взамен девушку красило поведение. Скромный танец выбивался из буйства толпы, но не лишался грации и не отсвечивал робостью; движения сохраняли удивительную точность. Её взгляд то застывал на рокерах-пижонах, то падал в пол.       Я к ней не подошёл. Долго колебался, а потом толпа, точно морская волна, отбросила меня вбок, и я потерял девушку из виду. Пока не выпил четвёртый коктейль, то не прекращал обвинять себя в трусости. Тут на сцене снова поменялась группа. Вышли хэдлайнеры. С виду европейцы или американцы, одеты просто, но со вкусом. Не было ни пёстрых нарядов, ни фиксации на чёрном. Я ожидал от них чего угодно, но никак не представлял, что ребята сыграют это.       Гитары беспрерывно визжали перегрузом, отчего тяжёлый звук стоял стеной. Барабаны и бас отбивали несложный, но цепляющий ритм. Нежный голос вокалистки контрастировал с убийственными инструментами. Лирика была то трагичная, то полная надежды и весёлая. Музыка залезала под кожу и прочищала мурашками каждый участочек организма. Несмотря на тяжесть звучания, песни оставляли воздушное послевкусие. Я был так впечатлён их музыкой, что забыл про сигарету, и она истлела меж пальцев.       Вскоре они поклонились и свинтили со сцены. Как и весь зал, я не верил, что эта феерия закончилась так быстро. На улице меня уже ждали Майкл и Эли. Хоть друзья и выпили меньше моего, им концерт тоже понравился. Эли без конца нахваливала музыкантов, Майкл подмечал фишки их игры. Я ребят не слушал, и только под конец разговора впихнул:       — Я хочу, чтобы мы играли, как они.       После концертов меня часто накрывала тоска из-за резкого перепада настроений; этот раз не стал исключением. Когда мы распрощались, и я брёл домой, чувство одиночества вновь вцепилось в душу. Алкоголь усугублял грусть. Навстречу шли парочки за ручку, родители с детьми, мужья спрашивали в таксофонах, что купить на ужин, и знали: дома их кто-то ждёт. Лица выражали счастье, пусть приторное и не всегда правдивое. Моя тоска выглядела попросту чужой. Я не хотел возвращаться домой. «Куда угодно, только не под одну крышу с раздражающей пустотой». Я присел в какой-то забегаловке, где пожилой владелец совмещал обязанности официанта и повара, и заказал суки-яки. Видя моё угнетённое состояние, он предложил налить. Я побоялся, что станет хуже, и отказался. Владелец больше не доставал, заведя разговор с дряхлым дедом за соседним столиком. Скоро мне стало дурно от их бубнежа, я молча оставил деньги и ушёл. Закурил последнюю сигарету, выкинул пачку.       Я побродил кругами по району и наконец пришёл домой. В попытках обмануть мозг я включил свет во всех комнатах и заставил телевизор показывать бейсбол. Как раз играли «Гиганты Ёмиури», любимая команда отца. Я представил, как он внимательно сидит перед экраном и бубнит комментарии себе под нос. В такой, казалось бы, рядовой сцене таилось столько тепла. Я смахнул слезинку, выключил телевизор и лишние светильники по дому. Принял душ и лёг спать в непонятном состоянии. Осадок восторга после концерта, тоска, усталость, тепло от воспоминаний про отца — среди них нельзя было выделить доминировавшее чувство.       Утром разбудил звонок в дверь. Лёгкое похмелье ударило в голову. Я доплёлся до двери и увидел тётю Ирину — деловитую блондинку в красном костюме, юбке-карандаше и туфельках на шпильках. Лицо веяло неестественной бодростью:       — Прости, я тебя разбудила? — глянула на часы. — Не знала, что ты спишь аж до двенадцати. Впустишь?       Прошмыгнула внутрь и села за кухонным столом. Из вежливости согласилась на кофе; я параллельно готовил омлет.       — Смотрю, ты неплохо справляешься один, — глазёнки оценивающе осмотрели комнату. — Молодец, Коля.       — Вы пришли просто так или за чем-то конкретным?       — Проведать пришла. Посмотреть, как ты тут держишься. Мы же родственники, в конце концов.       Наигранность в её голосе раздражала. Добавлял масла в огонь тот факт, что тётя Ирина долго враждовала с моей мамой. Какая-то семейная ссора, которая прошла мимо моих детских ушей. Даже сейчас, когда мамы не стало, я ощущал в словах тёти Ирины горечь давнего конфликта.       — Да, родственники.       Я вывалил омлет со сковородки на тарелку и начал жарить тосты. Она отстукивала по столу пальцами в ритм часам.       — А в школе как у тебя успехи?       — Нормально.       — А друзья у тебя есть?       — Вы так и будете выдавливать из себя заботу? — тост пригорел на сковороде. — Или наконец скажете, зачем пришли?       Краем глаза я заметил, как лицо тёти потухло. Фыркнула. Вытащила кошелёк, насчитала несколько купюр и положила на стол.       — Вот твои сорок тысяч иен. Обещанные.       — Спасибо за великодушный подарок, — я одарил Ирину язвительной ухмылкой. — Теперь точно с голода не помру.       — Скажи спасибо, что ты не гниёшь сейчас в каком-то приюте, — она налилась злостью. — Щенок неблагодарный.       — Благодарю от всего сердца. Кофе, кстати, не будет. Закончился.       — Хам! Прям как твоя мамаша!       Тётя спрятала кошелёк в сумку, недовольно поправила волосы и ушла. Я же бросился ко столу и пересчитал деньги. Прикинул, что вместе с текущими сбережениями их хватит максимум на три недели, а следующая «получка» намечалась аж через месяц. Единственным выходом маячила подработка. В час дня Майкл принёс сигареты, и я спросил:       — Не знаешь, куда можно устроиться на подработку?       Он, конечно, набросал банальностей: походить поспрашивать в кафешках и магазинчиках, обзвонить объявления в газетах, напроситься раздавать листовки, — но выдал и интересную идею:       — Сегодня ночью будут гонки со ставками. Нелегальные, так что паспорт никто не спросит. Я несколько раз у них был, так что со мной тебя пропустят. Ты человек не азартный, знаю, но новеньким везёт — можно и попробовать.       Мы оба знали, насколько рисковая эта идея, но чёрт дёрнул согласиться.       — Тогда встретимся в 10 вечера возле моего дома, Нико.