Настоящий рок-н-ролл!

      Будильник изнасиловал мозги, и я чуть не швырнул его в стену. Недосып сразу зажёг в затылке, глаза не разлипались. Полусонный, я еле встал с кровати и доковылял до ванной. Пока умывался, то чуть не отрубился снова. Я отыскал в глубинах кухни кофемолку, турку и маленький пакетик с зёрнышками. Пришлось напрячь все извилины, чтобы примерно вспомнить, как готовил отец. Я намолол кофе и пересыпал две чайных ложки в турку. Медный ковшик грелся на плите. Щепотки сахара и соли растворились в черноватой воде. Параллельно я разогрел вчерашнюю пасту, она уже стыла на столе. После того, как кофе трижды попытался сбежать пенкой, я перелил напиток в чашку. Аромат раздавался превосходный. Первый глоток отдал горечью во рту и в мыслях: сразу всплыла пара воспоминаний об отце. Я заглушил их пластинкой «Revolver» от «Битлов» и докончил завтрак. К одиннадцати утра кофе подействовал и я кое-как взбодрился; покурил, почистил зубы. Я надел гавайскую рубашку, штаны с тугим ремнём и вышел из дома.       Снаружи стоял не по-апрельскому тёплый денёк. Шпарило солнце, лёгкий ветерок обдавал свежестью и напоминал о близости лета. В ларьке я купил несколько газет-еженедельников и пролистал их по пути домой. В Токио достроили громадный корт для тенниса с раздвижной крышей, на его открытии теннисист Макинрой разбил мячиком окно. Умер какой-то принц, курс иены крепчал, прошли похороны малоизвестной писательницы, приватизировали железную дорогу. Политики соболезнуют, политики торжествуют, политики негодуют. Только по возвращению домой я пробрался сквозь стены скучнейших статей к объявлениям о работе. Большая часть вакансий мне не подошла. Многие работодатели не хотели брать несовершеннолетних или платили совсем копейки, а из-за непереносимости детей я был бы ужасной няней. Репетиторство тоже не выглядело как вариант: мне не хватало ни школьных знаний, ни навыков игры на басу.       Я выписал ряд объявлений — в основном, из магазинчиков и общепита — и начал их обзванивать. Не брали трубку, говорили, что уже нашли работника. Только один мужичок из ресторана «Дары моря» ответил:       — Приходите хоть сейчас!       Мы договорились на три часа дня. Медленно выкурил сигаретку, поиграл на басу, побрился. Чисто-белая рубашка впервые за долгое время вырвалась из шкафа. Парадные туфли засверкали на ногах, они неотразимо блестели всю дорогу до метро. Портфель болтался на плече, из него торчал провод от наушников: перед выходом я наконец-то отрыл свой плеер. Вообще, мой отец признавал исключительно пластинки. Только когда я доконал его просьбами купить плеер, папа подарил мне «Walkman» и две кассеты: одноименный альбом «The Doors» и сборник Экити Ядзавы. Сейчас в наушниках как раз играл японец. Его музыка, сочетая в себе элементы рока и джаза, подкрепляла позитивный настрой. Я толком не чувствовал волнения: почему-то внутри поселилась уверенность, что собеседование пройдёт успешно.       Выход из метро привёл меня в старый район. Здесь пахло морем, рядом шумел порт. Вокруг стояли дома с тремя-четырьмя этажами, иногда деревянные; я думал, такие уже давно снесли цунами. По узким улочкам носились дряхлые старички с тележками, один чуть не проехался по моим прелестным туфлям. «Офисные крысы» тоже мелькали в толпе и старались как можно быстрее убраться отсюда, словно нахождение в таком районе ломало их имидж процветающих японцев. Дорогу до ресторана «Дары моря» пришлось спрашивать у дедков:       — Что? «Дары моря»? Не знаю такого, сынок. Ты лучше у меня рыбы купи, ни у кого такой не найдёшь!       — Идите сначала направо, потом снова направо, до упора.       — «Дары моря» слева! Слева, молодой человек, да.       — Это такой ресторан в Киото, вы ошиблись, юноша.       Ещё десять стариков снесли мне подобный бред; парочка вовсе ответила на китайском. Плюнув на всё, я пошёл наугад. Пробрёл через рынок с пёстрыми крышами, минул скверик с сакурами — они уже начинали отцветать — и вдруг увидел заведеньице с вывеской «Дары моря». «Судьба, не иначе!» — я снял и спрятал наушники, откашлялся.       Вошёл. Внутри был аншлаг: шумные японцы обедали в компании спиртного. Стояла духота; в носу сразу заиграло кислое сочетание рыбы, мяса, саке и соевого соуса. На самом деле, заведение «Дары моря» было скорее опрятной забегаловкой, нежели рестораном: помещение умещалось на первом этаже крохотного дома, так что место использовали по максимуму. Узкие проходы между столами, побольше стульев, минимальный декор. Небольшая стойка служила одновременно и перегородкой между залом с кухней, и уголком официанта. Возле двери мне махала правой лапкой статуэтка кошки — знак удачи.       По залу бегали официантки в фиолетовых кимоно, и хмельные японцы по-хамски засматривались на них. Я подошёл к одной из них. Девушка от неожиданности аж подскочила и затараторила:       — Простите-извините, у нас нет мест! Простите!       — Да мне не надо, — я включил всю свою обворожительность, — я пришёл по поводу работы. Можете отвести к вашему главному?       Официантка секунду-другую глупо смотрела на меня, а потом резко подорвалась и повела меня в подсобку. Там, в тесной комнатушке с кучей ящиков и шкафов, она указала мне на деревянную дверь и ушла. Я постучал и заглянул внутрь:       — Можно?       За письменным столом с горой документов и пепельницей сидел седой мужчина. Короткая стрижка, борода-эспаньолка, скруглённые очки; он весь отдавал необычайной свежестью, не свойственной своему возрасту.       — Можно, садись. Даже не опоздал, молодец. Меня зовут Мориюки Синдзи, можно просто Мориюки-сан.       Я сел напротив и не знал, с чего начать. В конце концов, это было моё первое собеседование. Мориюки-сан точно подыгрывал мне, молча улыбаясь в ответ.       — Красивый у вас ресторан, Мориюки-сан.       — Не стоит, его главная прелесть не в этом, — он тут же перехватил инициативу. — Ты не голоден, Анохин-кун? Я бы с радостью сейчас съел собу с креветками. Или, может, окономияки? — даже не спрашивая согласия, мужик повёл меня обратно в зал. — Не стесняйся, всё за счёт заведения.       — Давайте собу с говядиной.       — Прекрасный выбор! Танака-сан, подайте нам две собы с говядиной и по чашечке саке.       Как раз освободился столик возле выхода, и мы сели туда.       — Понимаешь, моя философия такова: официант должен знать, что он подаёт гостям. Если работнику не нравится еда из его ресторана — какого хрена он несёт такую еду гостям?       Мориюки-сан достал стальной коробок с гравировкой в виде женщины и вынул две сигареты:       — Будешь?       Мы закурили. Я, наверное, никогда не пробовал таких дорогих сигарет. В их послевкусии чувствовались кофейные нотки, а горечь практически не оседала в горле.       — Ну что, теперь тебе нравится у нас ещё больше?       — Определённо.       — А официантки тебе как? Молоденькие, красивенькие — загляденье, правда? Ямамото-сан, например. Смотрю на неё и тут же, понимаешь, молодость вспоминаю.       Официантка, принёсшая нам саке, покраснела и убежала на кухню. Мориюки-сан только рассмеялся. Мы взяли по чашечке и приподняли в знак уважения друг к другу.       — За твою новую работу, Анохин-кун.       Выпили залпом.       — Подождите, так просто? Даже не спросите, где я работал раньше, где учусь?       — Это разве имеет какое-то значение? Главное, понимаешь, чтобы человеком был хорошим — а это узнаётся только со временем.       Мы договорились, что я буду работать неполные смены по понедельникам, средам и пятницам, и целую — в субботу. Взамен Мориюки-сан обязался платить мне восемьдесят тысяч иен в месяц. В сумме с подачками Ирины, это выходило прекрасной суммой для школьника.       — Так что выйдешь на работу завтра. Придёшь, как закончишь со школой, и проработаешь до закрытия. Вот тебе меню, — он протянул листочек с сотнями иероглифов. — Выучишь его до завтра, я в тебя верю.       Не подавая ошалевшего виду, я спрятал листочек в портфель.       — По понедельникам меня здесь не бывает, так что всё остальное тебе объяснит, — он порыскал глазами по залу и остановился на черноволосой официантке: — Ивамура-сан, подойдите сюда!       До этого стоявшая ко нам спиной официантка резко обернулась и подбежала к столику. Я всмотрелся в её лицо и внезапно узнал девушку с концерта. Ту самую красотку, к которой я так и не подошёл!       — Назначаю вас ответственной за обучение Анохин-сана. Выдайте ему завтра всё необходимое и проведите экскурс.       Она кивнула, мельком глянула на меня и убежала относить заказ для другого столика. Скоро и нам с Мориюки-саном поставили по миске гречневой лапши с говядиной; мы пожелали друг другу приятного аппетита и быстро расправились с блюдами. Я сердечно поблагодарил нового начальника за обед, тот наговорил вежливостей в ответ. Попрощались. После жаркого помещения «Даров моря» снаружи казалось ещё свежее. Я переставил кассету на «The Doors», так что на обратном пути меня сопровождал Джим Моррисон.       Как удивительно умершие люди продолжали жить сквозь творчество. Хендрикс, Леннон, Моррисон — хоть они и лежали в гробах, их песни все ещё слушали по всему свету. В книгах Мисимы и Достоевского люди до сих пор находили отображения своим переживаниям, а в картинах импрессионистов даже спустя сто лет многие чувствовали ту же лёгкость, что и художник. Эти раздумья пробудили во мне желание творить: «Может, я стану известным музыкантом, и мои чувства тоже будут вспоминать спустя сотни лет?»       Когда я вернулся домой, Майкл уже караулил меня у двери с гитарой и комбиком. Мы зашли внутрь, американец начал подключать аппаратуру в гостиной. Я похвастался ему новой работой и кратко пересказал свои размышления.       — Чтобы стать известным музыкантом, тебе сначала надо помочь перетащить мне барабаны — а там уж будет видно.       — Какие барабаны? Откуда?       — Из хаты нового барабанщика. Он недалеко живёт, за одну ходку втроём управимся.       — Точняк, барабанщик, — его появление как-то вылетело из головы. — Ты знаешь, куда идти?       Барабанщик Кёске был пухленьким мальчуганом наших лет; он носил квадратные очки и жил в стерильно чистой квартирке с родителями. Те сначала не поняли, что за парни пришли откручивать и уносить барабанную установку их сына, и хотели выгнать меня с Майклом. Кёске пришлось долго объяснять родителям, что мы — его новая группа:       — И ничего мы там не сломаем! Принесём барабаны в целости и сохранности, честное слово!       Кёске залепил стены своей комнаты постерами: тут был и «Индиана Джонс», и «Небесный замок Лапута», и «Гандам», — а шкафы забил мангой. Перед томами блестели непонятные кубки. Мы разложили барабаны по коробкам и, несмотря на негодование родителей, потихоньку понесли их ко мне домой.       — Кёске-кун, дружище, а ты какую музыку вообще слушаешь?       — Я не люблю слушать музыку, Майкл-кун, — он смущённо улыбнулся. — Я люблю её играть.       — А какую играешь тогда?       — Любую.       Майкл что-то недовольно проворчал себе под нос, но не бросил попыток наладить общий язык:       — А девушек каких любишь? Блондинок, брюнеток, рыженьких?       — Да я, если честно…       — Только не говори, что и девушек не любишь!       — …только на их душу смотрю.       Американец фыркнул что-то вроде «романтик херов» и задал последний вопрос:       — А пиво какое любишь?       — Ты что? — Кёске грозно глянул на него. — Алкоголь — это яд!       — Правильно-правильно, так и надо, — Майкл подошёл ко мне и полушёпотом добавил: — Есть что-то недоброе в мужчинах, избегающих пиво, музыку и женщин, не находишь?       На пороге нас ждала Эли. Кёске вмиг повеселел и стал пороть блондинке какую-то чушь про их общих знакомых. Мы с Майклом тем временем затащили барабаны:       — Ну, Кёске, командуй!       Установку собирали долго. При переноске мы потеряли болтик, и я с полчаса искал похожий по всему дому. Потом Кёске медленно настраивал барабаны, Майкл постоянно гундел:       — Живее, живее!       Только к шести часам мы начали репетировать. Тогда же вскрылась первая проблема: Кёске не знал большей части репертуара. Парниша мог сыграть миллион партий из никому не известных песен, но из популярных — всего десяток-другой. Часто Кёске приходилось импровизировать, и делал он это чертовски паршиво: то не попадал в такт, то мазал ноту. Хотя если честно, то играть «чисто» у барабанщика не всегда получалось и в знакомых ему местах. Я тоже не был великолепным музыкантом, но чувствовал явный дискомфорт от такого напарника по ритм-секции. К тому же, Эли как-то странно гнусавила, отчего её голос звучал плохо и лишь подкреплял ужас игры Кёске. Скоро нервы Майкла не выдержали вечных переигровок. Парень швырнул гитару на диван и крикнул:       — Всё, я больше так не могу! Кёске-кун, извини, но ты — бездарность.       — Майкл!       — Не надо, Эли, ты тоже это слышала.       Эли хотела убить американца прямо на месте. Лицо Кёске же тускнело то от грусти, то от стыда:       — Майкл-кун, ты прав. Давайте я просто уйду и…       — Не уходи, Кёске-кун, — Эли поставила гитару и бросилась к нему. — Это он так, сгоряча.       — Надо было уйти ещё днём. Я сразу заметил, что не понравился твоим друзьям. И себе, и вам вечер испортил, извините.       — А барабаны?       — Потом их заберу. Извините ещё раз.       Кёске угрюмо хлопнул дверью, за ним тут же бросилась Эли. Мы остались с Майклом наедине.       — Доволен?       — Нико, только не осуждай меня ещё и ты, — Майкл бесцеремонно закурил посреди гостиной.       — Ты только что обидел ни в чём не повинного парня.       — Его жизнь обидела, раз он так херово на барабанах играет. Ты же сам слышал, а? И ты сто процентов сам хотел его помоями облить, просто смелости не хватило.       — Иди ты!       Эли вернулась злой. Очень.       — Майкл, какого хрена ты вытворяешь? Ты вообще знаешь, каких усилий мне стоило пригласить его к нам?       — Извини меня, но с таким барабанщиком я играть не буду. Я ценю твои действия, но мне казалось, что мы ищем в группу музыканта, а не хер пойми кого, — он стряхнул пепел в мойку. — Где ты его вообще откопала?       — Кёске мой одноклассник. И к слову, он трижды побеждал на конкурсах по игре на барабанах.       «Так вот что за кубки у него в комнате!»       — Да плевать, какие у него там кубки — с нами он играл как говно, а значит, пусть шурует. Если хочешь, можешь передать мои извинения.       Эли фыркнула и обиженно встала возле открытой двери в сад. Майкл взял свою гитару и спрятал её в чехол:       — Только настроение играть испортилось, — он посмотрел Эли в спину. — Эй, хорош дуться! Пошли лучше выпьем. Тем более, — он зыркнул на меня, — повод есть.       Девушка сначала ломалась, но после следующего предложения не смогла устоять:       — Я заплачу.       В баре было немноголюдно: под вечер воскресенья все разбежались по домам, чтобы выспаться перед работой. Пару ближних столиков оккупировала болтливая молодёжь, у барной стойки засели одиночки. Мы сели в конце зала. Майкл и я взяли по пиву, Эли — «Текилу санрайз». Первый тост выпили за мою новую работу. Гитаристка уже подостыла и обижалась на Майкла не так сильно.       — Отличный, кстати, выбор — «Текила санрайз». Прям как в песне у «The Eagles», а?       — Напоминаю, я не слушаю твоих старпёров.       — Старпёров! Слышишь, Нико? Они всего семь лет назад распались, а уже старпёры. И плевать, что десять лет до этого они бухали и нюхали посильнее, чем Хэтфилд и компания.       — Ай, с тобой невозможно пить. Лучше сходи мне за ещё одним коктейлем, — Эли уже опустошила стакан и ехидно улыбнулась: — Ты же не откажешь даме?       Майкл вернулся спустя минуту с новым коктейлем и довольной рожей.       — Ты туда плюнул, или чего ты такой счастливый?       — Тс-с, сейчас услышите!       Гитарист напряжённо держал палец в воздухе, вслушиваясь в музыку на фоне, и только когда заиграли «The Eagles», сел на стул и начал радостно подпевать.       — Ну и муть.       — Ничего ты в музыке не понимаешь, Эли!       Каждый раз, когда Майкл отходил нам за добавкой, то просил бармена включить «орлов». Под «Hotel Calfiornia» тихо подпевал и я. После третьего бокала Майкла снова понесло покорять женские сердца. Он сел за столик к двум японкам, что попивали «Лонг-Айленд», и терроризировал их своим юмором — оттуда ежеминутно раздавался смех. Я молча смотрел, как Эли высасывала «восход солнца» сквозь трубочку. Наконец решился нарушить молчание:       — И как у них получается делать такие красивые коктейли? Я если что-то смешиваю, то всегда выходит хрень.       — Не знаю, самой интересно. Наверное, так же как и музыканты пишут красивые песни. Дай простому человеку гитару — он что-то побрынчит, но мелодии из этого не выйдет. А вот дай её музыканту, который знает, какие нужно извлечь ноты, да ещё и в какой последовательности — у-у! — выпила ещё. — Так же и с коктейлями, наверное. Не зря же барменов учат готовить коктейли.       — Их ещё и учат этому?       — Ха-ха, конечно! Или ты думал, что за стойку всех алкашей подряд пускают? — она прыснула. — Прости, если сейчас обломала твои планы на жизнь.       Я допил свой третий бокал пива и вздохнул.       — Эли, почему у нас получается общаться, только когда мы пьяные?       — Звёзды так сложились, наверное. Хорошо же, что хоть как-то общаемся.       — В том-то и проблема, что мы общаемся хоть как-то. Мы же одна группа, а я о тебе совсем ничего не знаю.       Она немножко подумала и ударила в ладоши.       — Ладно, тогда слушай, — придвинулась. — Я жутко боюсь крыс. Каждый раз, когда их вижу, то хочу задавить собственными ногами. Или спрятаться в углу — от настроения зависит.       Мы посмеялись, я выпил пены со дна бокала.       — Ещё змей боюсь. У них такие противные глаза, вертикальные. Ещё и зелёные — бр-р!       — А я собак боюсь. Я в детстве часто переезжал, и в одном районе столько собак бездомных было — никто их не ловил почему-то — ну одна возьми и укуси за ногу. Меня потом месяц по больницам разным таскали; шрам до сих пор остался, — я стукнул бокалом по столу и привстал: — Ты не хочешь ещё один коктейль?       Пока я шёл обратно с новой порцией пива, Эли не спускала с меня глаз. Её по-алкогольному пустой взгляд веял дружелюбием и даже нежностью.       — Ник, какая твоя главная мечта по жизни?       — Чтобы пиво не кончалось.       — А если серьезно?       А если серьезно, то этот вопрос всегда ставил меня в тупик. На пьяную голову, к счастью, ответы находились быстро:       — Быть счастливым.       — Ха, я тоже всегда к такому ответу прихожу. И знаешь что? Мне кажется, он единственно верный. Все люди стремятся только к одному — быть счастливыми. Как бы они ни старались прятаться за другими идеями, целями. Я вот не лукавлю и признаю, что живу ради удовольствия, — и поэтому, наверное, такая счастливая.       — А что для тебя удовольствие?       — Играть музыку. Особенно в компании людей, которым это тоже нравится. Поняла я это уже давно — правда так ни разу и не осуществила. Пока что, — и подмигнула.       Пиво шло как безалкогольное; я сам не заметил, как практически его допил. Тут же мысли сковала жажда покурить:       — Покурим?       — Конечно. Иди первый, я коктейль допью и приду.       Пока прохожие на улице кутались в ветровки, я стоял в одной рубашке и наслаждался холодным ветерком. Одинокие звёзды горели в небе плевочками, луна ютилась в облаках. Эли пришла с лёгкой улыбкой на губах и пока курила, то постоянно трогала кончик носа.       — Простудилась?       — Насморк. Я ещё на репетиции гнусавила — думаю, ты слышал.       — Выздоравливай.       Уходить со свежего воздуха не хотелось; сигареты сгорали одна за одной. Я посматривал на Эли и не переставал поражаться её красоте. Голубые глаза, вздёрнутый носик, такие нежные губки, сто процентов сладкие на вкус, и плавность движений даже на перекуре в дешёвом баре. Правда, ни одна из этих черт не была уникальной. По всему Токио жили сотни тысяч таких же красоток, как и Эли. Отличало её другое — и только под конец своих пьяных размышлений я рассмотрел эту еле заметную черту.       Страдания.       — Осторожно, сейчас дырку просмотришь.       Я сглотнул.       — Расскажи что-то про свою старую группу. Пожалуйста.       Эли тут же потускнела и сделала глубокую затяжку. Долго молчала, думая, что сказать.       — Мы играли панк. Кричали в микрофоны, били инструменты на сцене, а потом занимали деньги у всех знакомых, чтобы купить новые. Пели ни о чём — знаешь, такой типичный подростковый бунт, — но думали, что круче всех. Что самое забавное, мы очень быстро сошлись как группа, и так же стремительно потом распались. Половина группы — бас-гитарист и барабанщик — поссорились со мной и клавишником и ушли из группы. Чем-то мы их выбесили, не знаю. Потом и я поссорилась с клавишником — урод он был редкостный, а я это поняла аж на седьмой месяц отношений. Меня тогда же отправили в Америку — якобы чтобы я училась, а не тратила время на всяких «маргиналов». Ирония, да? Из целомудренной Японии отправили в развратную Америку. Там я тоже играла в паре групп, но они были даже хуже прошлой. И вот у моего дедушки закончились деньги, и я снова здесь, стараюсь не повторить прошлых ошибок.       — А какая из ошибок была главной?       — Водиться с мудаками.       Мы вернулись внутрь, чтобы я допил пиво, и снова вышли. Майкл тоже куда-то чухнул и по всей видимости, не один.       — Тебя провести?       Кивнула. По дороге мы не проронили ни слова. Эли напевала себе под нос какую-то песенку, а я всё ломал себе голову над её названием. Когда мы подошли к её дому — двухэтажной махине в квадратов эдак сто — я спросил девушку:       — А что это за песенка?       — «White Rabbit», её раньше хиппи всякие слушали. Спокойной ночи, Ник.       Эли одарила меня улыбкой на прощанье и упорхнула внутрь. Дома я спьяну чуть не врезался в барабаны Кёске и от греха подальше придвинул установку к стенке. Засыпая, я думал о том, как крысы с зелёными глазами охотятся на собак.