Настоящий рок-н-ролл!

      ***       От ностальгии заболела голова. Я бросил фотографию группы куда подальше и пошёл за лекарством. Долго рыскал по шкафам, пока наконец не нашёл заветную бутылочку. Лекарство — ирландское виски семилетней выдержи — в два глотка обволокло пищевод и залегло волной тепла в желудке. Я уселся на диван и откинул голову вверх. Сигарета (какая? десятая за утро, наверное?) заскребла во рту, смешиваясь со спиртовым послевкусием.       Потолок. Раньше белый, сейчас чуть желтоватый. Чёрное пятно посередине. «Откуда оно тут взялось?» Второе, третье, целый рой. «А они?» Кое-где пятна сплетались в созвездия. «Галлюцинации? Нет, тут точно Большая Медведица!» — и тут я вспомнил, как мы лежали с Майклом на зелёной лужайке с бутылкой японского виски. 87-й год, лето в разгаре. Ночь, цикады, увязший во снах мегаполис, Большая Медведица над башкой и наш пьяный галдёж:       — Ты в курсе, как отличить шотландский виски от ирландского, Нико? Шотландцы пишут «whisky», а ирландцы — «whiskey». Походу, они ненавидели друг друга настолько, что даже напиток назвали по-разному, прикинь? И вражда их зашла так далеко, что японцы тоже пишут «whisky», — Майкл повертел полупустой бутылкой, — а американцы — «whiskey». Круто, да?       — Охренеть.       — А знаешь, как французы называют оргазм? Ну, иногда называют. «La petite mort» — «маленькая смерть».       Майкл пристально смотрел на меня, ожидая срочной перемены в лице. Я же сохранял спокойствие — или мне так, по-крайней мере, казалось. Когда парень наконец устал дырявить меня взглядом, то опустил глаза и закурил. Если виски выжег из Майкла большую часть робости, то никотин выветрил её остатки:       — Нико, мы же здесь из-за женщины, правда?       Тут мышцы моего лица и впрямь дрогнули. Майкл слишком хорошо понимал меня без слов. Иногда возникало желание бросить общаться с ним чисто из-за этой особенности: смущало странное ощущение, что кто-то знает меня лучше, чем я сам.       — Так и знал, — он пригубил ещё виски. — Неужели из-за?..       «Тьфу, опять!»        Я дёрнулся и нервно замотал головой, чтобы прогнать воспоминания. От резких телодвижений пепел упал на диван. Я сматерился и смахнул его на пол. Оставшееся пятно словно смотрело мне в душу. Или это душа дивана словно смотрела на моё пятно в глазах. Пьяные размышления прервал третий глоток «ирландского». Половина бутылки уже перекочевала в мой желудок. Вдруг капелька виски упала на белёсый рукав пижамы и въелась желтизной. Я попытался оттереть пятно языком, но вышло только хуже. Потом глаза перескочили на стол и тоже заметили несколько капелек виски.       Одна из удивительных способностей моего пьяного мозга — находить неожиданные взаимосвязи. Казалось бы, что такого в пролитом алкоголе и тряпке, которая выписывала круги по столу?       ***       А вот что: перед глазами выскочила весна 87-го и «Дары моря» со своими кислыми ароматами саке и рыбы. Мой первый день на работе. Я стоял аки младшеклассник с руками по швам и ждал указаний от Ивамуры: девушка протирала столы после наплыва посетителей в обед. Её лицо замерло в сосредоточенности, пока великолепное каре покачивалось в такт движениям рук. Я нашёл в этом что-то чрезвычайно привлекательное. Как и в её резко вспыхнувшем недовольстве:       — Нико-сан, ты меня слышишь вообще?       Как удар током.       — Говорю, оставь вещи в подсобке. Там лежит униформа, переоденься и возвращайся.       В подсобке вряд-ли вместилось бы больше трёх человек за раз. Что уж там, мне одному было тесновато. Униформа не шла ни в какое сравнение с красотой женских кимоно, но с первого взгляда выглядела прилично: чёрный низ, белый верх. Статный образ портил только фартук с аляповатым рисунком дракона, но я беспрекословно надел и его. На двери висело зеркало. Рядом на полочке валялась расчёска. Я привёл в порядок шевелюру и вышел. Ивамура точно не заметила безвкусности фартука и безразлично оглядела меня.       — Хорошо. Меню выучил?       Кивнул: я весь день вместо занятий зубрил список блюд.       — Не верю, — на лице повисло лёгкое ехидство. — Сколько стоит якисоба?       — Шестьсот иен.       — А якиудон?       — Пятьсот.       — Суши-сет «Сидзуока»?       — Три тысячи!       — Загнул.       — Две!       Ивамура осадила меня ещё парой вопросов и наконец успокоилась. Провела краткий экскурс: как обращаться с посетителями и какие блюда им советовать (естественно, дорогие), познакомила с поварами, потом выдала ручку и блокнот для заказов, пожелала удачи и убежала к гостям. Помимо Ивамуры, в зале работала ещё одна официантка. Волосы в хвосте, фиолетовое кимоно, но в отличие от моей знакомой, намного более расхлябанная в поведении. Пока она относила три бокала пива за столик, то чуть не уронила два из них. Я хотел было подойти познакомиться, но как назло начали переть посетители один за другим.       Мой первый заказ — два жареных лосося и бутылка сётю — на удивление прошёл успешно. Я сумел подавить внутреннее волнение, по телу разлился слабенький адреналин — и он взорвался фейерверком счастья, когда гости оставили сто иен чаевыми. С наступлением вечера прибывало всё больше голодных ртов, пришлось даже выносить дополнительные стулья с кухни. Я быстро влился в процесс и к концу рабочего дня уже не замечал, как корябал названия блюд в блокнот и подавал тарелку за тарелкой. Пьяные японцы щедро оставляли на чай. Мозг по ходу пытался считать прибыль в пачках сигарет.       После десяти зал начал пустеть. Сначала ресторан покинули бизнесмены, за ними ушли семьи с детьми, дальше — парочки на свиданьях. До закрытия досидели только несколько одиночек и компания пьянчужек. Вторых пришлось выметать силой. Благо, не мне, а высокорослому повару Ичимару-сану. Думая, что на этом всё, я облегчённо выдохнул, но тут перед глазами замаячила Ивамура с тряпкой в руках:       — Уборщиц у нас нету, так что помогай.       От такого поворота событий я опешил, но смирился. Сходил за плеером в подсобку, воткнул наушники — сегодня снова Моррисон. Минут десять мы с девочками драили зал «Даров моря», прежде чем Ивамура глянула на часы и объявила:       — Всё, рабочий день окончен!       Мы переодевались в подсобке по очереди. Официантка с хвостиком, чьё имя я так и не узнал, первая; Ивамура вторая. Пока я переодевался последним, они что-то оживлённо обсуждали и разок даже всхлипнули. Потом голоса утихли, и к моему выходу зал окончательно опустел. Люстры не горели; свет долетал только с кухни, где ещё возились повара. Я растерянно огляделся по сторонам, снова заткнул уши музыкой и вышел из «Даров моря». Хоть с каждым днём и становилось теплее, по ночам всё равно ковала прохлада. Дрожащими пальцами я пересчитал чаевые — две с половиной тысячи иен, — всунул купюры обратно в карман кожанки и закурил. Вдруг сквозь песню я услышал:       — Прости, сигаретки не найдётся?       Снял наушники, обернулся. Каре, белый свитер, чёрные штаны — Ивамура! Выглядела так же, как и на концерте. В ответ моему удивлению она смущённо улыбнулась. Я протянул ей пачку. Брюнетка аккуратно вынула сигарету и потратила три спички, чтобы поджечь папироску:       — Спасибо. Тебе же в ту сторону, да?       — В ту.       — Тогда я с тобой, если ты не против. Страшно, понимаешь, одной ночью.       Я согласился, и больше мы не проронили ни слова. Ивамура шла рядом и потягивала сигаретку, дым клубился в мою сторону. Улыбка уже спала с её лица. Неоновые вывески баров и ночных клубов били по глазам. Автомобилисты одиноко стояли на светофорах.       Глаза могут сказать очень многое о человеке. Даже больше, чем тот хочет сообщить. У нервных людей зенки бегают туда-сюда как хомячки в колесе, у врунов — прячутся по углам, у влюблённых — бесстыдно застывают на партнёре. Когда же я смотрел на глаза Ивамуры, то видел, как её взор постоянно застревал на чём-то далёком, будто выпадая из реальности. Когда же взгляд возвращался в действительность, то делал это невероятно плавно. Ни потерянной беготни, ни резких движений — перетекал медленно, как парусник в тихую погоду. Лицо при всём при этом отдавало максимальной серьёзностью и, как мне казалось, холодком. Тут Ивамура заметила мои рассматривания, чуть смутилась и отвела глазки. Затем спросила:       — Ты не голоден?       Живот предательски заурчал: в последний раз я нормально ел аж утром. Ивамура снова еле заметно улыбнулась:       — Тогда, может, зайдём в раменную?       В одной из ещё работавших забегаловок мы заняли столик подальше от кухни. Кроме нас здесь сидела ещё одна парочка, что без слов уткнулась в тарелки с лапшой. Смотреть на них было тошно.       — Ивамура-сан, ты давно работаешь в «Дарах моря»?       — Довольно.       — И как?       — Нормально.       Ещё ряд расспросов и таких же односложных ответов: похоже, неловкость от молчания за столом чувствовал только я. Ивамура с безмятежным видом поглядывала то на свои коротенькие ногти, то на плакаты на стенах. В основном — на старые постеры с рекламой лапши. Я же рассматривал свои коленки и пытался понять, почему правая выглядела больше левой. Несколько раз Ивамура переводила взгляд на меня, но тут же уводила его на плакаты с лапшой. С третьей попытки я её поймал:       — Проверяешь, не убежал ли? — хихикнул.       — Не-а. Чего тебе убегать, тебе разве скучно?       — Нет, нормально.       — Ну вот. К тому же, ты никуда не уйдёшь, пока не спросишь, видела ли я тебя на том концерте.       Я поражённо уставился на девушку и не нашёл, что ответить. Она прыснула:       — Краешком глаза, но видела. Всё думала: подойдёшь, не подойдёшь.       — Только вот я был недостаточно пьян, чтобы к тебе подойти.       — Или, наоборот, слишком пьян — но это уже неважно. Судьба всё равно свела нас в «Дарах моря».       Хозяин принёс нам две миски с лапшой. «Аригато годзаимас», стук палочек — и я уплёл рамен с волчьим аппетитом. Потом мы заказали ещё по чашечке чая и потихоньку распивали его. Обязанность нарушать молчание, похоже, легла на меня:       — Значит, музыку любишь?       — Люблю.       — И какую больше всего?       — Разную.       «Господи! Как с ней общаться?!» — Ивамура точно угадала эту мысль и немного покраснела.       — Если честно, я не большая фанатка музыки, но иногда послушать люблю. «Blondie», «Кьюр» — мне кассету откуда-то подруга привозила, — «Queen», другой рок тоже. По радио бывает нормальные песни крутят. У меня, если честно, не так много денег, чтобы на пластинки и кассеты всё спускать. Только иногда себя балую.       — Что, разве в «Дарах моря» мало платят?       — Не в этом суть, — немного смялась, думая, стоит ли рассказывать. — У меня отец-инвалид, в аварию попал пару лет назад и до сих пор выкарабкаться не может. Мать почти всё время за ним ухаживает, так что работать приходится мне.       Не такое ожидаешь услышать при бытовом разговоре.       — Извини, — я отвёл взгляд.       — Ничего страшного.       При выходе я предложил расплатиться за Ивамуру, но это лишь вызвало обиду в её глазах. Я виновато плёлся за девушкой ещё пару кварталов, прежде чем мы разошлись. Совесть весь вечер корила за то, как закончился разговор с Ивамурой. Правда, уже на следующий рабочий день от её обиды не осталось и следа.       Школа, работа, репетиции, готовка, сон — в таком ритме наступил май. Прохожие окончательно сбросили тёплые вещи, ветер перестал завывать холодом, в воздухе уже слышалось приближение лета. Что касается группы, то с каждой неделей мы сыгрывались всё больше и больше. Мой дом стал постоянной «репточкой». Майкл даже оставлял здесь свою электрогитару и часто выпрашивал у меня перед работой ключи, чтобы «попрактиковаться». Вопрос с барабанщиком мы так и не решили. Приходили абсолютно разные люди: девочки-тихони, торчи из клубов, давние знакомые Эли, — но никто не подходил нашей группе. Кого-то отвергали мы, кто-то уходил сам. К середине месяца Эли совсем отчаялась и начала обвинять во всех невзгодах Майкла. Мол, он невыносимый идиот с поганым характером; американец отвечал ей не меньшими колкостями. Удивительно, как они не вырвали друг другу глотки. На работе, к счастью, всё было получше. Я быстро влился в график и раззнакомился с коллективом: приятнейшие люди с юморком и страстью выпить. С той официанткой с волосами в хвосте, кстати, я так и не познакомился: выяснилось, что она уволилась в мой первый рабочий день. С Ивамурой мы иногда прогуливались после работы. Я старался больше не задевать тему её отца.       Имя у Ивамуры, кстати, дурацкое: Кагомэ. Как в песенке про беременную птичку. На перекурах в «Дарах моря» я часто думал, какому гению могло прийти в голову так назвать свою дочь. Во время одного из таких размышлений перед глазами всплыла Кагомэ собственной персоной:       — Нико-сан, ты в воскресенье вечером занят? Ну, завтра?       Помотал головой.       — Отлично, тогда держи, — и протянула два билета на «Моего демонического любовника». — Дарю!       — В смысле?       — Мне идти не с кем. Подруга заболела, а одной скучно, поэтому дарю. Тебе же есть с кем пойти?       Нет. Майкл на выходные уехал куда-то с отцом, а Эли усердно готовилась к экзамену по истории. Пока я думал, кого можно позвать, Кагомэ продолжала стоять напротив и пилить взглядом.       — Дурак ты, Нико-сан.       Иногда женские намёки непостижимо сложны для мужчин. Я понял, что Кагомэ имела ввиду, только когда та демонстративно отвернулась и зашагала прочь.       — Постой-постой!       — Да? — обернулась.       — Ты же свободна завтра вечером?       В ответ — обворожительная улыбка. В яблочко.