Настоящий рок-н-ролл!

      Эли меня, конечно, не расцеловала, но явно опьянела от радости. Она ходила по классу музыки чуть-ли не вприпрыжку, никак не могла сосредоточить беспорядочный взгляд на чём-то конкретном, а на её лице даже сквозь волнение перед экзаменом проскакивали искорки счастья. Когда же Эли расправилась с тестом, то принялась бомбить меня распросами:       — А как её зовут? Сколько лет?       — …       — Где учится? Красивая хоть? Ну конечно, красивая, ты бы с другой не водился, — и кольнула непонятным оттенком в зенках.       — Эли!       — А на барабанах долго играет? Музыку какую слушает?       — Эли!       Мой рубящий крик словно разбудил её. Эли испуганно посмотрела на меня, а потом, почувствовав своё отсечённое любопытство, фыркнула и отвернулась к окну. Майкл же безразлично наигрывал гаммы на гитаре. Он не думал, что с новой барабанщицей у нас что-то получится — или попросту не хотел в это верить. Я опёрся локтем о рояль посреди кабинета, инструмент отозвался неряшливым эхом.       — Эли, лучше спроси это у неё лично, хорошо?       — Так неинтересно! — точь-в-точь обиженный ребёнок. — Это ждать аж до завтра, а я хочу знать сейчас.       — Ладно-ладно, — артистично выждал паузу и прокашлялся: — Кагомэ. Её зовут Ивамура Кагомэ.       Эли тут же прыснула. Майкл недоумённо глянул сначала на Эли, потом на меня, поправил очки:       — Ка-го-мэ? «Basket woman»? — для удостоверения перешёл на английский.       — Ага. Как в детской песенке. Она слушает рок, так что вы точно сойдётесь.       — Надеюсь, не старьё, как вот это вот чудо, — Эли тыкнула на Майкла. — Тогда сойдёмся.       — Иди ты!       Я добавил, что мы с Ивамурой коллеги, и кратко описал внешность, закончив словом «хорошенькая». Специально старался не говорить всё, чтобы потом не краснеть перед Кагомэ. Неудобно, когда приходишь в компанию, где о тебе уже всё знают. Рассказ устроил Эли. Она довольно хрустнула пальчиками:       — Значит, завтра посмотрим на твою Кагомэ!       Сразу после занятий вагон метро уволок меня на работу. Я потихоньку привыкал к кислой смеси ароматов «Даров моря», и коктейль из запахов дёшевой рыбы, мяса, десятка видов лапши и выпивки сомнительного происхождения уже не заставлял кривить морду. Я переоделся. Фартук с драконом дурацки сковывал торс. Казалось, он подчёркивал каждый изгиб моего нескладного туловища. Ещё и неглаженный, весь в складках. Он — этот чёртов фартук — подселил в душу гадкое ощущеньице неуверенности. Оно же, в свою очередь, было предзнаменованием другого чувства, которое вскоре судьба выплеснула на меня, как краску из стакана.       Когда посетители были заняты питьём и пережёвыванием, я как раз забирал бокал у одного из гостей. Тут со спины вдруг подошла Кагомэ и дёрнула меня за плечо:       — Надо поговорить.       От испуга я чуть не уронил бокал. Через минуту мы оба стояли у входа в ресторан и курили. Кагомэ опустила глаза и нервно водила носком туфельки по асфальту. Я посматривал то на её кимоно, то на проезжавшие мимо машины. Дабы заткнуть предчувствие, что гадкое ощущеньице вот-вот вырастет, я считал автомобили. Четыре «Тойоты», две «Мазды», три «Мицубиши», один «Мерседес», две «Сузуки»… Я прекрасно знал, что хотела сказать Кагомэ.       — Я никуда завтра не приду. Извини.       Каждое слово давалось ей с чрезвычайным трудом, голос подрагивал. В конце реплики Кагомэ сделала две глубоких затяжки. Воздух ещё больше засмердел ментолом. Я долго не решался нарушить тишину. В конце концов молчание сделалось таким тяжёлым, что язык не выдержал:       — Но почему?       — Я соврала. Я не умею играть на барабанах.       Кагомэ стоптала недокуренную сигарету и ушла. Задул прохладный ветерок, я смотрел на парк напротив. Колыхавшиеся листики тонули в дыму перед моим взглядом. Табак усугублял засевшую в горле горечь от разговора, но я всё равно докурил сигарету до фильтра. Остаток дня Кагомэ старалась не пересекаться со мной. В конце смены девушка переоделась первой и вмиг упорхнула, так что я не смог нагнать её и поговорить.       Ночь на город упала противная. Холодный ветерок усилился, подозрительно густые облака заслонили мерцание звёзд. Пешеходы вокруг считали, что это дождевые тучи, а потому двигались быстрее обычного. Я же, наоборот, шагал медленно: внимание переключилось на удручающие мысли. «Вот приду завтра, и что им скажу? Ребята, такая ситуация: Кагомэ не будет! Почему? Ну, вот потому что. Извините, сегодня опять играем с недовольными рожами». Мимо проехал поезд — и я захотел сигануть под него, только чтобы не приносить плохие вести. Дома воняло чем-то тухлым, будто кто-то сдох в закутках спальни. Например, моя самооценка. Удивительно, но я ни капельки не злился на Кагомэ и обвинял во всём исключительно себя. Взял упаковку пельменей «гёдза», приготовил и слопал с соевым соусом. Наутро меня от них чуть не стошнило. Волнение скрутило кишки, две таблетки от живота едва заглушили боль. Когда пришёл Майкл, тревога метастазами расползлась по телу. Пальцы нервно щупали проём меж пуговицами, глаза не находили себе места, ноги забыли, как ходить прямо. Майкл сразу заподозрил что-то неладное:       — Нико, что с тобой?       — Да ничего такого, — «Быстро, быстро, надо что-то придумать». — Курево кончилось. Вон, сидел всё утро бычками давился.       Обеспокоенность подспала с его лица, но я знал: Майкл раскусил моё враньё. Он хлопнул меня по плечу и стрельнул сигаретку.       В школе я еле продержался до трёх дня. Каждую перемену бегал умываться, выбирал окольные пути, чтобы лишний раз не пересечься с Эли, осторожничал с Майклом. Я всё ждал, когда у него лопнет терпение, дабы тот взорвался любопытством; но американец, как назло, молчал. Наверное, догадался, в чём причина волнений. Эли же настолько погрузилась в свои грёзы, что толком не замечала ни меня, ни Майкла. Девушка то безустанно ёрзала на стуле, то застывала в одной позе; постоянно стопорилась взглядом, отвечала на наши вопросы с запозданием. Невероятно, что Эли продолжала чувствовать эту наивную мечтательность после стольких неудач. Она вела себя как радостный ребёнок, которого наконец-то везут в зоопарк после недели обещаний. И даже если там всего три вольера, а вместо животных — одни крысы, он всё равно будет восторженно представлять, что впереди его ждёт целая энциклопедия фауны Африки. Правда, тут намечалась малюсенькая загвоздочка. У нас не было даже трёх вольеров с крысами.       Итак, три часа дня. Я плёлся домой и отчаянно пытался зацепиться взглядом хоть за что-то, в надежде найти спасение. К волнению постепенно присоединились угрызения совести: «Ай-яй, так и не нашёл смелости сказать друзьям. Позор!» Старался парировать: «Я ещё могу прийти домой и позвонить им!» — но подсознание лишь смеялось в ответ. Совесть знала, что я не решусь. Нервы тянулись, как канат. Внимая советам из журналов, я глубоко вдохнул десять раз — но стало только хуже. Вокруг царила неимоверная духота, и она заполонила лёгкие. Тучи захватили небо, но так и не упали на землю дождём. Подходя к дому, я вдруг решил плюнуть на насмешки совести: «Позвоню и скажу, что Кагомэ заболела. Нет, лучше скажу, что её срочно вызвали на работу. Да, так правдивее!» — но судьба перечеркнула планы.       Когда я сделал последний поворот и окинул взглядом свой дом, то неожиданно заметил гору коробок возле входа. Кто-то сидел на ступеньках и пускал дым, смотря в землю. Подойдя ближе, я наконец узнал силуэт:       — Кагомэ-сан! Ты что здесь делаешь?       Ивамура подняла голову. Кончики её тёмных волос улетели за щёки и вскрыли стыдливый румянец. Девушка тут же взяла себя в руки, на лицо вернулась прежняя безэмоциональность.       — На репетицию пришла. Мы же договаривались, — и так невозмутимо, словно вчера не говорила, что не придёт.       — Но как же…       — Решила, что неправильно тебя подводить.       Глубоко вдохнул. Закрыл глаза. От переизбытка эмоций у меня не хватало сил сказать хоть слово. Внутренности разрывала бесконечная злость на Кагомэ, её переменчивость в решениях и склонность думать, что в таком поведении не было ничего такого; в то же время по телу разошлось внезапное облегчение и даже радость. Выдохнул. Открыл глаза. Кагомэ так и сидела на ступеньках, нисколечко не сдвинувшись. Я умостился рядом. Взгляд опять упал на груду коробок:       — Это что?       — Барабаны.       — Ты их одна перенесла?       Кивнула.       — Почему меня не позвала помочь?       Кагомэ не посчитала этот вопрос достойным ответа. Я снова почувствовал аромат фиалок. Вблизи он ощущался ещё отчетливее, пусть его и несколько извращал дым с ментолом. Девушка повернулась ко мне:       — Поможешь занести барабаны?       Пока я волок коробки с улицы в гостиную, Кагомэ рассматривала интерьер, останавливаясь глазами чуть-ли не на каждой мелочи.       — Не знала, что у тебя такой большой дом. Красивый.       Она несмело прошлась взад-вперёд по гостиной, осмотрела беспорядок на кухне, и судя по чуть сморщенному выражению лица, осталась не шибко довольной. Потом заметила приоткрытую дверь и заглянула в мою комнату. Хмыкнула:       — Я всегда думала, что у мальчишек комнаты грязнее.       — Это зависит от «мальчишки», — я вспомнил бардак Майкла и улыбнулся.       Кагомэ развернулась, прошла до другого конца гостиной и заприметила закрытую дверь:       — А там что?       — Комната родителей.       Кагомэ приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Увидев голую кровать без матраса, налёт пыли на мебели и почувствовав затхлость воздуха, девушка всё поняла без слов. Уже через секунду Кагомэ бережно затворила дверь и вернулась ко мне. Брюнетка не терзала меня сочувствующими взглядами, за что я мысленно поблагодарил её. Мы собрали барабаны. Повисла неловкая пауза, которую, к счастью, прервал стук в дверь.       Майкл ввалился с гитарой за плечами и двумя усилителями в руках. Эли несла только свой «Стратокастер». Они вошли хохоча, будто стараясь скрыть за смехом волнение.       — Представляешь, Ник, Майкл не знает столицу Италии!       — Враньё, — негодовал, а сам рыскал глазами за моей спиной, — я просто запутался!       — Ага, конечно. Я у него спрашиваю: «Какая столица Италии?» — а он мне: «Париж». И так невозмутимо, как будто по-другому быть не может!       — Подумаешь, столицы двух соседних стран перепутал. Тоже мне, трагедия! — фыркнул.       Эли кинула последний смешок в сторону Майкла, разулась и прошмыгнула в гостиную. Гитаристка мигом окинула комнату взглядом и когда нашла сидящую на диване Кагомэ, то приветливо ей улыбнулась. Девушки обменялись именами и поклонились друг другу. Эли, чувствуя нотки неловкости в установившемся молчании, крикнула в сторону прихожей:       — Майкл! Ты там застрял, что-ли?       Парень тут же вбежал в гостиную, поставил комбики и поклонился Кагомэ так низко, что вогнал барабанщицу в лёгкую краску. Заметив её смущение, Майкл осёкся и предложил сразу начать играть:       — Ты как, Кагомэ-сан?       — Давайте, чего ждать.        Ребята распаковали свои гитары и подключили усилители, я приволок бас, Кагомэ достала барабанные палочки и притащила стул с кухни. Пока мы настраивали инструменты, вокруг повисло какое-то странное ощущение. Нервные ожидания всех четверых выплёскивались наружу, готовясь исчезнуть с первыми нотами. Свет пробирался сквозь тучи в небе и кроны деревьев в саду и красил комнату в блёклые оттенки. Мы изредка поглядывали на лица друг друга, как бы убеждаясь, что всех преследовало одинаковое возбуждение перед «моментом икс».       — Кагомэ-сан? — Майкл держал медиатор наготове. — Ты знаешь, как играть «Iron Man»?       Утвердительный кивок — и мы вчетвером синхронно вдохнули. Кагомэ отстучала палочками четыре раза. Неловкость, возбуждение, волнение — всё многообразие чувств пробежало электрическим током от мозга до конечностей и вырвалось сквозь пальцы, как только зазвучали барабаны. Майкл и Эли ни разу не сбились, пока синхронно играли партии, предназначенные для одного гитариста; так песня звучала ещё объёмнее. Я изо всех сил пытался не отставать от Кагомэ. К удивлению, у меня получалось. Лишь дважды за песню я сыграл фальшиво, пока отвлекался на Кагомэ. Она выбрасывала невообразимую энергию своими хрупкими руками, точно в ритм попадая по барабанам. При этом выражение её лица стало ещё бесстрастнее: стопроцентная концентрация вытеснила даже малюсенькие эмоции. Хоть «Black Sabbath» и написали песню под мужской вокал, они однозначно были бы в восторге от исполнения Эли. Пусть и чуть прокуренный, её голос добавлял грубому звучанию метала нежности; и противоположность настроений лишь добавила композиции великолепия. Когда в комнате угасла последняя нота, все четверо уже знали: Кагомэ подошла идеально.       Мы поиграли ещё час, и Ивамура не сделала ни одной ошибки. Девушку можно было смело забирать из моего дома в профессиональную рок-группу. К концу репетиции Майкл и Эли обливались потом. Их руки болели от почти что беспрерывной игры и потихоньку переставали слушаться.       — Всё, хватит! На сегодня хватит, — Майкл сбросил гитару на диван и закурил. — Круто сыграли, а?       К его словам присоединились все, кроме Кагомэ. Я обеспокоенно взглянул на неё: барабанщица так и сидела за установкой. Тонкие пальчики подрагивали. Глаза уставились в пол и не моргали.       — Кагомэ-сан, всё хорошо?       Она аж подскочила с места и потерянно осмотрела нас.       — Да! — помолчала пару секунд, привела в порядок мысли, успокоилась: — Спасибо, что позвали.       Тут настал волнующий момент: кто-то должен был пригласить Кагомэ в группу, но никто не осмеливался заговорить. В комнате враз стало душно.       — Кагомэ-сан, — вдруг начала Эли. — Ты играешь в какой-нибудь группе?       — Нет, с чего ты взяла?       — Просто играешь, — сглотнула, — очень хорошо! Нет, даже не так, потрясно! Вот я и подумала.       — Спасибо, Эли-сан — Кагомэ смущённо отвела глазки к окну и выждала паузу: — Там дождь сейчас начнётся.       — И правда.       Комната опять погрязла в тишине. Наконец, когда у Майкла кончилась сигарета, он недовольно кинул окурок в пепельницу и зашипел:       — Господи! В кого вы такие трусы, ребята? — повернулся к барабанщице. — Кагомэ-сан, ты согласна вступить в нашу группу?       Ивамура зависла на пару секунд и:       — Согласна.       — Звучит как тост! — Майкл потёр руками. — Нико, у тебя есть, что выпить?       Всем мастерством жестикуляции я пробовал сообщить Майклу, что Кагомэ не пьёт.       — Или ты не пьёшь?       Барабанщица призадумалась.       — Вина за компанию выпью.       — Тогда я сейчас смотаюсь в магазин! Не бойтесь, соскучиться не успеете.       Мы нажарили рыбы из морозильника, наварили риса и отужинали, запивая белым вином. От нас постоянно летели шутки и давние истории. Эли рассказала, как в детстве пробежала два километра за мальчиком, который украл её мяч; Майкл — как учил маты на японском; я поведал, как недавно впервые за жизнь штопал носки. Кагомэ помалкивала, но еле заметно улыбалась. На фоне крутилась джазовая пластинка, в окна иногда ударяли капельки дождя.       Это был один из лучших дней весны 87-го года, и его виновницу звали Ивамура Кагомэ.