Настоящий рок-н-ролл!

      Май пронёсся быстрее электропоезда. Нет, серьёзно: трёхчасовая поездка на «Синкансэне» до Киото, когда мы с Майклом махнули на дачу к знакомым его семьи, тянулась и то дольше. Те давно приглашали американца с родителями, и к концу мая давать отказ за отказом стало попросту неудобно. Майкл, чтобы не скучать, попросил взять меня с собой.       Я взял отгул на работе, накидал вещей в рюкзак, вымыл голову. Потом вернулся в комнату и пересчитал деньги. Купюры сладко хрустели в руках, в душе сразу сделалось тепло. Вместе с зарплатой, остатками прошлого месяца и новой подачкой Ирины (которую она отправила по почте) вышло приблизительно сто пятьдесят тысяч. Большую часть из этих денег я отделил и спрятал в отцовской энциклопедии между страницами 357 и 358. Остальные положил в кошелёк, надеясь не потратить все за поездку.       Когда я ставил энциклопедию на место в комнате родителей, то поймал себя на мысли, как стремительно изменилась жизнь. Несколько месяцев назад меня толком не волновали ни проблемы быта, ни финансы, ни работа. Сейчас же в основном они и составляли мою жизнь. Выйдя из комнаты, я прилёг на диван и достал сигарету. «Интересно, как бы отреагировали родители, если бы узнали, что я устроился на работу? Что не помер с голоду, пока живу один, что играю в группе?» Я сразу представил, как мамина ладошка погладила меня по макушке, как папа смерил взглядом и выдавил короткую, но полную гордости фразу. Глаза тут же взмокли. Когда я полез смахивать слёзы, то неосознанно потянулся именно рукой с сигаретой. Такой боли от табачного дыма мой глаз ещё не испытывал. Когда я умылся, мысли про родителей затихли. Выпил стаканчик тёплой воды, завёл будильник на шесть и лёг спать.       Утром меня встретила головная боль. Глаза слипались, тело воспринимало приказы мозга с задержкой. Я позавтракал лапшой и яичницей. Когда стал пободрее, то на скорую руку побрился, почистил зубы и оделся. Вскоре я услышал гудок автомобиля, выглянул в окно и увидел чёрный «Ниссан» с шашкой такси. Пожилой водитель лениво вышел из машины, забрал мой рюкзак и кинул его в багажник. Я залез на заднее сидение, встретился сонными взглядами с Майклом и его матерью, полненькой американкой за сорок. Поздоровались. Миссис Мэттерс из вежливости задала мне пару вопросов. Отец, лысенький и в очках, сидел с сосредоточенным видом возле водителя и, кроме приветствия, не выдал ни слова за всю поездку на такси. Впрочем, я тоже замолчал, когда перестал отвечать на вопросы миссис Мэттерс и уткнулся в окно. Несмотря на субботнюю рань, Токио потихоньку начинал бурлить. Машины, метро, велосипеды, пешеходы. Иногда в толпе проскакивали зонты: с затянутого неба немного моросило. Пока мы стояли на светофоре, водитель обернулся к нам и бросил что-то вроде:       — Жена-лисица следует в дом своего мужа, а?       Мы непонятливо уставились на него с задних сидений. Таксист то-ли неловко, то-ли недовольно прокашлялся:       — Дождь идёт, говорю. Вы, надеюсь, не на юг собрались ехать? Там, наверное, дождит во всю, не покупаться даже.       — Нет, мы в Киото, — миссис Мэттерс была единственной с настроем поговорить, за что поплатилась монологом от водителя про красоты старой столицы.       В конце поездки мы как можно быстрее всучили таксисту деньги, вышли из машины и сами забрали сумки из багажника. Пока водитель «Ниссана» кричал нам что-то про сдачу, мы уже раздвигали массивные двери Токийского вокзала. Люди, люди, люди, люди. Куда их толпами несла жизнь в то субботнее утро? Пока мы разобрались, куда идти, то на перроне уже блестел скоростной поезд. Билеты, багаж, жёсткие сидения, снова люди. Я занял место у окна и уснул, как только тронулся поезд.       Сквозь дремоту ухо улавливало лёгкий шум «Синкансэна» и перелистывание страничек журналов, разговоры пассажиров слипались в неразличимую массу звуков. Часам к десяти я проснулся. Пейзаж в окне претерпел значительных изменений: добавилось деревьев и зелени в общем, заместо многоэтажек замелькали небольшие домики. Выглядело так, словно пока я спал, поезд прыгнул в портал из загаженного Токио в свежую провинцию. Далеко за туманом торчали горы. Я достал плеер и попросил у Майкла что-нибудь послушать. Друг дал кассету с рисунком банана и подписью Энди Уорхола. Он, кстати, как раз в 1987м умер. Я заткнул уши музыкой и продолжил смотреть в окно.       В Киото мы мигом пересели на местную электричку. Она, уже не такая скоростная, отвезла нас в дальний пригород. Вокруг станции не было ни одной многоэтажки: только скромные домики то на европейский, то на азиатский манер и халупы из древесины. Спереди, сквозь ряды зданий, рябело озеро; сзади, в небольшом тумане, возвышались величественные горы. Мы снова поймали такси, мистер Мэттерс назвал замысловатый адрес. Водитель на этот раз попался молчаливый. Через несколько минут беленькая «Хонда» остановилась у дома на берегу озера. Два этажа, ухоженный садик, хозяева-японцы с улыбками на лицах. Нас тут же расселили по комнатам. Мне выпало спать в одной с Майклом. Накормили жареной рыбой с рисом, даже нам, подросткам, дали выпить саке. Потом хозяева повели нас осматривать местные достопримечательности. Ко второй половине дня как раз вылезло солнце, и туман потихоньку рассеялся.       Можно долго распинаться про живописность гор, водопадов и необычайную зелень травы, но так и не передать всей красоты здешней местности. Скажу лишь, что не зря именно вокруг Киото находится столько храмов и развалин замков. Древние японцы прекрасно знали, где что строить. Храмов здесь было так много, что даже во время обычной поездки на машине стоило только повернуть головой, и вдалеке обязательно вылезала вздёрнутая крыша пагоды.       — Похоже на рай для буддиста, — сказал я, когда на одной из экскурсий ко мне подошёл хозяин дома.       Он улыбнулся:       — Скорее, для туриста.       Больше всего меня поразил храм-остров. Кто-то додумался построить буддистское святилище прямо посреди озера, на усеянной соснами и можжевельником скале. Когда мы подплыли туда на пароме, то увидели, что там был целый храмовый комплекс. Несколько зданий в один-два этажа, которые пережили больше, чем все туристы вместе взятые; высоченный монумент с барельефом хризантемы, памятник неизвестному монаху. Всю дорогу обратно, уже вечером, я не переставал думать об этом храме в центре озера, таком одиноком и нелюдимом по ночам.       Я отужинал горбушей со сливочным соусом. Пока лежал на своём матрасе, то рефлекторно достал сигарету и одумался, лишь когда подносил зажигалку ко рту. Вряд-ли хозяева разрешали курить у себя дома. Ввалившийся через пару минут Майкл тоже страдал от табачной проблемы, а потому предложил мне прогуляться. Я лениво потянулся, накинул олимпийку, и мы пошли на улицу.       Под ночь повеяло прохладой. На горы снова налез туман, тучи закрыли луну, сырой воздух тяжело заполнял лёгкие. Природа медленно, но верно подходила к сезону дождей. Мы немного побродили по частному сектору, увидев всего десяток-другой людей навстречу, вывернули на главную улицу и закончили прогулку баром. Внутри завывал джаз. Обшарпанные стены так и манили залиться алкоголем, чтобы больше их не видеть. Правда, напиваться в наши планы не входило — как минимум, из-за родителей Майкла, — а потому мы взяли по «Дайкири» и сели за столик в глубине зала. Я был в приподнятом настроении и сходу подколол Майкла:       — Значит, женские коктейли теперь пьём?       — Это с хрена-ли «Дайкири» — женский коктейль? — поддался на провокацию. — В нём используют самый настоящий алкоголь, ром, а ещё его любили знаешь кто? Эрнест Хэмингуэй и Джон Кеннеди. Если с авторитетом первого ты ещё можешь поспорить, то с Джей-Эф-Кей’ем — вряд-ли. Он, в конце концов, за свою страну пулю словил.       — Ага, скорее не выдержал смерти Мэрилин Монро и решил эффектно умереть, а потом всё свалили на коммунистов.       — Мэрилин Монро тут к чему? — Майкл сморщился. — Их роман никем не доказан, и вообще! Тут про коктейль речь, Нико, а не про то, кто виноват и кто с кем трахался.       — А что, разве не так? Мэрилин Монро, мне кажется, была роковой женщиной и свела его с ума. Как в песне у «The Velvet Underground».       — Настолько роковой, что заставила президента США разрушить семью и потом погибнуть прямо на глазах у жены?       — В точку.       Майкл чуть не подавился коктейлем со смеху.       — Ты хоть сам веришь в эту чепуху? Или ты от меня заразился талантом нести херню?       — Но-но, это всё алкоголь. Я просто давно не пил.       — Сколько?       — Дня четыре.       — Наш человек!       Мы не сдержались и хлопнули по второму «Дайкири». Ром с кисло-сладкими нотками коктейля неплохо прогрел внутренности, и я не заметил, как сзади нашего столика кто-то сел за пианино. Джаз перестал литься из автомата, вместо него по залу разошёлся ласковый звук клавишных.       Фортепиано — уникальный инструмент. Его музыка имеет необычное свойство зачаровывать с первых нот, будь то грустная или, наоборот, весёлая мелодия. Тогда, наверное, именно благодаря звучанию пианино моё сознание ощутило момент. Я сидел в захолустном баре в полутысяче километров от дома, пил дешёвый коктейль, видел в окне сквозь дымку начертания гор. Где-то там, на склонах, играли в прятки остатки древней Японии, скрывались пейзажи из фильмов про самураев, била ключом природа — и всё это выглядело до того нереальным, что рвало шаблоны моего мировоззрения, как жителя мегаполиса. Я отвык от того, что горы существуют не только на открытках или где-то вдали на горизонте, а природа не везде запирается перекрёстками улиц в тени небоскрёбов. Композиции на фоне постоянно менялись, но сохраняли свой нежно-меланхоличный характер. Неизвестный пианист играл то Листа, то Шопена, то Дебюсси — и каждая из этих мелодий растапливала сердце. Только под конец своих размышлений я обернулся и увидел, что за инструментом сидела ничем не примечательная девушка. Прямая челка спадала на лоб, приплюснутый носик чуточку выпирал на округлом лице — но скудную внешность музыкантши всецело перекрывали её пальчики. Они выверенными движениями перемещались по клавишам и надавливали совершенно без напряжения. Пианистка даже не подсматривала в ноты. Создавалось ощущение, будто она брала мелодии из сердца.       В воскресенье нас повозили ещё по парочке достопримечательностей и усадили на электричку. Потом, на «Синкансэне», я всю дорогу смотрел в окно, пытаясь уловить миг, когда цивилизация стекла и бетона съедает природу. Правда, безуспешно: посреди поездки я уснул, и разбудили меня только на Токийском вокзале. Десять раз поблагодарил семью Майкла за приглашение и сел на метро. Вышел в центре, где съел в ресторане бифштекс с салатом и купил в музыкальном магазине пластинку Дебюсси. Домой я вернулся ещё и с горой пакетов: по пути затарился на неделю вперёд в продуктовом.       Наступил июнь. Кто-то словно дёрнул за переключатель, и погода резко переменилась: первого числа Токио залил дождь, который двое суток не прекращался практически ни на секунду. Я перепрыгивал лужи, пока шёл на учебу, «плыл» по улицам по дороге на работу и домой, а потом слушал новую пластинку и пил чай, пока сушил вещи. Под стуки капель и вид мокрых деревьев в саду Дебюсси звучал ещё большим гением. Вдохновившись его музыкой, в один из вечеров я написал бас-партию и гитарный проигрыш (пришлось достать древнюю акустику отца из подсобки), а к ним — простенький стих на английском.       Когда я показал свои наработки на репетиции, то Майкл и Эли немного переделали текст и гитарные партии, Кагомэ добавила барабанов — и вышедшая композиция стала нашей первой песней. Главная тема: тёплое одиночество и меланхолия. Название: «Temple in the Lake».