Настоящий рок-н-ролл!

      В остальном начало июня было скучным. Из-за ливней мы часто отменяли репетиции и сидели по домам. Я как можно быстрее сбегал с улицы, дабы влажный воздух не отравлял лёгкие. В «Дарах моря» кондиционеры вращались во всю, но еле помогали справиться с духотой. Пасмурная погода ударяла то по вискам, то по затылку, а солнце, когда наконец-то посещало небосвод, с непривычки било по глазам. Дождливыми вечерами я продолжал согреваться чаем. Это потихоньку переросло в традицию. Владелец лавки «Чашки и кружки» уже знал меня в лицо, и когда я не приходил больше двух дней кряду, обеспокоенно спрашивал, всё ли хорошо. «Самому бы знать», — только такой ответ всплывал у меня в мыслях. По существу, дела шли очень даже неплохо. Учёба не донимала, на работе не случалось никаких эксцессов, здоровье не подводило, группа с каждым разом сыгрывалась всё лучше и лучше — но я не чувствовал себя счастливым. В глубине души зрело ощущение, что чего-то не хватало, будто кто-то вытащил малюсенькую шестерёнку и таким образом сломал громаднейший механизм. Первая мысль: виновата смерть родителей. Теория, правда, разрушилась после секунды размышлений: будь они живы, я бы просто чувствовал себя беззаботнее, но не счастливее. Корень проблемы лежал в другом месте, и любые попытки отыскать его проваливались.       Дом снова начал пугать своей незаполненностью. Пусть в ливни он становился уютнее на фоне туч за окном, а удары капель помогали пластинкам прогонять навязчивую тишину, на каждом углу меня всё равно преследовал привкус одиночества. Он раздувался до ещё больших масштабов, когда я начинал слишком сильно ощущать нехватку той самой «шестерёнки» внутри. Обычно с чувством одиночества помогала гитара — но стоило мне сыграть одну фальшивую ноту, как целебные свойства баса вмиг пропадали.       Так случилось и в один из вечеров середины июня. После череды неудачных нот я отбросил бас в сторону и, дырявя взглядом потолок, закурил. Руки горели от недовольства и жаждали насилия. Они тянулись вырвать волосы, разодрать обивку дивана, разбить гитару о стену, дабы больше не слышать своей дрянной игры, — но по итогу схватили трубку телефона и ввели номер Майкла.       — Спишь?       — Рановато ещё. Что-то случилось?       — Да вот делать нечего, думал позвать тебя куда-то.       — Прости, — виновато вздохнул. — У нас завтра тест по математике, буду готовиться весь вечер. Мама, понимаешь, голову скрутит.       — Понимаю-понимаю.       Мне сразу что-то не понравилось в его виноватом вздохе, однако я не обратил на это внимания. Кагомэ в тот день работала, так что решил позвонить Эли, но та тоже отказалась:       — Извини, завтра сразу два теста по японскому, так что не могу.       «Сегодня что, день одинаковых отмазок?»       — Чёртов конец триместра.       — Извини ещё раз, Ник.       От безделья я принялся набирать случайные номера. По ту сторону провода люди попадались ещё скучнее: либо не брали трубку, либо заканчивали разговор, как только слышали чужой голос. Вдруг я вспомнил историю с какого-то бессмысленного ток-шоу. Муж с женой сидели в креслах и не могли скрыть волнения перед камерами, постоянно сыпали кривыми улыбками и лишними словами. Молодой ведущий пытался казаться скромником, но тонкости поведения выдавали в нем мажора-телевизионщика. Наверное, только из-за его нелепого вида я не переключил канал. Так вот, женщина (ей с виду было лет сорок, и она нанесла, видимо, всю коллекцию макияжа на лицо) горделиво рассказывала, как познакомилась с мужем:       — Я хотела позвонить своей подруге, Джунко-тян, — её писклявый голос раздражал. — Мы собирались пойти на танцы вдвоём, и я не заметила, как набрала не тот номер. Ошиблась в последней цифре, представляете! Вместо семёрки набрала восьмёрку, ха-ха! Только она (ну, как я думаю, она) взяла трубку, я сразу начала: «Давай на танцы, давай, они уже через час, не опоздай, встречаемся возле качелей!» А у нас качели были возле дома…       «Господи, женщина, да когда ты уже заткнёшься?»       —… и говорю ей: «Возьми зажигалку, я свою забыла». И вот я стою, жду Джунко-тян, а ко мне подходит какой-то долговязый мальчишка, — она с улыбкой посмотрела на своего мужа, — и говорит. Ну же, ха-ха, милый, скажи, что ты говоришь!       — «Вот твоя зажигалка. Идём на танцы?»       Я решил позвонить на свой номер, только поменять восьмёрку в конце на семёрку. Долгие гудки. Я успел осмотреть ногти на левой руке и сгрызть неровность на одном из них, прежде чем услышал писклявое:       — Алло?       — Привет. Это я.       Слова сами собирались во фразы, я отдал контроль над языком подсознанию.       — Извините, мы знакомы?       — Очень даже знакомы. Не узнала, что-ли?       Она долго дышала в трубку, а потом как вдруг:       — ТЫ! Как ты узнал мой номер, ублюдок? Откуда, кто дал? Я же просила, сто раз просила, чтобы ты не звонил, требовала! Урод! Я даже переехала и сменила телефон, а ты всё равно меня нашёл, ха-ха! Ха-ха-ха! — она еле успокоилась. — Дай угадаю. У тебя номер опять отличается всего на циферку, да?       — Да.       — Ха-ха, и опять на восьмёрку?       — Ага. Вместо семёрки.       Снова залилась ироничным смехом. Уверен, она продолжала хохотать и после того, как я бросил трубку. Разговор оставил горькое послевкусие. Я закурил и продолжил стоять напротив телефона, смотря на цифру восемь на диске. Скука тем временем одолевала всё больше. По телевизору крутили какой-то унылый фильм с Кэтрин Хепбёрн про Алиенору Аквитанскую. Я плюнул на дождь, оделся, взял зонт и вышел на улицу. Быстрой походкой спустился в метро, сел в вагон и вышел на случайной станции, специально не смотрел, на какой именно. Когда я вышел, то дождь уже прекратился. Пахло мокрым асфальтом вперемешку с выхлопами машин, пешеходы обходили лужи и суетились вокруг остановок.       Я протоптал три квартала, прежде чем увидел горящую неоном вывеску концертного зала. Набитый иероглифами постер афиши гласил, что сегодня выступали три кавер-группы. Я купил билет, сдал зонт гардеробщику и сел в одном из последних рядов. К началу концерта зрители заняли только треть мест. Интересно, артистам не было обидно выступать перед пустыми сидениями? Пока первая группа разбиралась с инструментами на сцене, я обернулся ко входу в зал, выжидая появления опоздавших зрителей.       Тут — внимание! — из дверей выпорхнул Майкл собственной персоной, да ещё и не один, а в сопровождении какой-то девицы. Парнишка держал её за руку, что-то приговаривал с обольстительной рожей, заставляя брюнетку краснеть, и попутно бегал глазами по залу в поисках места. Мне показалось, что я уже где-то видел эту девицу: «Наверное, очередная из баров». Майкл, естественно, столкнулся со мной взглядом, иначе бы не отвёл стыдливо зенки и не сбежал со своей пассией в глубину зала. «Тест по математике, как же».       Кавер-группы были, мягко говоря, отстойными. Они играли рок-н-ролл — но не чувствовали его, пели на английском — но знали только японский. Таким образом, великолепные песни «The Rolling Stones», «Led Zeppelin» и прочих «счастливчиков» превращались в глупые пародии на самих себя. Из всех, Господи прости, каверов мне понравилась только авторская аранжировка «Help!». Ребята из третьей группы накрутили к оригиналу партию на флейте, и хотя вокалист звучал с изрядным акцентом, пел с душой.       «Помогите, мне нужен хоть кто-то!» — да, Леннон, сукин сын, ты был прав. Даже в толпе — пусть и редеющей — зрителей, даже через пятьдесят метров от моего лучшего друга, к которому спокойно можно было навязаться, начхав на девицу, я чувствовал неимоверное одиночество. Как раненный солдат, брошенный умирать на чужой земле.       Сразу же после песни «Битлов» я покинул концертный зал, нахамил гардеробщику, потому как тот долго искал мой зонт, и с недовольной миной вышел на улицу. Поворот вправо, поворот влево. Улицы проплывали одна за одной, люди кучковались у переходов и телефонных будок. Я продолжал заглядывать в лица пешеходов, но в их тусклых мордах ничего не менялось. «И среди них я должен искать кого-то? Но кого?» — я задумался. Друг у меня был — и несмотря на сегодняшнее враньё, я мог назвать его настоящим; Эли и Кагомэ я считал чудесными приятельницами. «Так кого же мне, собственно, не хватает?»       Ноги сами принесли к бару с названием «Восемь». Эта цифра меня преследовала в тот день, не иначе. Внутри пахло смесью курева и дешёвых духов, приглушённый пурпурный свет оставлял большую часть помещения в фиолетовой тени. Посетители бара — в основном молодёжь — упивались шотами из крохотных стопок и «Мартини» из бокалов. На фоне играло радио, певица-японка завывала то про полуночного гонщика, то про дождливый день. Когда я подошёл к стойке, где светили уже нормальные лампы, зрелый бармен спросил:       — Пацан, тебе двадцать есть? — но потом всмотрелся в мои потухшие глаза и вздохнул: — Чего желаешь?       — Виски, пятьдесят грамм.       Пока бармен наливал «Red Label», я завалил себя укорами, что спиваюсь в шестнадцать лет, и надо бы завязывать. Первые глотки заставили совесть стать потише, вторые — замолкнуть. На фоне заиграло диско. Несколько пар повставали с мест и переместились на танцпол в пустой центр бара. Со стороны их пляски выглядели ужасно: они нелепо двигали ногами, бесконечно улыбались и трясли руками, как от удара током. Я немедленно попросил второй стакан виски, от него стало только хуже. Спустя ещё две танцевальных песни парочки наконец уселись обратно. Я выдохнул и развернулся к бармену. Тот протирал пивные кружки.       — Что, как у вас день проходит?       — Нормально. Стаканы протираю.       — И как протирается?       — Дочиста! — и довольно продемонстрировал кружку без разводов. — А у тебя как, юнец?       — Такое. Не знаю, куда приткнуться, поэтому — я потряс стаканом в руке. — сижу вот, пью.       — И как пьётся?       — Дочиста! — и допил залпом.       Бармен хмыкнул:       — У тебя в руках был любимый виски Уинстона Черчилля, чтоб ты знал. Правда, он чёрную версию больше любил, а это красная, — бармен достал из-под стойки бутылку с пунцовой этикеткой, — но всё равно. Я, помню, лет двадцать назад тоже сидел в баре, хоть убей, не помню в каком, но тоже в Токио, пил этот виски и не знал, куда приткнуться. Меня тогда девушка бросила, друг намылился в Осаку, ещё и мать пилила по поводу поступления в «Токай», а я даже не понимал, на какую специальность хочу идти. Чёрная полоса, короче. Ну а какой из неё бывает выход, кроме бухла? Вот я и нажирался каждый день, представляя, что меня зовут Уинстон Черчилль, а потом блевал в кустах, думая, что я «Галифакс» и бомблю немецкие города. И знаешь, сколько таких «знаменитостей» я встретил? — он присвистнул. — Был и свой Хемингуэй, и Ван Гог, и Байрон. Я бы, наверное, так и лежал в кустах до смерти, если бы не подарок судьбы в том баре, — он показал безымянный палец с кольцом. — Эта прекрасная женщина что-то разглядела во мне и вытащила из запойной жизни. Правда, от любви к алкоголю я отказаться не смог — и поэтому открыл свой бар. Так-то и появилось это место, дружище.       Я допил капельку виски со дна:       — То бишь мне просто нужно ждать появления чудо-женщины?       — Тьфу, всю мысль испоганил! Суть же не в женщине, а в том, что она открыла мой потенциал. Понимаешь, да? Без неё я бы хер понял, что моя любовь к алкоголю — это не призыв бухать до полусмерти, а проявление жизненного пути открыть бар. Только не изврати мысль снова: здесь суть не в том, что это сделала женщина. Открыть потенциал может что угодно: женщина, мужчина, книжка, фильм, да хоть смерть двух наркоманов на улице, — и никогда нельзя предугадать, что будет твоим знаком судьбы. Может, даже этот разговор.       По радио заиграл кавер от братьев Ван Хален на «Pretty Woman». Бармен сделал погромче. Я вынул пачку сигарет и зажигалку, бармен подставил пепельницу. Дым полез струями к потолку.       — Далеко не уходи, кстати. Через минут десять живая музыка будет.        Я отвернулся от стойки и увидел в другом конце зала небольшую сцену. В тени скрывались микрофон и фортепиано.       — А что играть будут?       — Тебе понравится, гарантирую, — он сверкнул своими тридцатью двумя. — Ещё подлить?       Третий стакан проскочил незаметно. Я сидел и обдумывал слова бармена, пытаясь выудить какие-то «знаки судьбы» из своего прошлого. Тут разогнав мысли распахнулась входная дверь, и внутрь вошла она.       Блузка, чёрные джинсы на стройных ногах, ступни в аккуратных туфельках. Походка отдавала лёгкостью, осанка — женственностью. Волосы под фиолетовыми лампами отливали необычным оттенком, и я думал, что они и правда лиловые, пока девушка не вышла под обычный свет. Выяснилось: бледновато-синие. Она совсем не походила на японку, её черты лица выдавали либо европейку, либо американку. Девушка подскочила к стойке:       — И давно вы разрешаете курить за стойкой, Нобуёси-сан?       — А, к чёрту эти запреты! От них всегда больше вреда, чем пользы.       — Ну-ну, — насмешливо улыбнулась. — Главное, к моему пианино никого не пускайте.       Девушка взяла ключи у Нобуёси-сана и отцепила один от связки. В ответ на мои наглые разглядывания она только раз кольнула меня взором и сразу удалилась в подсобку. За последующие пять минут в бар ввалилось человек десять, не меньше, и все заняли места поближе к сцене. Я продолжил сидеть у стойки, размышляя, стоит ли выпить ещё. Бармен словно угадал мою дилемму:       — Не стоит, дружище.       — Это ещё почему?       — Не доведёшь принцессу до дома.       В ответ на колкость я цокнул языком и кинул сигарету в пепельницу.       — Налейте тогда воды, что-ли.       В горле как раз начинало сушить, и я сбил жажду массивным глотком. Когда я допил воду, на сцене загорелся свет. Фиолетовый. В зале Нобуёси-сан приглушил лампы так, что меж столиками едва просматривались проходы. Радио перестало играть. Гости мигом замолчали, только три пьяницы в углу ржали на всё заведение.       Вышла. На блузку накинула строгий пиджачок, вместо джинсов — белёсая юбка. Не сказав ни слова, села за пианино. Подняла крышку, испытательно прошлась пальцами по клавишам, кивнула после полученного звука — и из инструмента полилась музыка. Кажется, девушка была второй пианисткой на моей памяти, что играла без тетради с нотами. Вступление песни было настолько знакомым, что я взбесился сам на себя, когда не смог вспомнить название. Только когда начались слова, я понял. «The Velvet Underground». Воспоминания унесли обратно в май, в вагон «Синкансэна». Мой сонный взгляд в окно, туман, горы, природа, одинокие домики. Жизнь!       Пианистка мало того, что играла превосходно, так ещё и пела не хуже вокалистки оригинала. Ни акцента, ни промазанных нот, к тому же идеально подходил голос, тонкий, но немного прокуренный. В моей пьяной голове песня про роковую женщину сразу слилась с образом самой пианистки: «Неужто она тоже такая?» — и сопоставление породило небывалую интригу. Дальше девушка играла каверы на рок и популярные песни прошлых десятилетий, иногда всё же подсматривая в ноты. Её исполнение не шло ни в какое сравнение с концертом, на который я попал ранее; прекрасное, в десять раз лучше. Я потерял чувство времени и не заметил, когда закончилась собственная программа синеволосой, и начались пожелания посетителей. Я тоже хотел попросить сыграть что-нибудь, но так и не осмелился. Меня снова преследовало состояние, когда выпил то-ли недостаточно, то-ли чересчур много — и безусловно хотелось ещё. На сей раз бармен не отговаривал, а просто налил четвёртый стакан.       — Только не пей быстро. Лучше посмакуй.       Глоток придал уверенности, и я понял: пора действовать. Схватив стакан, я выдвинулся поближе к сцене. Пару раз врезался в чьи-то туфли, сел недалеко от пианистки и стал слушать. Играла хорошо, но какую-то дрянь. Три пьяницы в углу качались в такт песне, один мужчинка стоял прямо серед сценой и подпевал банальными до ужаса строчками про любовь. Когда девушка закончила, он поблагодарил её поклоном и ушёл. Я тут же подорвался с места и, обогнав барышню с выжженным блондом, заказал:       — «People Are Strange»! — и просунул банкноту в 500 иен.       Пианистка взяла купюру, кивнула — как мне показалось, на её лице промелькнул довольный оттеночек, — и ударила по клавишам. Песню девушка отыграла ещё изумительнее прежних. Музыкантша будто сама была автором строк и мелодии: настолько живо они звучали под её началом. В женском исполнении песня обретала другой окрас, где оптимистичность вокала контрастировала с депрессивностью текста и минорными нотами, в отличие от оригинала с сугубо-меланхоличным настроем. Я посмотрел в кошелёк: там валялось две купюры по тысяче. Сердце приказало отдать их пианистке, но тут проснулся мозг и остановил меня. Оставаясь под впечатлением от исполнения, я допивал виски и смотрел на сцену без особого внимания. Настолько, что когда девушка спустилась в зал и подсела ко мне, я этого даже не заметил.       — Виски, значит, пьём?       Я аж встрепенулся.       — Господи, зачем так людей пугать!       Девушка хихикнула, её карие глаза прошлись словно лезвием ножа вдоль моего тела и остановились на лице. Вострый подбородочек упал на замок из хрупких пальцев.       — Извини, — и губы слиплись в молчании.       — Красиво играешь. Нет, правда, красиво. Я хотел дать больше денег, но…       — Брось, я же не только ради денег играю. Хорошие песни я могу хоть за бесплатно играть.       — Так это что, ты вернешь мои пятьсот?       Она рассмеялась.       — Не-а, назад дороги нет, — всмотрелась в мой стакан. — У тебя там много ещё?       — Половина есть.       — Значит, пойду возьму себе коктейль.       Пианистка уже привстала, как вдруг мой пьяный мозг дал импульс:       — Стой! Давай лучше я заплачу.       Она довольно села обратно.       — Возьми «Дайкири», пожалуйста.       Бармен скрыл от меня свой взгляд, но не смог спрятать многозначительную улыбку. Я отказался брать у него сдачу с тысячи, и когда вернулся за столик, девушка сидела в той же позе. Пианистка аккуратно взяла бокал с «Дайкири» и сделала глоточек:       — И часто ты покупаешь коктейли девушкам, даже не зная их имени?       — Всякое бывает.       — И что, даже не интересно, как меня зовут? — какой же, Боже, у неё был острый взгляд.       — Ты же всё равно не скажешь, если спрошу. По глазам вижу.       — Но ты можешь угадать, — игриво отхлебнула коктейля. — Даю ровно три попытки.       После трёх с половиной стаканов виски голова не тратила много времени на размышления:       — Мэрилин.       — Как Монро, что-ли? — вновь хихикнула. — Нет, но я сочту это за комплимент.       — Тогда Мерил. Как Мерил Стрип.       — Кошмар, она же страшненькая.       — Неправда, в «Манхэттене» она очень даже красивая.       К третьей попытке я попробовал привести мысли хоть в какой-то порядок. Пианистка, не убавляя градус игривости, решила помочь:       — Ладно, вот тебе подсказка. Ты смотрел фильм «Лев зимой»? Сегодня как раз крутили, про Алиенору Аквитанскую.       Как же судьба любила пичкать мою жизнь совпадениями:       — Смотрел.       — А актрису помнишь как зовут?       — Кэтрин Хепбёрн, — и спустя секунд пять её выжидающего взгляда меня осенило: — Кэтрин!       — Ха-ха, молодец. Представляешь, ты первый в Японии, кто в принципе знает про Кэтрин Хепбёрн.       — Как это? Она же, наверное, популярнее Рейгана!       — Тут ты загнул, но да — в Америке популярная. А тут её не знает никто, молодёжь так точно, — она достала пачку толстенных «Кэмел» и закурила.       — Так ты, значит, из Америки?       — Ага, из Бостона. Каким-то чудом занесло в Токио, живу тут уже третий год, — я не поверил, потому как её японский был слишком хорош. — Ты, я так понимаю, тоже из Америки?       — Ха, нет! Теперь твоя очередь угадывать.       Кэтрин глотнула «Дайкири» и всмотрелась в моё лицо.       — А ты скажи что-нибудь по-английски, и я тогда сразу отвечу, откуда ты.       — Что именно сказать?       Она призадумалась:       — These are unforeseen circumstances.       — Ты издеваешься? Я даже трезвым это не произнесу.       — Ну попробуй, — и её глазки укололи насмешкой.       — Зис ар… Анфорсин сёкам… кан, — я не успел договорить, как Кэтрин залилась смехом.       — Всё, всё! Хватит! — выдохнула и успокоилась: — Ты русский или поляк.       — Русский, да, — с явным стыдом в голосе.       — Ну и ну. Выглядит как какая-то шутка: русский и американка познакомились в японском баре.       — Ага. И пьют шотландский виски и кубинский коктейль под сопровождение, — я прислушался к снова игравшему радио, — англичанина Элтона Джона.       — В интересное время живём, — и стрельнула дымом мне в лицо. — Зовут тебя, кстати, как? Или тоже угадывать прикажешь?       — Николай. Ник, если по-вашему.       — Николай, Николай, Николай, — она призадумалась. — А что оно значит?       — В смысле?       — Любое имя что-то значит. Кэтрин, например, это по-гречески «чистая».       — А я думал, красивая.       — Ну-ну, не сходи с темы, — выяснилось, что её всё таки можно было вогнать в краску.       — Не знаю. Если судить по мне — то «алкоголик» и «ленивец».       — Так и чувствуется творческая личность, — «Дайкири» в её бокале уже кончался.       — Шутки шутками, а я и правда творческий. Если бас-гитару можно считать за инструмент.        — Ну вот, а ты сразу — «алкоголик» и «ленивец». Люди принимают эти качества, только когда уточняешь, что ты творец.       — Я запомню.       Кэтрин ушла в дамскую комнату, и я остался наедине с выпивкой. Последний глоток виски пронёсся по пищеводу без лишней суеты. Я достал пачку, но когда увидел там единственную сигарету, решил оставить сиротку в покое. В зале стало заметно меньше людей. Я обыскал четыре стены в поисках часов, но так и не нашёл их. Перед тем как вернуться ко мне, Кэтрин завернула в подсобку, там обратно надела джинсы и отдала ключ бармену. Мы чуть посидели молча, она допила «Дайкири».       — Ник, там, кажется, дождь собирается, а у меня зонтика нет.       — Пройтись с тобой?       Дождём, правда, и не пахло. Тучи совсем рассеялись, и над нами горели одинокие звёздочки. Кэтрин посреди дороги ухватила меня под локоть. От неё веяло теплом и лёгкими духами с цитрусом. Думаю, спутница ждала от меня ответных действий, но мои мысли всецело заняли попытки угадать, сколько ей лет. Кэтрин принадлежала к тому типу девушек, что выглядели одновременно и на четырнадцать, и на двадцать пять. «Значит, где-то шестнадцать или семнадцать. А может, девятнадцать?» Когда мы подошли к её дому, многоэтажке с синенькими стенами, повисло неловкое молчание. Кэтрин смотрела мне в глаза, опять ожидая чего-то, но я лишь торопливо выдал:       — Спасибо за вечер. Пока, — и развернулся.       Благо, она поняла, что с меня пьяного толку мало.       — Стой! Ник, у тебя ручка есть?       Я обернулся, нащупал в одном из карманов ручку и дал Кэтрин. Та достала пачку «Кэмела», накарябала свой номер на сигарете, поцеловала фильтр, хихикнула и вручила её мне:       — Только не скури!       Я долго петлял по веткам метро, прежде чем доехал домой. Всю дорогу глаза рассматривали сигарету с маркой верблюда, и при виде помады на фильтре замирало сердце. Я положил папиросу рядом с телефоном и тотчас грохнулся спать. Утром Майкл быстро извинился за вчерашнее. То тут, то там его шея темнела синячками.       — Не парься, я всё понимаю. Скажи мне лучше, Майкл, вот что. Ты знаешь, кто такая Кэтрин Хепбёрн?       — Конечно, кто ж её не знает?       — А вот я вчера познакомился с американкой…